Пиратские страдания

      Сизые, кудрявые тучи наползают клубящимися кольцами табачного дыма на качающийся, растревоженный горизонт, так и рискующий расплескаться с края света. Изредка, словно оружейным залпом освещаются мрачные небеса исполинскими молниями, усиливая дождь, что тяжелыми, крупными каплями наполняет ревущее зверем море, отбивая похоронный, гулкий ритм. Ветер воет, стонет и плачет, он рвет паруса и сбивает с ног, в желании одном лишь – накормить изголодавшуюся пучину. И ореховой скорлупкой, чаячьим пером трепещет меж пенных, жестоких волн кукольный кораблик, не сдающийся пред гневом стихии. А шторм все усиливается. И валы поднимаются, бросая крошечную бригантину меж собой в немилосердной игре, и подглядывает за ними луна меж пожирающими море тучами, и смеется редкими проблесками звезд, сокрытых в аспидном небе.       Корабль трясет. Его толкает, волны заливаются на палубу и сбивают пиратов с ног, шквал меняет стороны света и встряхивает стрелки компасов – и каждую секунду, каждое мгновение кажется, что судно сдастся. Что своим следующим креном зачерпнет слишком много воды, что треснет грот-мачта, не выдержав бьющего во все еще поднятые паруса ветра, что сломается перо руля, лопнут веревки и прибавится к призракам погибших моряков еще дюжина. Но Стид не экономил фамильных денег на постройке «Мести», сделана она на славу и выдерживает полуночный шторм. В отличие от команды, что просыпавшимся горохом катается по палубе, обнимает фальшборт, цепляется за ванты и искренне не понимает, как они все еще живы.       Плохое, очень плохое капитаны выбрали время для трогательной дуэли. И даже Иззи, в перерывах между рвотными позывами пытающийся следить за ходом битвы, солидарен с всеобщей, невысказанной мыслью.       Это сражение затягивается. Кому, как ни Хэндсу знать, как быстро умеет Черная Борода расправляться с врагами в ближнем бою – ему нет и не было равных во владении шпагами, саблями, кинжалами, вилками для улиток и прочими холодными орудиями, но сейчас… Он медлит. О, он мог бы убить Боннета в одно мгновение, никто бы даже не заметил этот момент, не успел бы увидеть, уследить за неуловимым взмахом руки. Было столько возможностей! Ведь как бы воскресший Джентельмен-пират ни старался держать планку, как бы отчаянно ни вспоминал уроки, даваемые самим же Тичем, как бы ни хитрил и ни тянул время, он был в разы слабее. Опыт, сила и ярость – все на стороне Черной Бороды. Так почему же Боннет все еще жив?! Отчего капитан, снова пнувший этого подонка в живот, не добивает, отчего он, завладев атакой вновь, не доводит до конца, отчего едва мазнув клинком и порезав ублюдку руку, он останавливается? И ладно бы он просто медлил, морской черт с ним, но он подставляется. Каждый раз и в каждый взмах Боннетовской шпаги, он дает тому шанс, открывается, прикрывает глаза, отступает. Но белобрысый говнюк, конечно, даже не пытается его убить, не пытается идти в атаку, едва ли он эти шансы замечает, он не сражается, нет, он тренируется, учится, защищается – но не бьется насмерть. И это бесит. Играющий с крысой лев щадить ее не будет. Так почему Тич щадит? Иззи не знает, Иззи хуево и его выворачивает наизнанку от хреновой качки, он едва успевает найти опору на скользкой палубе, как его снова сбивает с ног удар волн о корпус «Мести», и он слабовольно проклинает Эдварда за то, что тот решил вершить свое возмездие в такую ебучую погоду. Еще и так долго.       По правде говоря, Стид и сам не знает, почему он до сих пор жив. Он сдает позиции – гордо, браво и держа шпагу до последнего, но сдает, и это очевидно всем, а его собственная команда от предчувствия скорого проигрыша уже даже не смотрит, закрывая глаза руками и толкаясь, перекрикивая ветер и, кажется, делая ставки. В какие-то моменты, когда затихает на мгновения шквал и собираются с новыми силами волны, сражение их начинает напоминать тренировочный бой, также неизменно вдвоем и также неизменно под луной. Вот только если раньше неумение Боннета отражалось, максимум, в игривом шлепке шпагой по заднице, то теперь вся его рубашка изрезана, а сам он покрыт кровью. Тич не прощает ему мелких ошибок, он продолжает наступать, даже когда Боннет поскальзывается, теряет опору, когда дождь ослепляет глаза или слабеет раненное плечо. И он ранит его. Впрочем, ранит не сильно. И все же каждый раз, как клинок прорезает кожу сдавленно вскрикивающего Боннета, что-то в глазах Тича надламывается. Шпага в его руке вздрагивает, а яростные атаки прекращаются на доли секунд. Возможно, проигнорируй Стид боль, неудобства ходящей ходуном палубы и приглядись внимательнее, он бы увидел, как вздрагивает от его вскриков Черная Борода, как изламываются его брови и как борются в черном взгляде, лишившемся блеска, две его диаметральные сути.       Но каждый раз побеждает та, чьи очи есть угли костра, за пламенем которого шевелятся темные щупальца. И погибает в муках Эдвард Тич в нутре разъяренного Кракена.       Очередной толчок корабля сбивает хлест лезвий и оба капитана едва не падают, хватаясь, кто за что. Шквальный ветер смеется над ними, трепля черные, нет, серые, солено-перечные и золотые пряди, стирает всплесками дождя кровавые разводы моряцкой рубашки и грязный уголь на смуглом лице.       – Капитан! – кричит едва слышно в реве волн кто-то из его ребят, вроде бы Олу, и Стид измождено выпрямляется, вновь поднимая шпагу.       Он понимает, что они напуганы, и ему жаль, но он – в чистом, не прекращающемся животном ужасе, в разжигающей силы злости и в обиде, и он не знает, что ему делать. Не до них.       – Капитан! – теперь кричит Швед, кажется с другой стороны, и мужчина возмущенно оглядывается, пытаясь углядеть средь разбежавшейся команды зовущих.       – Я немного занят, парни!       – Вам помочь?!!       – Нет! Не смейте влезать, никто, это только наше с Эдом дело!       – Да плевать! Мы утонем нахер, кэп!!! Что нам делать?!       А это явно Пит. Его ни с кем не перепутаешь.       – Ну так опускайте паруса, якорь, сами ведь знаете..!       – Боннет… – рычит Черная Борода, уже вставший на изготовку; и вот опять он предупреждает, окликивает, не пользуясь возможностью легкой атаки.       – Да, прости, – Стид скидывает мокрые пряди со лба, морщась от зудящих, кровоточащих царапин, и снова поднимает шпагу, выдыхая. – Сдавайся, Эд!       Черная Борода яростно, презрительно фыркает, и снова бросается в атаку – Стид с трудом отбивает подсечку и отскакивает, стреляя взглядом по сторонам. Надо что-то срочно решать, а то они затонут все вместе с кораблем, решат свою дуэль посмертной ничьей и встретятся с настоящим кракеном. Что же делать... Справа по борту поднимается новая волна, под ногами катаются выпавшие из мешка ядра, а на грота-штаге висят обрубленные веревки – смекнув, Боннет ловко оббегает мачту, подныривая под обвисший, трепаемый ветром мокрый парус, и цепляется за крамбол. Тич за ним, под ноги не глядя – и предсказуемо зацепляется ботинком за ядро, теряет равновесие, и ударившая «Месть» спустя секунду волна сбивает того с ног, как стреноженного пса. Мокрое дерево врезается под челюсть и шпага со звоном откатывается. Понадеявшись, что Эдварду было не очень больно, придерживающий раненное плечо Боннет сдергивает болтающуюся веревку и, вдохновленный отличной идеей, торопливо садится на временно обезоруженного Черную Бороду, неумело, но старательно начиная того связывать. А тот… словно и не сопротивляется. Кракен приглушен, он слабеет, видя страдания Стида, ведь он все еще его любит, любит до смерти собственной и гибели всего проклятого мира, и сердце снова содрогается в лихорадке. Тич просто смотрит пред собой яростным, потухшим взором, лежа на животе, прокусывает кровящие губы и ждет, терпит, не желая вставать, не желая ничего, кроме прекращения этих невыносимых чувств. Он мог бы встать, Стид не тяжелый, давит не сильно – но… Во имя чего? Он не может его убить. Убив Боннета – он убьет самого себя. Нет, хуже, он куда менее ценен, чем Стид, как бы ни была сильна обида, его жизнь не стоит и частички души этого мужчины. Нет… Это тяжелее, чем казалось. Сражаться с тем, кого так бессильно, так болезненно любишь, невозможно.       Иззи вытаращивает глаза на столь позорный, столь бесхребетный исход, обнимая перила фальшборта, и начинает мучительное продвижение ближе – он должен помочь. Спасти. Боннет опять запустил пальцы капитану в грудную клетку, опять сжал гортань, опять втоптал под каблуки. Нет. Все так не кончится. Он спасет своего Черную Бороду, он…       Встретится с нависшим над ним Крошкой Джоном, посланным взявшим командование Олуванде к грот-мачте.       – Только посмей притронуться… – шипит, сразу вздыбив шерсть Хэндс, пытаясь нашарить непослушными руками кинжал, но очередной толчок корабля и перед глазами плывет, а желудок спазматично сжимается, сгибая все тело пополам.       Разумеется, Крошка Джон вежливо и чуть-чуть брезгливо ждет, пока тот проблюется, а потом закидывает сраженного морской болезнью старпома на плечо и уносит, как было приказано, куда подальше. Из последних сил позеленевший Иззи поднимает голову, яростно следит за тем, как до нелепейшего внимательно завязывает едва держащийся прямо Боннет бантик на веревке, и кричит, срывая и без того сиплую вечно глотку:       – УБЕЙ ЕГО УЖЕ, КРАКЕН! НЕ ДАЙ ЕМУ СНОВА ПОБЕДИТЬ!       И не знает ни имеющий столько власти над яростью капитана Хэндс, ни сжавший до скрежета зубов челюсти, прекрасно все услышавший пират, кого тот имел в виду. Стида Боннета? Или Эдварда Тича? Но, глядя на то, как резко скидывает с себя вернувшегося из мертвых предателя Черная Борода, выхватив из ботинка кинжал, обретает второе дыхание и сам Иззи, с шипением лягнувший ойкнувшего матроса и свалившийся с того, как тюк зерна. Все так не кончится. И нависает теперь Кракен над Боннетом, отбросив его шпагу, прижав дрожащее острие к мокрой от дождя шее, и ликует Иззи, наводя дуло пушки на попятившегося Крошку Джона.       – ДАВАЙ ЖЕ! – снова рявкает Хэндс, коротко сводя взгляд на капитана, и тот не торопится, блядь, он опять медлит. – Он тебя предал! Втоптал в грязь! Покажи ему настоящего себя, блядь!       Стид чувствует, как после каждого слова Иззи, кинжал врезается в его кожу чуть глубже. А черные, полные беспросветной тьмы глаза Тича зажигаются угольным огнем. Сколько же ярости… Вот же бессовестный Хэндс, он просил не вмешиваться! Почему Эд так на него реагирует? Когда он вообще начал прислушиваться к своему старпому, предавшему их, между прочим, куда как раньше.       – Прощай, Боннет, – шепчет Кракен, и ни капли сожаления в сухом, презренном голосе.       Нутро Стида сжимается, зрачки уменьшаются, но он все равно поднимает руку, минуя пустивший по горлу кровь кинжал – он прикасается к скуле оскаленного морского чудовища и вытирает эту тьму под глазами, размазанную дождем и солью. Он не плачет. Глаза его сухи даже посреди такого ливня. Кракен дергается от прикосновения и это ранит, ранит так, что вся страсть к сражению сразу же оборачивается поникшим, горьким смирением. Неужели Эдвард и в правду сгинул?..       И Стиду ведь не победить. С Хэндсом-то с трудом справился, а с легендарным Черной Бородой? Он не сможет убить его, даже если Тич лично приставит его клинок к своей груди. Это обреченный, бессмысленный бой, затеянный лишь ради мести. Которой не суждено свершиться. И нет смысла в поиске прощения – все уже предрешено. Но как же больно, что Эдвард так и не узнает, что все случившееся – нелепая случайность, открывшая Стиду глаза. Он ведь никогда не хотел оставлять и уж точно не хотел предавать своего со-капитана.       Он даже надеялся все-таки отправиться с ним в Китай.       – Мне очень жаль, Эд, – также тихо шепчет в ответ Стид, и в безмолвном звоне пробегается по Тичу последняя трещина, дрожью отдавшаяся в кончиках пальцев и в поджатых губах. – Прошу только… Отпусти моих ребят. Они не виновны в моих грехах.       Кракен щурится – ему плевать на команду. Он их отпустит. Стид закрывает глаза и вздыхает.       – Прощай, друг мой…       – Капитан!       Голос Джим. Стид распахивает только-только закрывшиеся глаза как раз в тот момент, как по палубе с тихим скрежетом проскальзывает брошенный в его сторону нож – он стукается прямо о его левое бедро, в считанных сантиметрах от свободно лежащей руки. И он хватается за нож.       Иззи, удерживаемый трехсот-фунтовым матросом, обреченно смотрит на то, как хватается Боннет за свой последний шанс. Спасая себя. Спасая команду. Иззи смотрит, как Боннет вскидывает кинжал и глубоко вонзает лезвие прямо под челюсть его капитану, как расширяются глаза его Черной Бороды и как откидывает тот голову с булькающим, мучительным хрипом, роняя оружие. Как сбрасывает Боннет содрогающегося предсмертно пирата с себя и наклоняется к тому, истерично обнимая за плечи, ведь он не может иначе, он не безжалостный убийца. Иззи смотрит, как умирает величайший пират семи морей на коленях у влюбившего и погубившего его мужчины, как любовно, бережно гладит Боннет смуглое лицо, кривящееся в судорожной боли, и как толчками изливается из раны кровь. И Боннету жаль, его сердце рвется, он тоже любил, но иначе никак, он вынужден был убить сошедшего с ума возлюбленного, это милосердно, пираты так вечно делают, и Стид шепчет неотрывно глядящему на него Черной Бороде что-то ласковое, он целует того в лоб и плачет, извиняясь. И Иззи видит, что его капитан счастлив, даже охваченный тихой агонией, он счастлив, и он дрожащее улыбается своему джентельмену.       Иззи смотрит, как умирает Черная Борода. Или Черная Борода умер уже давно?       Попадет ли он в собачий, Боннетовский рай?       Иззи зажмуривает глаза, не в силах видеть, как погибает его Эдвард. И он не видит. Не видит, что Боннет переворачивает кинжал и бьет Тича рукоятью в висок, не видит, что у его капитана мир меркнет перед глазами на мгновение и Стид успевает его скинуть. Не видит, что тот отползает и тут же поднимается на ноги, потирая порезанную кожу шеи, даже не пытаясь прикончить рухнувшего пирата. И Иззи не видит, что выскочившая дикой лисицей из трюма Джим совсем не рвется в бой, но кидается к засмеявшемуся от счастья Олуванде, не видит, что выскальзывает за ней следом бледный, нездоровый Люциус, едва не заставивший упасть от переизбытка чувств Черного Пита в обморок. Он не видит. А вот Стид видит, и видит отлично.       «Люци! Боже храни Короля, ты жив!»       «Джим! Люциус! Парни, они тут!»       «А я так и знал, что Эд никого не убивал.»       «Люци, аха-ха, иди сюда!»       «У тебя новый стиль, Джим? Ай!»       Стид тяжело дышит, стоя посреди заливаемой дождем, раскачивающейся палубы, и с уставшей, столь облегченной и искренней улыбкой наблюдает за тем, как воссоединяется его команда. Как они обнимаются, целуются, поднимают кашляющего, зудящего Люциуса на руках, там даже Фэнг есть, и Джим тоже там, треплет волосы смеющимся парням и щурится. Сердце радуется, рвется из груди. Если бы не дуэль, он бы пошел к ним, разделил бы счастье. О Господи. Они живы. Они в порядке. Его ребята в безопасности – Эд с ними ничего не делал. А если и делал, то вон, нарядил в кожу и растрепал волосы, но не убил, и это главное, они живы, а Эд просто врал, кичился, отталкивал его. Стид дурак и поверил. Вот идиот. Эдвард никогда бы не убил никого из его команды. Как он мог в это поверить…       Иззи открывает глаза и смаргивает.       Подняв руку, Боннет с изможденной улыбкой машет оглянувшейся Джим. Та чуть морщится, глядя на изрезанного, едва стоящего на ногах капитана, но все же машет в ответ, неодобрительно качая головой. А потом вдруг резко серьезнеет, бледнеет, бросаясь вперед.       Не успевает. Шпага входит в спину сзади, проклятье, справа, пронзая выгнувшегося, раскрывшего рот в немом крике Стида насквозь. Он падает на колени, забывая, как дышать, и, кажется, впервые за всю жизнь чувствует свою печень, или почку, изливающуюся кровью. Радость встречи в команде тут же проходит и все в страхе замолкают, наблюдая за ужасающей сценой. Эдвард, упершись ногой меж лопаток Боннета, резко вытаскивает шпагу – и это намного больнее.       – Аггхх! – Стид вскрикивает, почти упав, но успевает выставить руку перед собой и упереться в палубу, - мвххх… О боже милостивый..! Грххх...       Ботинок Черной Бороды грубо его толкает, переворачивая, и Боннет падает на спину, сжимая руками рану на животе. Тич стоит над ним, волосы его мокрые прилипают ко лбу, к скулам и губам, вьются, осьминожьи щупальца, угольные следы размазаны по всему лицу, вязкий дым и пылающий взгляд, из виска тонко струится кровь. Ох, кажется, он слишком сильно его ударил…       – Мы не закончили, Боннет, – шепчет Кракен, и голос его дрожит, он смотрит мимо Стида, не в силах выдержать искривленное болью лицо, – поднимай шпагу и дерись.       Шпага, подброшенная также пинком, звонко приземляется рядом с морщащимся Боннетом.       – Эд… Гххх… Со всем уважением – но ты меня только что проткнул! Агхх..!       – Раньше тебе это не мешало, – отстранено шелестит удалившийся голос, когда Тич отходит на пару шагов, дожидаясь.       Он бросает презрительный взгляд на команду – и не дрожат пред очами его лишь трое. Олу рядом с Джим всегда храбрится. Но Люциус… Как он вообще здесь оказался? Что-то глубоко внутри сгнивающего сердца Кракена тихо откликается, увидев парнишку на своих двоих – и это что-то сейчас душит его и давит, не прощая тот подлый, серьезный удар. Он хотел попасть Стиду в левую часть – но определение сторон, также как и письмо, не его сила. И сейчас и без того пульсирующая вина грызет его попеременно со страхом, уничтожая изнутри. В нем осталось так мало сил… Ему хочется опустить руки. Упасть на колени. Кракен так слаб пред ликом Боннета. Потому они должны это закончить. Эдвард должен умереть – так или иначе.       Стид встает – о такой внутренней силе и упрямстве не подозревал даже он сам, что уж говорить про присвистнувшего Ивана. Он тяжело дышит, одной рукой зажимая рану, а другой держа опущенную, дрожащую в пальцах шпагу – Джим пересекается с капитаном глазами и Боннет знает, что ему стоит лишь кивнуть. Лишь моргнуть. Она бросится за него убивать. И не только она. Сердце его трепещет. И горько плачет, ведь стоит напротив Эдвард, который все еще там, в том уж никаких сомнений, и как же он изломан, как же травмирован тем безмозглым, необдуманным побегом. И вот вернувшись, что он делает? Извиняется, кается? Нет, он становится в равные и сражается, словно горе, которое Эд причинил ему, равнозначно разбитому сердцу. Идиот… Как же Стид перед ним виноват.       Черная Борода показательно встает в стойку, поднимая оружие – но Боннет не реагирует. Он вертит шпагу в руке, болезненно морщась, и качает головой.       – Все, Эд. Мхх… Хватит.       Тич моргает, оскаливаясь. Он делает угрожающий шаг вперед, упирается кончиком клинка в тяжело вздымающуюся грудь белокурого пирата. И не видит и намека на прежний запал во взгляде.       – Сражайся, Боннет. Или умри.       Тот вздыхает, бесцветно усмехаясь, и роняет шпагу, чуть шатнувшись – тоже самое нечто внутри Тича, что скручивает ему гортань, почти дергается подхватить с трудом стоящего на ногах Стида. Но он сдерживается. Стид не падает.       – Нет, Эд. Я не буду с тобой больше сражаться. Кххах… Люциус жив – мне не за кого мстить.       – Люциус тут не причем. Дело было не в нем.       – А в чем, Эд? Нет, я… Не буду драться. Итак… Гхх.. Много боли тебе причинил.       Черная Борода моргает снова, все вокруг него осыпается и ходящая ходуном, так привычная морскому шагу палуба становится зыбучими песками. Почему он сдается? Смирился? Решил умереть? Нет уж, он не умрет так просто. Он не может сдаться. Он… Он просто устал драться? Конечно, он ведь все еще новичок.       – Хмф, – Тич фыркает, резко опуская шпагу, и выхватывает вместо той пушку, грубо подкидывая Стиду челюсть дулом. – Тогда кто первый пристрелит.       Боннет снова горько усмехается, словно все происходящее – затянувшаяся театральная пьеса, а ему уже хочется сбросить роль. Черная Борода и не заметил, когда взгляд Стида успел измениться. Когда из нервничающего, решительно настроенного и сердитого, он стал таким… извиняющеся-ласковым? Куда делась его злость? Сражаться с тем, кто опустил оружие нельзя. Невозможно. Это не битва. Это казнь.       – Эд, послушай… Я не буду с тобой сражаться. Я не могу. Если ты… Кхах, если ты считаешь, что я заслуживаю смерти – я… Не буду препятствовать. Если это снова сделает тебя счастливым, мой друг.       «Замолчи…»       Взгляд Черной Бороды соскальзывает в сторону, губы его бледнеют и сжимаются в тонкую линию, упертое под челюсть Стида дуло пистолета вжимается крепче.       – Я никогда не хотел причинять тебе боли.       «Замолчи, замолчи…»       – Я не смею просить о прощении, но… Знай, что мне безумно жаль, Эд.       – Лжешь, – тихо, сипло выдавливает сквозь зубы Черная Борода, но все в груди его взвывает от слов Боннета.       А тот лишь улыбается, будто то, что сказал Тич – такая невинная, детская глупость, что ее и опровергать нет смысла. И лицо Стида бледное-бледное, как он еще держится на ногах? Тич беспокоится, и от беспокойства этого гнев его лишь разгорается сильнее. Нет. Все должно быть иначе. Стид его бросил. Предал. Он влюбил его в себя, водил за нос столько дней, недель, как глупого мальчишку, он откопал из пепла Эдварда и заставил, сука, поверить, что им можно быть. Что необязательно бить хлыстом по яйцам или резать людям пальцы, чтобы веселиться, необязательно быть жестоким, чтобы быть интересным, необязательно убивать, чтобы выживать самому. Необязательно быть Черной Бородой, легендарным, непобедимым пиратом, чтобы жить. Он показал, что Эдвард Тич может быть куда более смешным, творческим, умным и… любимым. Что он заслуживает роскошь. Что он не отцеубийца, не монстр, не слабак, полный бессмысленных эмоций и разрушительных чувств. Он, блядь, дал ему такую великую, такую светлую надежду, что захотелось по-настоящему наслаждаться каждым мгновением жизни.       А потом эту надежду отобрал.       Эдвард Тич не заслуживает ни роскоши, ни любви, ни слова. Он слабак и доверчивый, влюбленный идиот, брошенный на причале с полной идиотских мечтаний головой. А Стид, проклятье, он вообще хоть раз испытал к нему хоть что-нибудь? Тот поцелуй для него что-то значил вообще? Почему он ушел. Почему. Эта тень, эта тьма, что пряталась с детства за реберной клеткой Тича, никогда от него не уйдет. Единственное, что будет рядом, не предаст, не бросит, защитит. Кракен сильный. Безжалостный. Кракен бы не дал ему так исступленно, так искренне и так всепоглощающе утонуть, полюбить того, кому он совершенно не нужен – и сердце бы его не болело тогда с такой агонизирующей горечью. Жалок. Эдвард жалок. Он не заслуживает жить.       – Я не лгу, – в одно мгновение разбивает тихим, ласковым словом Стид бушующий ураган ярости в груди Тича.       Тот молчит. Эмоции опять душат, Боннет опять какой-то известной одной ему лишь магией развязывает язык. Нет. Они не должны разговаривать. Это бессмысленно. Иззи был прав, Стид умеет заговаривать зубы, он искусный лжец и манипулятор. Его нельзя слушать, нельзя…       С другой стороны, приговоренным на смертную казнь всегда дается последнее слово.       – Ты… ты меня бросил, Стид, – до последнего сжимая зубы и не желая отвечать, не желая поддаваться на эти чертовы чары, все же выдавливает Черная Борода, и сердце Боннета делает кульбит, наконец услышав свое имя. – У меня нет к тебе доверия. Ничего нет.       Слабая улыбка Боннета угасает – как же больно это слышать. Ком в горле сдавливает дыхание и Стид моргает, глядя вниз. Он… он не может и представить, какую боль причинил Эдварду тогда. Но последствия, господи, последствия той боли ужасающи – он был слеп так долго, не прислушивался к самому себе месяцами и не догадывался, что между ними происходило. Если бы он был умнее, если бы с самого начала Стид думал бы о ком-нибудь кроме себя…       – Прости, Эд. Я… Я не хотел, я просто испугался… Прости меня… Если бы мы просто могли попробовать с начала…       – ..Нет. Я не стану Эдвардом снова.       Сердце будто останавливается. Силы подводят. Кажется, еще мгновение, и Стид просто рухнет. Как же много крови из него вытекло, все горит огнем, все болит и воет, но то словно на задворках, как утихающие ныне молнии, освещающие грязные мазки туч далеко на горизонте. Дождь уже не бьет, не режет кожу, он моросит, и то ли случай, то ли фортуна, то ли Олуванде с командой вывели корабль из шторма. Впрочем, Стид не думает сейчас ни о чем из этого. Его голова полна обреченных мыслей. Он все похерил. Ни Эд, ни англичане, ни Иззи и ни Бадминтоны – а он. Он расколол врученное ему сердце надвое и не заметил даже. А сейчас смеет просить прощения. О боги. Зажмурившись и проглотив отчаянный поток извинений и оправданий, в которых нет никакого смысла, Стид хватается за талию Тича и резко притягивает того к себе. Он не вытирает слез, заструившихся по щекам, он и думать забыл про зажатый меж ними пистолет, он утыкается носом в шею Эда и сдавленно, беззвучно рыдает, сжимая того до хруста позвонков. Черная Борода напрягается, опустив низко брови, и губы его также дрожат, сердце пульсирует, кровоточа, и он замирает в одном вечном мгновении, почти забывая о злости.       И волосы Стида не пахнут больше сладким мылом, кожа его не так бархатиста, а шею колет многодневная щетина. Ничего не как раньше.       – Тебе… Не нужно быть Эдвардом, – выдавливает горячим, дрожащим дыханием Стид не желая сдаваться, борясь до последнего, и Тич чувствует, как пропитывается его рубаха кровью Боннета.       А ведь он может сейчас умереть.       Мысль эта опрокидывает всю суть Кракена и выворачивает наизнанку. Если он умрет, то… О какой мести вообще будет идти речь. Та сводка в газете станет реальной. Нет, нет, лучше эта злость, лучше обида, чем то полное… ничего. Пожирающая, неохватная пустота потери. Он не должен умирать.       «Что я наделал…»       – Стид… – Эд чуть отстраняется, глядя в лицо белокурого пирата, и сердце его падает.       Он бледен, как смерть. Проклятье. Что он наделал. Он не хотел убивать его. Нет.       – Знаешь, Эд… Я и Черную Бороду любил… – едва различимо шепчет Боннет, и глаза Тича неверяще фиксируются на том.       «Любил?..»       Он не замечает, что Стид постепенно виснет на нем все сильнее и сильнее.       – Тихо, – дрожаще шепчет Эдвард, придерживая любующегося им, не сводящего и на мгновение взгляда мужчину, – ты истекаешь кровью. Молчи. ФЭНГ! ИЗЗИ! СЮДА, КТО НИБУДЬ!       – Если Кракен… Мхмм… часть тебя, Эд… – Стид упрямо, но так слабо-слабо тянет отвернувшего голову Тича обратно, и заглядывает тому в глаза, зная, что, возможно, это последний его шанс на такие слова, – то мне плевать, что будет дальше… Если оно будет… Главное, чтобы там был ты. Гхх… Любой ты.       Черную Бороду трясет. Он держит осевшего Боннета, вглядываясь тому в лицо, и отчаянно сдерживается – он слышит. Он все слышит и слова эти сдирают с него кожу. Как он… смеет говорить, что полюбит Кракена. Нет, это другое, он не знает, о чем говорит. Дурак, полный идиот. Ему нельзя умирать. Проклятье. Нет. Опять это чувство. Надежда. Чертова, ненавистная, несущая такую разрушительную боль надежда – как зардевшийся на черном, штормовом горизонте маяк. У них есть шанс? У Эдварда есть шанс? Может… Стид и не предавал его? Он ведь его любил, да?       Любил.       Подбежавшие Фэнг и Джим встречаются с Черной Бородой глазами, осекаясь, боясь подходить ближе, но в мгновение одно видят Эдварда – живого, полного эмоций, страхов и чувств Эдварда. Слезы текут у того по скулам, руки его дрожат и сам он будто задыхается, обнимая Стида. Кракена нет. Сгинул. И это чертово облегчение. Они, тут же сорвавшись с места, аккуратно помогают Тичу положить Боннета на палубу и Джим тут же окрикивает Таракана, к ним торопится Олу, ковыляет замученный Иззи – и все снова одна команда. Никто не шугается склонившегося над капитаном Черную Бороду, никто не ждет приказа, все хотят помочь. Стид вяло следит глазами за мелькающими лицами и улыбается, позволив себе слабовольную, изнуренную надежду: может, они сплотятся хотя бы из-за его смерти? Конечно, хотелось бы выжить, но он подарил свою жизнь Эдварду также, как тот подарил ему сердце.       Не ему решать.       «Капитан!»       «Плохо дело, кровь-то у каптна там, де быть не должна…»       «Его надо отнести в каюты, здесь дождь!»       «Нет времени…»       – Стид… – голос более яркий, менее гулкий заполняет голову отключающегося мужчины, с трудом приоткрывшего глаза. – Только попробуй, блядь, мне тут умереть…       Темное пятно над ним ругается, кажется, оно плачет, и Стид усмехается, сжимая чью-то руку, отчего-то держащую его собственную.       – Эй… передашь, пожалуйста, Эду кое-что, мм…       Темное пятно склоняется ближе и голоса вокруг снова становятся гулкими, призрачными, придавленными толщей воды. Когда он… успел оказаться на дне моря?       – Передай… Что я люблю его, ладно?.. Я раньше этого никогда не говорил…       Пятно смывается бесконечной синевой воды, что подхватывает Стида под спину аки безвесную ракушку и уносит, обнимая теплым покоем безмятежности. Он с детства любил море… Оказаться в нем иначе, чем на корабле, тоже хорошо.       Жаль, только, что поцеловать Эдварда он не успел.