Змеи

Ляся не верила уже ни во что. Она вся была сгустком злобы на людей и обстоятельства, и от того, чтоб получить апперкот по лицу, её берегли только уменьшительно-ласкательные суффиксы. В глубинах души девушка берегла воспоминания о временах, когда в банде их было всего трое: она, её сильная девочка и Мышь. Тогда на их счету были только мелкие кражи, навара с которых едва хватало на оборудование и еду, но для счастья этого вполне хватало. Такой компанией они пережили и лечение Дарины от зависимости, и не один десяток неудачных отношений главаря, и её собственный выкидыш, после которого горячо любимая Ира несколько раз в прямом смысле снимала её с подоконника, дежурила сутками у постели с подгоревшей едой и вручную штопала рваные раны от пуль, под которые Гимнастка бросалась без жилета и надобности. После тех двух месяцев ада подруга стала центром мира, её личным солнцем. Это была (и есть) любовь высшего порядка — платоническая, не имевшая ничего общего с сексом. Ляся переживала каждое чужое расставание как персональный праздник, потому что мужчины были слишком слабыми для Иры, а женщины ту не интересовали — значит, девочка будет только её ещё какое-то время. Так тянулись года. В какой-то момент главарь начала, видимо, со скуки тащить в их семью всяких бездомных собак — пару лесб и бывшую военную, затем стала покушаться на дела покрупнее в попытке погасить дикую потребность в адреналине. Ляся не осуждала. Пришедших девок, трахавшихся во всеуслышание — да, но никак не подругу. И грызла себя изнутри пониманием, что их больше не двое (Мышь была такой серой, что её никто никогда не брал в расчёт) — теперь всегда рядом будет кто-то третий. Каждому нужно было место под ее солнцем — это доводило девушку до истерики. Иру видела только она. Это факт. Замечала каждый долгий выдох, лишние движения ресниц — именно она всегда протягивала текилу, хотя Змея ни разу о той не попросила, как ни разу и не отказалась. Это был мир только для них двоих, пусть заключённый в одной стопке и беззвучных кивках, случайных касаниях. Плечи дёрнулись в отвращении от мысли, что для кого-то её чувства — очевидные сигналы о скачущей стрелке ориентации. Для Оксаны и Алёны — уж точно. Поэтому с ними она об этом и не говорила. Да вообще не говорила. Потому что… зачем? Где-то в правой ноге встал на место сустав, Ляйсан довольно улыбнулась и продолжила растягивать затёкшие без прежних частых тренировок мышцы. Послезавтра им уезжать, а делать было решительно нечего. Вещи Ирочка собирала, как обычно, за двоих, потому что основной гардероб Гимнастки обитал именно в её квартире, что по неизвестным причинам всех устраивало. Осознание, что это дело — последнее, ломало девушке косточки в алфавитном порядке: она не сможет дальше одна. Даже если уедет в другую страну и сколотит семейный очаг, её слабое сердце уже почти десятилетие лежало в одних конкретных женских ладонях, без которых она отказывалась просыпаться, вставать с кровати и что-то делать со своей жизнью. Эта зависимость похуже героиновой, что была у Дарины — от неё лечение так и не нашли. Иногда, после второй бутылки вина, она лежала на своей узкой кровати, закинув ноги на пожелтевшую от времени стену, и мечтала, как раздобыла деньги, как сдала к чертям полиции всю их компашку, сгребла подругу в охапку и увезла в горы — жить в тишине и спокойствии, иногда забираясь в укромные ущелья, чтоб потешить голодающие без адреналина нервы. Ей бы только найти доллары как можно скорее, ей бы только избавиться от всех лишних и второстепенных. И тогда она снова будет счастлива, тогда сделает всё, чтоб то же чувствовала и Змея. Хотя какая же та Змея? Даже не Змéюшка. Она Солнце, Небо, Воздух, блядский Ангел! Звучно хрустнуло плечо, с фигурных губ Гимнастки слетел болезненный стон, высокий лоб сморщился. Это она из них всех гибкая, шипящая сквозь зубы и хладнокровная. Это её пригрели на мягкой женской груди. Именно она плевалась ядом в других девочек. Это она была настоящей змеёй. Ноги свело судорогами, Ляся чертыхнулась и подтянула колени к подбородку. До отъезда чуть больше суток, до конца их размеренной совместной жизни — пять дней с хвостиком. Нужно было что-то делать. Но не срывать же всю операцию ради того, чтоб побыть поблизости от Иры ещё какое-то время. Или… срывать? Девушка, не сворачивая шпагат, потянулась к телефону. Заранее знала, что пожалеет об этом звонке, но всё равно набрала нужный номер.

***

На очередной сбор в подвале она поехала только потому, что Ира позвонила лично. Ляся не стала спрашивать, что они снова должны обсудить и зачем там потребовалась она, отродясь не участвовавшая в «совещаниях», просто покорно кивнула родному голосу, будто жест могли увидеть, и выдвинулась в сторону уютного казанского метро. Старалась не думать, что со стороны выглядела не как примерная подчиненная, а как собачка, что бежала по первому зову хозяйки, потому что её девочка не позволила бы себе такое сравнение. Та вообще, видимо, не замечала всего дерьма, что в ней копилось, хотя знала её досконально, целиком. Это был единственный человек, перед которым она так открылась, и, понимая всё, кроме самого очевидного, та ни разу не дала повода пожалеть. Такая помешанная на своём отвращении к слабым, Ира видела в ней только силу. Да и в остальных тоже. Даже в моменты, когда каждая из девушек плакала на чужом плече, когда сама Ляйсан была разбита и мечтала о смерти, Змея собирала их всех в свой крепкий кулак и насильно тащила на себе. Она и правда была сильнее их всех, вместе взятых, но не смела никого в этом упрекать. Благодарность и восхищение смешивались в их душах в слепую веру — и вот тогда они становились непобедимы. Ира делала их сильными, сама того не замечая. Сырой, затхлый запах казался уже родным. И сегодня в нём было что-то ещё. Предвкушение? — Шампанское? — она скинула видавший виды бомбер прямо на пол, в остальную кучу одежды, и подошла к стойке. — Ага, — улыбнулась в ответ её девочка, с хлопком открывая бутылку. — Это, видимо, последний наш вечер вместе, дома. Почему бы не потусить немного, а? «Дома» застряло в лёгких. Пока остальные разбирали уже наполненные бокалы, весело гудя каждая о своём, Гимнастка пожирала тёплые карие глаза, стараясь взглядом передать единственную важную мысль «мой дом там, где есть ты» и вытягивая из шкафчика с посудой стопку совсем не для себя, снова без просьбы. Её плечи приобняли в коротком «знаю», и в помещении стало уютнее. Девушки болтали до рассвета. Дарина вспоминала их мелкие неудачи в самом начале, когда они пока не приросли друг к другу и не обратили слабые стороны в преимущества. Окс и Боевая, с молчаливого разрешения главной, снова устроили соревнования по стрельбе из пушек с глушителями. Садовница травила байки из «прошлой жизни» — о нелепых клиентах, проблемах гидропоники, с которым столкнулась в своём гараже, и ещё каком-то бреде. Сама Ляся только улыбалась чужим словам и доливала текилу подруге, на коленях которой разместила свои длинные ноги. Тело содрогалось от невесомых поглаживаний Ириных пальцев по бёдрам, в которых, само собой, не было интимности, но была вся нежность и дружеская любовь, о которых та в жизни бы не сказала вслух. Оно и не требовалось. Девушка тонула в расслабленной атмосфере и прикосновениях, совсем не замечая, что её уже порядком вело от выпитого. Ей было хорошо. И даже горькое предчувствие, что так, как сейчас, больше не будет, не омрачало мысли. В ту ночь она даже верила, что лучшее ещё впереди. — Родная, тебе хватит, — мягко шепнула под утро подруга в самое ухо, перенимая из пальцев полупустой бокал. — Давай вызову тебе такси? Осмелевший, поплывший мозг не фильтровал уже слова. Отчаянное «нет, нет, я не хочу отпускать тебя так рано» соскочило с языка само, в более нейтральной, как в тот момент показалось, формулировке: — Только если мы поедем к тебе. Домоюшки не хочется. — Девки, мы с Гимнасткой откланяемся. Впереди долгая дорога, нам всем не помешало бы проспаться. Под общий недовольный, пусть и смиренный, гундёж все обменялись объятиями, и они с любимой подругой вывалились на прохладную улицу. В ожидании такси Змея терпеливо придерживала её за талию, посмеиваясь. Ляся дрожала совсем не от холода. Даже не от выпитого, хотя глаза толком ни на чём не фокусировались, особенно в темноте, что сглаживала угловатый мир. Уже в машине она позволила себе прижаться к родной груди и поверить, что её не оставят. Что в ней нуждались точно также. Девушка не верила уже ни во что. Зато в свою Иру верила каждым растянутым сухожилием. И о большем просить у Всевышнего просто не смела.