Спасение души

- А к ужину пирог будет. Тот, мясной, надорский, как вы любите, дор Рикардо. - Спасибо, - Ричард улыбнулся, кажется, искренне порадовав такой реакцией добродушную кухарку. - А я пока спущусь перед ужином в сад, прогуляюсь немного. - И верно, по вечернему холодку самое то! - закивала Кончита. - Сейчас Хуана кликну, пусть вам поможет. - Не стоит, чтобы в сад выйти сил у меня достаточно! - Ричард явно смутился, но Кончита не обратила на его протест никакого внимания. В ответ на короткую фразу на кэннали, Хуан возник будто из воздуха. - Хуан, я сам, - впрочем, Ричард уже знал, что это бесполезно. - Мне соберано ясно сказал - если на вас хоть пылинка сядет... - домоправитель решительно протянул руку, и Ричарду оставалось только вздохнуть и послушно на нее опереться. Конечно, сил у него и правда прибавилось. Выйдя в сад, он уже не сидел всё время по скамейке - позволял себе побродить по садовым дорожкам, порой останавливаясь отдохнуть под персиковым или гранатовым деревом. Конечно, уставал, но так было проще. Стоило сесть на скамейку и немного задуматься - и в голову лезли мысли, не давали покоя, кололи, будто иглы. Здесь, в этом старом саду только бы наслаждаться весной, и Ричард сам не мог понять, что же мешает это делать, заставляет то и дело оглядываться по сторонам, вслушиваться, стараясь различить что-то еще за шелестом ветвей и птичьим щебетом. Шаги, знакомый певучий голос. Ждал их, прекрасно зная, что сад этими звуками не отзовется. Его хозяин сейчас далеко, в Олларии. Подумать только, всего неделя прошла, а Ричарду кажется, что и дом, и сад вдруг стали чрезмерно большими... И пустыми. Если подумать, сейчас самое время не думать ни о чём и просто наслаждаться жизнью. Силы понемногу возвращаются, пережитые мучения отодвигаются в памяти, становятся снами, и приходят далеко не каждую ночь. И даже то недавнее признание, что так ошеломило Ричарда, не требует немедленного ответа или решения. "У вас будет достаточно времени всё обдумать", - сказал Алва на прощание. Вот только думается почему-то совсем о другом. Алвы нет уже больше недели. Что же заставило его так спешно уехать в Олларию? Хотя, тут и думать нечего. Наверняка верного инквизитора вызвал кардинал Дорак. Но для чего? Поручить "спасать душу" нового несчастного? Или же строго допрашивать его самого? К примеру, о странной и внезапной смерти герцога Ричарда Окделла, так и не дождавшегося очищающего пламени костра? Как Алва объяснит всё это? Кого похоронил под его именем? И поверит ли кардинал его словам, какими бы они ни были? На этой мысли сердце всегда замирало. Если кардинал не поверит - у него достаточно средств, чтобы вызнать, что на самом деле произошло. И кому, как не Рокэ Алве это знать. Ричард невольно вспомнил всё, что довелось вынести в руках инквизитора. А если всё это Алве придется испытать самому? Как долго он будет держаться, прежде чем расскажет, что Ричард Окделл прогуливается в его собственном саду, а вовсе не в Садах Рассветных? А может быть, он не скажет ни слова, и умрет так, как должен был умереть Ричард. Или еще страшнее - кардинал не простит измены. И тогда больше не будет ничего. Знакомых шагов, напевного голоса, осторожных рук, которые поправляли подушки и одеяла, бережно поддерживали под спину, поднося к губам еду и питье, точно маленькому ребенку. Не будет сорванного цветка, который Рокэ шутливо вплетал в отросшие волосы Ричарда. Не будет переборов гитарных струн, под которые Рокэ напевал для него отнюдь не церковные песнопения или просто рассказывал что-нибудь. И синего взгляда, в котором видится уже не закатное пламя, а ласковая нежность. И губы, так легко коснувшиеся его разгоряченной щеки никогда больше не дрогнут в улыбке. И не коснутся вот так снова, хотя бы раз... От этой мысли бросило в жар. Ричард тяжело сполз на скамью, вглядываясь в бело-розовую цветочную кипень, отчаянно желая увидеть в ней знакомую фигуру. Пусть он вернется. Пусть заговорит снова. Даже о том, о чём нельзя говорить. О том, что любит Ричарда Окделла любовью невозможной и преступающей законы Создателя. Хотя, по этим самым законам Ричард должен был уже умереть. А отец Рокэ... Да, он сказал, что любит. Но он ничего не требовал в ответ на свои чувства, не попытался заставить Ричарда сделать что-то непозволительное и запретное. Хотя, мог бы. С той самой минуты, как Ричард оказался в его власти. Там, в подземельях, под пыткой, закованный в цепи. Или уже здесь, в Кэнналоа, когда Ричард был слаб и беспомощен. Разве он смог бы противиться? Но Рокэ не пытался ни к чему принуждать, лишь заботился о нём. И с такой нежностью коснулся его руки на прощание... Ричард выдохнул. Прохладный вечерний ветерок был бессилен остудить разгоряченное лицо. Сердце билось, словно от быстрого бега. Отец Рокэ, где же вы? Что с вами сейчас? Только бы кардинал не заподозрил, что вы спасли от огня осужденного грешника. А этот грешник, кажется, сейчас и без того горит на невидимом огне собственных мыслей. И куда деться от этого огня? Огонь жадно лизнул дрова и принялся за них неспешно, как за желанное лакомство, постепенно подбираясь к намертво прикрученной к столбу фигуре. Веревки больно врезались в тело. Ничего, это ненадолго, скоро они сгорят. Будет ли перед смертью хотя бы мгновение свободы? Впрочем, сейчас не это волновало Ричарда. Он повернул голову, до боли выворачивая шею. - Рокэ! Рокэ Алва, привязанный к стоящему рядом столбу, стоял спокойно и прямо, как древний мученик. Вот только взгляд его был отнюдь не к небесам. - Ричард, - изможденное пытками лицо было бледным, без кровинки, но на губах брезжила улыбка, а синие глаза горели, точно им придавал блеска занявшийся вокруг огонь. - Рокэ... - ничего Ричард сейчас так не желал, как высвободить руку, дотянуться до Рокэ, коснуться его хоть через пламя. Проклятые веревки! Огонь разгорался, край длинной черной рясы уже пылал, но Рокэ словно и не замечал этого. - Дикон, - прошептали бледные губы, - я люблю тебя. - Рокэ! - Ричард, словно обезумев, тянулся к нему, даже не замечая охватывающего его огня. Он видел только Рокэ, видел и не мог вынести мысли, что сейчас это лицо исказится, шепчущие о любви губы разорвутся в крике, и всё обернется дымом и пеплом. Нет, нет, уж лучше сгореть первым! Пусть огонь пожрет его, как должен был. Пусть возьмет своё! И он брал. Ричард чувствовал это, хоть и не сводил взгляда с лица Рокэ. Жар делался невыносимым. Он горит, горит, горит! - Рокэ... Рокэ! - Ох, дор Рикардо, как же это вы так? - Хуан покачал головой, опуская ладонь на пылающий лоб. - Вроде, совсем уж выздоровели, и вот - пожалуйста! Ричард дрожал, объятый лихорадочным жаром. Щеки алели нездоровым румянцем, на лбу проступила испарина, веки подрагивали, точно Ричард стремился открыть глаза, вынырнуть из грезящегося кошмара, но лихорадка упорно тащила его назад. - Соберано с меня за вас голову снимет, - вздохнул Хуан, раздумывая, как же напоить Окделла специально оставленным соберано "на всякий случай" лекарством. И словно в ответ обметанные лихорадкой губы дрогнули и разомкнулись: - Рокэ... Рокэ! - Тише, тише, дор Рикардо. Вернется он, уже скоро. Ну-ка, вот выпейте. Что-то смутное блеснуло сквозь сомкнутые ресницы. Ричард не приходил в себя, но каким-то чудом сумел проглотить влитое Хуаном снадобье. Опустив голову Окделла обратно на подушку, домоправитель позволил себе выдохнуть. В лекарствах соберано толк знает лучше любого лекаря, значит, и сомневаться нечего, к утру жар наверняка спадет. Конечно, соберано по возвращении всё равно придется сообщить о свалившей Окделла неведомо с чего горячке, но всё же... - Рокэ... - шепот прозвучал чуть спокойнее, и Хуан невольно усмехнулся. Причину этой лихорадки он, кажется, теперь знал. И, если он угадал верно, юноша выздоровеет в ту самую минуту, как вернувшийся соберано переступит порог родного дома. - Что ж, ведь и в Кэнналоа говорят, любовь - она что лихорадка, вспыхнет, когда и не чаешь...Ну да ничего, соберано и с этой лихорадкой совладает. А если и нет - вдвоем гореть куда как слаще, чем от недуга этого выздороветь. Верно, дор Рикардо? Лоб Окделла, кажется, обжигал ладонь немного меньше, дыхание стало ровнее, лишь сердце часто колотилось, словно отстукивая нетерпеливый ритм, тот же самый, каким звучала дорога под копытами вороного коня, несущего в Кэнналоа спешащего домой соберано.