Много лет спустя

POV Чонин

      Я опешил. Кажется, мой рот приоткрылся. Все присутствующие люди стояли ко мне спиной. Я разглядывал всех. Двоих слева я точно знал. Мы уже попадали с ними в перепалку, из которой они вышли немного помятыми, а я просто вышел. Из туалета, где и происходил наш серьезный «разговор». Они там нащебетали мне о том, что теперь ниже травы, тише травы. То-то я и смотрю. Двоих слева я видел не в первый раз. Но я их не знал.       Мой взгляд упал на маленького мальчика в самом углу. Он зажимался в него. Закрывал лицо маленькими ладошками, спасаясь от пыли и, должно быть, совсем скоро посыпавшихся ударов. Темные волосы и одежда были в пыли. На вид ему лет шесть. Не больше, точно. Блять, чувствую, как внутри что-то взорвалось. По всему телу распространялся странный жар, который тут же хотелось выплеснуть на этих мелких ублюдков. Неужели эта кучка засранцев тут действительно по душу ребенка. Даже не хочу думать, чем он им насолил. Да и нужна ли им причина. Руки так и чесались разобраться с ними. Нет. Я ждал чего-то серьезного. Того, за что можно будет «поиграть» с ними. Хотя, я бы уже за этого малыша каждого на цепь посадил. Таким тварям нельзя верить на слово. С этого дня они будут под особым присмотром.       Наша школа – это тихое место. До поры до времени, конечно. Старшеклассники много умны. У них свои, как бы сказать, банды. Нет, не так, команды! Они следят за порядком в школе, держа все под присмотром. Наша школа отличается от обычной. Тут ученики не мешают вести уроки, не грубят. Конечно, все думают, что это все воспитание родителей. Как бы ни так. Это статус школы, который держат под контролем уже не первые выпускники. Но никто не выдает «контору». Все секретно и молчаливо. Эти голубчики и станут прилежными учениками в скором времени. Благодаря «родителям», конечно. – Ты так не понял, что тебя ждет, – наконец-то слышу я от того, что стоит слева от стены. Намеренно тянет первый слог. Наклоняется ниже к мальчику. А вот это уже интересно. Что же должен понимать ребенок. Запуганный ребенок.       Я вспомнил, где видел его. Если не ошибаюсь, он танцевал на Шестнадцатом вокально-танцевальном фестивале. Он проходил в Европе полгода месяцев назад. Удивительно, как я запомнил его. Хотя, да, в нем есть что-то особенное. Отхожу немного в сторону. Не отрываю взгляда от мальчика. Понимаю, что сейчас может произойти что-то. Беззвучно закрываю дверь. Знаю, что в полутьме открыть ее будет не так-то просто. Я спокоен. Можно начинать. – Я еще раз говорю, ты че, блять, немой или че, – тот, что стоял рядом скривил губы. Наклонился к малышу, резко дергая за волосы, приподнимая голову. Чувствую как внутри что-то натягивается. Взгляд ребенка уловил меня. Я жестами показал ему, чтобы он молчал и не подавал виду. Мальчик все понял. Молодец. Обидчик продолжал тянуть его волосы, наверняка упиваясь чувством превосходства. Он надеется на то, что тот заговорит? Закричит? Мои кулаки сжались. Я не мог спокойно смотреть на то, как издеваются над ребенком.       Секунда. Ублюдок замахивается, собравшись влепить малышу нехилую пощечину. Вторая. Я в один шаг преодолеваю расстояние между нами и жестко разворачиваю его к себе. – Ты, че, сука, оху…       Все тут же реагируют. Яростно замахнувшись, впечатываю его в стену с облупившейся известкой, которая тут же осыпается на пол и его жалкое тельце. Остальные смотрят на меня с ужасом в глазах. Оборачиваюсь. Прекрасно понимаю, что те, что сзади ничего не попытаются предпринять. Они уже, по ходу дела, в штаны наложили от страха. Вижу у двери того, который пытался угрожать ребенку. Этого я просто так не оставлю. Глаза суживаются. Пытаюсь хорошо сфокусировать взгляд в темноте. Чувствую, как по виску стекает капля пота, задевая нервы. Это лишь дразнит. Дыхание тяжелое. И у меня и у него. Я склоняю голову на бок, смотря прямо в его глаза. Намекнул, что нехорошо уходить не попрощавшись. Тут же хватаю его за длинную шевелюру и прикладываю головой о стену.       Сотрясение? Смерть? Мне плевать. Этот ребенок, его большие глаза и тихие всхлипы. Это открыло что-то новое во мне. Придало мне сил. Что самое главное, я совсем не боялся. Я понимал, что продолжать нет смысла. Я не один из таких ублюдков. Кстати, с этим ничего не случилось. Он встал и стоял, мутным взглядом обводя комнату. Мне было противно находиться с ними в одном помещении. Я быстро подошел к двери и открыл ее. Свежий воздух сразу же заполнил крошечный подвал. – Пошли вон, – я был, на удивление, спокоен.       Все мальчишки тут же вылетели из чулана, словно их тут и не было. Я быстро преодолел небольшое расстояние, садясь на корточки рядом с мальчиком. Он так же сидел в углу и своими огромными глазами смотрел на меня с… восхищением? Наверное, сейчас он видел во мне героя. Я полез в карман куртки, нащупывая в нем платок. Наконец-то обнаружив тряпку, я протянул ее мальчику. Я огляделся. Во всю стену напротив меня был расположен шкаф. В нем сквозь стеклянные дверки наблюдались разные моющие средства, губки и тряпки. На левой стене висела запылившаяся картина. То ли всадник, то ли рыцарь на черном коне. Тут же всю картинку испортили ведра, сваленные в левом углу. Меня передернуло. Нужно скорее отсюда валить.       Взяв малыша на руки, я вышел из подвала. Закрыть его не представилось возможности, за неимением ключа. Я просто прикрыл вот-вот готовую рассыпаться в пыль дверь. До раздевалки было совсем немного. Но туда нам нужно было срочно отправиться. Почистить одежду, помыть руки и успокоиться. Просто нужно было побыть в светлом помещении. Глаза привыкли к темноте, и я не мог открыть их полностью. Больно. К тому же я не собираюсь просто так отпускать малыша. Я хочу познакомиться с ним. Улыбнувшись мыслям, я прижал его ближе. Холодные руки тут же обвили мою шею. Ежусь. Прижимаю ребенка еще ближе. Надеюсь, он согреется хоть немного.       Я посадил ребенка на скамейку, как только мы зашли в раздевалку. Не теряя времени, тут же начинаю снимать с него костюм. Сейчас он не просто пыльный, а чертовски грязный. Не думаю, что его родители будут в восторге от такого вида своего ребенка. Это нужно исправить. Блять, уже шесть часов вечера. Я ведь обещал Крису, что приеду в семь. Плевааать. Малыш не сопротивляется. Наоборот, помогает мне снять толстовку. Я полостью снял его костюм. Положил его на скамейку подальше от ребенка. Он остался в одних трусах! Я испугался, что застужу его. Что он заболеет по моей вине. Я снял свою куртку, которая, на удивление, оказалась абсолютно чистой. «К Чонину грязь не прилипнет», пронеслись в голове слова учителя Пак. Тогда он говорил о том, что подросток очень тщательно выбирает свое окружения, но эти слова можно понять и иначе.       Следом снимаю свой кардиган и надеваю на ребенка. Я только что я понял, что даже не знаю его имени. Он «потонул» в моей одежде. Зато будет тепло. Я сажусь перед ним на корточки и беру его маленькие все еще ледяные ладошки в свои горячие руки. Сейчас я мог разглядеть ребенка во всей красе. Что меня поразило и удивило, в хорошем смысле, это его глаза и губы! Блин, очень красивое и выразительное лицо. Он ведь еще совсем ребенок, и уже обладает такой внешностью. Это его визитная карточка. Я тоже, конечно, не валенок. Но и не такой красивый, как он. Большие темные глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Красиво, определенно. Кажется, я пялюсь на него слишком откровенно. Плевать, такую красоту прятать нельзя. Я имею полное право посмотреть, между прочим. Его не портило ничего. Все идеально. Опять перевожу взгляд на его губы. Дотрагиваюсь до своих. – Не смотри так. Это меня смущает, – тихо произносит он. Опускает голову, но глаза все еще смотрят в мои. Смущает… Четр, это так мило, что я невольно начинаю улыбаться. Продолжаю пялиться на него. Любуюсь на розовые щеки, – эй, ты это специально?       Его детский голос врезается в сам мозг. Его смех такой заразительный, что я невольно тоже начинаю смеяться. Замечательный ребенок. Радуюсь, что он уже забыл про тех отморозков из подвала. – Я Чонин, – я протягиваю ему руку. По сравнению с его крошечной ладошкой, моя просто огромная. Только сейчас я понял, что все еще улыбаюсь. Эта улыбка идет откуда-то из души. Как сказал учитель Пак, «Улыбаюсь, как идиот». Но я не могу не улыбаться, когда улыбается этот малыш. - А я Додо, - он теснее кутается в кардиган и мило морщит нос, не переставая улыбаться. Не перестаю и я. Внутри что-то словно щелкает, взрывается, трепещет! Тепло. Я чувствую тепло внутри. Оно заполняет, затопляет. Кажется, я тону в нем. Додо смотрит на меня. Я смотрю на него. Мне тепло с ним. Кажется, я знаю его всю жизнь. Кажется, я доверяю ему всю жизнь. Я не могу отвести глаз от него. Хотя мне нужно быстро постирать вещи. Нужно время, чтобы они высохли. Только тогда мы отправимся домой. Я к себе, а Додо к себе. Блять, да что за херня. Это же просто ребенок. Таких сотни… тысячи!       Я встаю. Выпрямляюсь. Беру нашу одежду и иду к раковине. Нет. Я не буду это стирать. Слишком долго. Наверняка, его родители уже в панике. Я откручиваю сначала один кран. Затем второй. Регулирую нужную температуру. Идеально. Я бросаю все вещи на еще одну лавку рядом, взяв в руки только толстовку Додо. Намочив ладонь под упругой струей воды, провожу ею по замшевой ткани. Рука уже грязная. Пыль сказывается в грязь. Нет, не противно. Просто непривычно. Раньше я этого никогда не делал. Снова подставляю ладонь под струю воды. Провожу по одежде. И так несколько раз.       Интересно, это его настоящее имя или просто прозвище. Додо. Я прокручиваю это имя в мыслях еще несколько раз. Пробую на «вкус». Думаю, что надо будет обязательно спросить у него настоящее имя. Чувство тепла все еще не проходит. Было жарко внутри. Но снаружи прохладно, что отрезвляло мысли. Кажется, я понял, в чем дело. Первое время так же было и с Крисом. Додо смотрит на меня «чистыми» глазами. В них я в любой момент могу прочитать то, о чем он думает. У него нет разнообразных «масок» на все случае жизни. Хотя у меня уже есть несколько. Но рядом с ним о масках можно забыть. Хочу быть настоящим. Хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Просто почувствовать, каково это. Я ведь никогда никому не доверял всего. Я никогда не мог сказать некоторых вещей. Эти вещи были такими близкими. Ощутимыми. Но сказать я не мог. Я смотрел на людей. Они говорят «Люблю», когда все равно. Холодно и пусто. Они говорят «Скучаю», когда все равно. Они говорят «Жду», когда плевать, вернется человек или нет. Когда мечты лишь об одном, не увидеть больше. Я никогда не говорил «Люблю». Никогда. И я не завидую людям, которые могут просто произнести это. Мне жаль их. Искренне жаль.       В потоке мыслей я и не заметил, как все почистил. Я собрал все вещи. Повернулся. Додо лежал на лавочке и спал. Полностью укутанный в мой кардиган. Такой теплый, домашний. Родной, что ли. Кидаю костюм Додо в свою сумку. Укутываю малыша в куртку. Выхожу на улицу. Игнорирую все вопросы пожилой уборщицы и ловлю такси. С минуту я думаю над адресом. И все-таки называю свой. В машине тепло, что не может не радовать. Но тут совсем неуютно. Салон заполняет мутно-желтый свет. Раздражает. Лобовое стекло «украшают» разные подвески и карточки. Это придает нереальную дешевизну вполне приличной машине. Додо сладко сопит в шею. По спине бегут мурашки от соприкосновения горячего дыхания малыша с моей холодной кожей. Не хочу его будить. Будь что будет. Я всегда смогу придумать что-то в оправдание. Не хочу думать больше ни о чем. Просто отворачиваюсь к окну. Смотрю на «спящий» город. Моросящий осенний дождь постукивает об окно. Создает впечатление уединенности. Все мысли давят на меня, и я проваливаюсь в беспокойный сон.

•••

– Приехали, – нарочито громко произносит обросший щетиной мужик. Я резко открываю глаза и впиваюсь в него жестким взглядом. Он ловит его на себе. Вжимается в кресло и ждет деньги, чтобы уехать работать дальше. Еще полночи покрывая матами нынешнюю молодежь. И меня, как главного преступника и разбойника. Но мне все равно. Подхожу к высоченному забору своего дома. Смотрю на Додо. Главное, не разбудить, а то еще напугается. Медленно вытягиваю правую руку из-под спины малыша. Не так уж трудно. Черт, только что заметил, что я даже дышать перестал.       Прикладываю указательный палец к кодовому замку. Да, тут все серьезно. Родители решили полностью обезопасить жизнь своему ребенку, как же. Переступая порог дома, я вновь могу стать «собой». Перестать «держать» лицо, так сказать. Так учили с детства. Приучали, точнее. Мама всегда говорила «Чонин, люди повсюду. Ты должен «держать» свое лицо. Репортеры и папарацци не будут предупреждать, когда им вздумается последить за нашей жизнью». Я и «держу», это уже вошло в привычку. Хотя особо и не заморачиваюсь. Меня ведь спокойно могли засечь с Додо. Блять, чувствую себя преступником. Все, хватит думать, надо спешить в дом.       На улице уже стемнело. Множество фонарей освещают мне дорогу к самому дому. Странно. Я не заметил ни одного охранника. Хотя, плевать. Чуть не спотыкаюсь, проходя по широкой каменной дорожке. Дверь открывать не приходится. Она всегда открыта. Войдя в прохладное помещение, сразу же направляюсь в спальню. По царившей в доме тишине понимаю, что никого действительно нет. Свет, конечно же, не включаю, чтобы не разбудить ребенка. Ничего не вижу на своем пути. По дороге в комнату спотыкаюсь через шаг. Но все-таки я уже у цели. Открываю дверь, пытаясь сделать это как можно тише. Тут уже намного легче. В помещении светло, благодаря яркой луне. Подхожу к большой кровати. Аккуратно укладываю на нее Додо. Отхожу на шаг в сторону, убеждаясь, что маленький все еще спит. Можно выдохнуть спокойно, что я и делаю.       Кажется, я так еще не переживал никогда. Хотя, вру. Как-то раз мы с родителями были в Африке. Жуткое место. Тогда мы отправились в зоопарк. Я был еще совсем ребенком, поэтому был на седьмом небе от счастья. Но потом появилось ОНО. Я стоял, боясь пошевелиться. Наверное, тогда мои глаза остекленели от ужаса. Я был готов в любую минуту звать родителей на помощь, но понимал, что ни во что хорошее это не выльется. Я стоял, как статуя. Надеялся, что зверь отступит. Но он лишь был все ближе. Сердце я слышал четче, чем сделанную на всю громкость музыку в наушниках. Ладони вспотели. Глаза я уже не мог открыть. Я уже чувствовал смерть. Секунда. Дыхание прямо на моей шее. Кажется, я тогда начал терять сознание. Но меня отрезвило что-то влажное и шершавое. Я немедленно открыл глаза и увидел, что лев просто облизывал мою руку. Я все еще не шевелился, но глаза уже не закрывал. Полностью меня вогнало в ступор то, как этот зверь, больше меня раза в три, начал льнуть ко мне, словно кот. Когда я наконец-то понял, чего хочет лев, я провел маленькой ладошкой по его густой гриве. От понимания того, что я все-таки останусь жив, я взорвался эмоциями. Из глаз тут же хлынули слезы, а я просто накинулся на животное с объятиями. Это было как-то слишком резко, маниакально. Потом я увидел людей, которые уводили того самого зверя. Он оказался даже не зверем вовсе. Этот лев был ручным. Он как-то вышел из своей клетки и пошел «гулять». Даже после того, как зверя увели, я все еще продолжал плакать. Тогда мама сказала «Как девчонка нюни распустил. Это всего лишь лев». Тогда я не мог возразить. Но очень хотел. Посмотрел бы я на нее, встреться она лицом к лицу с таким зверем.       Сейчас с Додо было похожее чувство. Вот я его нес, затаив дыхание. Пытаясь не разбудить. Это было главной задачей. Я не имел права на ошибку. А теперь, когда я смотрю на сопящего малыша на своей кровати. Я чувствую странное облегчение и тепло. Все-таки этот ребенок поистине красив и «чист».       Разворачиваюсь к окну. Точнее, к застекленной стене, за которой продолжается балкон. Сейчас очень красиво. Небо засыпано множеством звезд, которые мне так никогда и не удавалось сосчитать. Бросаю взгляд на полную луну. В голову лезут мысли о вампирах, оборотнях и литрах крови, которые я тут же отбрасываю. Кажется, кто-то пересмотрел ужастиков.       Подхожу к широкому белому шкафу и вытаскиваю махровое белое полотенце. Белый – мой любимый цвет. Именно поэтому моя комната полностью белая. Белый пол с белым пушистым ковром, белый потолок, белые стены. Белая кровать, находящаяся в середине комнаты. Небольшая прикроватная тумбочка, на которой нет ничего, кроме светильника. Несколько зеркал, располагающиеся параллельными линиями на правой стене. Белый шкаф и коричневая полка. Дизайнер сказал, что очень необычным будет сделать ее светло-коричневой и, так сказать, заниженной. Она находится примерно в сорока сантиметрах от пола. Я использую ее, как подставку для книг. Наверное, это единственное, что выделялось на фоне белоснежного интерьера. Конечно, не считая Додо, свернувшегося калачиком на постели. Только что я заметил, что это та сама кровать, которую я так давно ждал. Но сейчас мне было все равно. Я смотрю на малыша еще несколько минут, умиляясь, после чего иду в душ. Ванная комната, так же как и спальня, очень светлая. Тут две комнаты. В первой деревянная серо-белая тумбочка с раковиной, зеркалами и множеством заполненных ящиков. И белый унитаз слева. Во второй – ванная, душевая кабина напротив и небольшой столик, на котором хранятся аромамасла и прочая ерунда в этом роде, к которому я и направляюсь. По пути заглядываю в зеркало, замечая, что контрастный душ мне сейчас не повредит. Кладу полотенце на столик и иду в кабинку. Сначала регулирую теплую воду. Тугие струи бьют по напряженному телу. Расслабляют. Интересно, что сейчас думают родители Додо. Переживают ли, или они такие же, как мои. Холодная вода отрезвляет мысли. Может, они уже обзванивают все морги и больницы. С одной стороны надеются, что их подозрения подтвердятся, и в трубке прозвучит «Да, поступал». А с другой, надеются на то, что ребенок вот-вот объявится. Грязный, сонный, потрепанный, но такой любимый. Теплая, почти горячая вода. По телу пробегают мурашки. Хотя, возможно они такие же, как мои.       Мысли путаются в голове и сменяются со скоростью света. Все-таки надо узнать. Не очень хочется расстраивать родителей Додо. Выхожу из кабины, заканчивая «процедуру» холодной водой. В теле появляется слабость и сонливость. Сейчас единственное, чего хочется, прислонить голову к подушке и провалиться в сон.       Снова возвращаюсь в комнату. Взгляд приковывает уже не спящий малыш. Он сидит на кровати и трет кулачками сонные глаза. Мило, очень мило. Я подхожу к шкафу, отбрасывая полотенце куда-то на пол. – Чонин, – малыш запинается, переведя взгляд на меня. Блять, да я же стою перед ним, в чем мать родила! Тут же хватаю первое, что попадается под руки и прикрываю свое «добро». Додо снова поднимает на меня взгляд. Успеваю заметить, что он очень милый, когда смущается. Но стоит мне об этом подумать, как его лицо озаряет широкая улыбка. Улыбаюсь ему в ответ. Думаю, что даже если бы я был в самом наихудшем настроении, я бы все равно не смог не улыбнуться. – Чонин, – снова повторяет он. Я заинтересован. – Спасибо, – он произносит это тише, словно боится, что я приму слова неправильно. Но я сразу понимаю смысл его слов.       Я быстро вытаскиваю из шкафа домашние брюки и водолазку. Отворачиваюсь. Натягиваю на себя всю одежду, чувствуя на себе взгляд. И еще трусы, которыми прикрывался. Разворачиваюсь. Подхожу к кровати, замечая, что щеки Додо снова залил румянец. – Забудь об этом, хорошо? Больше такого не будет, я тебе обещаю.       Я не знаю, что еще сказать в этой ситуации. Единственное, чего я хочу, чтобы малыш всегда улыбался, потому что эта улыбка заряжает меня. Я бы сделал для этого все. И я сделаю все, что в моих силах. Он молчит, поэтому я решаю начать. – Скажи, а твои родители… – Они приезжают сегодня в четыре, – заканчивает он, – ты проводишь меня домой. Страшно, – добавляет он шепотом.       Я киваю головой в ответ в знак согласия. Ответить сейчас физически не в состоянии. При разговоре с ним, создается впечатление, что ему не шесть, а шестнадцать, как минимум. Кстати, а шесть ли ему. Почему я так уверен в этом. – Сколько тебе лет? – Шесть, – угадал. – Твое настоящее имя?       Додо молчал. Сначала я уже подумал, что он не хочет отвечать. Я оторопел, когда он сощурил глаза и сел в позу какого-то животного, изображая уши ладошками. – Я – Кенсууу~ – Потянул он в потолок. – Ауу~ Я – волк. Улыбка снова сама нарисовалась на моем лице. Все-таки я не могу спокойно смотреть на его улыбку. Но я готов смотреть на нее вечно. Чем я и занимаюсь. – Берегись, Чонин, я тебя съем, ведь я такооой голодный! – Я дергаюсь, почувствовал легкий укус в шею. – Ты что творишь, волк? – Я пытаюсь сохранить серьезность. Блин, главное не рассмеяться прямо сейчас. – Тебе больно, дааа?       Улыбка вмиг стерлась с его лица. Нет-нет, только не это. Мне стало не по себе. Ведь на самом-то деле мне совершенно не больно. Этот ребенок сделал все так неожиданно. К тому же помешал любоваться своей прекрасной улыбкой. Черт, я уже стал зависимым. Поэтому я и хотел, чтобы он хоть немного почувствовал свою вину. Блин, вот дурак.       Кенсу медленно потянул свои ручки к моей шее. Я не стал противиться этим действиям. Кажется, он не собирается плакать. Конечно, если я не скажу, что он виноват. А я не скажу. Малыш проводит пальчиками по месту укуса. Наверняка следы острых зубов отпечатались на коже. Плевать. Не больно же. – Прости меня, пожалуйста, я просто… – Додо устремил взгляд в пол. Он все так же продолжал поглаживать рану. По спине бежали мурашки от соприкосновения прохладных пальцев Кенсу и моей горячей кожи. – Просто хотел поиграть с тобой. А знаешь, что моя мама всегда делала, когда у меня что-то болело? – Видимо, в его голове созрел какой-то план. Он сказал это очень быстро и громко. Кенсу снова поднял на меня большие глаза. В них явно читалась надежда на то, что я не обиделся на него. Я жестом головы задал Кенсу немой вопрос. Он задумался. А потом придвинулся ближе и прикоснулся своими пухлыми губами к укусу. Я в ступоре. Я совсем не ожидал от ребенка такого действия. Снова тепло разливается где-то внутри меня. Это так мило и невинно. – Знаешь, теперь это пройдет очень скоро, обещаю.       Он радостно замотал головой, подтверждая свои слова. Кажется, мой мимимерт уже давно перегорел. Столько милостей за один вечер. Слишком много. Но на душе так тепло. Кенсу он такой… настоящий. Я не вижу в его глазах ничего, кроме искренности и доверия. Это удивительно. Наверное, я сейчас улыбаюсь, как кретин. Кенсу, смотря на меня, тоже улыбается. Так широко и тепло, показывая свои белые зубы. Больше ничего и не надо. Пусть только улыбается всегда. – Уже два часа. Родители скоро приедут. Нам пора.       Ну, вот. С теплотой, находящейся в душе, смешался колкий холод. Он колется своими острыми шипами. Напоминает о том, что совсем скоро нам с Кенсу будет суждено расстаться. Увидимся ли мы потом. Или будем изредка пересекаться, перекидываясь лишь холодными «Привет». Внутри все сжалось. Не понимаю, как этот ребенок всего лишь за один вечер пробрался так глубоко в мое сердце. Нет уж, я не позволю исчезнуть бесследно этой теплоте. Я что-нибудь придумаю. – Как это «пора». Волку надо подкрепиться перед дорогой!