Тяжело быть принцем

      Генри проснулся рано. Отчасти потому что его разбудили, отчасти потому что он не смог сомкнуть глаз. Вчерашняя тревога во тьме извела его, сожрала все чувства, и к утру он был похож на безвольную тряпку. Так сильно он ещё никогда не боялся.       Завтракали рано и быстро, потому что Лоренсу, Тильде и Эдварду нужно было отбыть как можно скорее. Их путь — вверх по реке — предстоял долгий и нелёгкий. Этим утром Генри впервые увидел речной порт и с любопытством оглядел несколько примостившихся у причала кораблей: от маленьких рыбацких и торговых суден до огромных товарных и военных кораблей — они все качались на воде, ожидая свой экипаж.       В порту было оживлённо. Люди кричали, грузили ящики в корабли, сталкивались друг с другом, перекидывались приветствиями и ругательствами, заключали мелкие сделки. Каждый знал свою работу.       Королевский корабль оказался одним из самых больших, но он не выглядел громоздко и устрашающе. Наоборот — при своём внушительном размере, это было весьма аккуратное судно, с ровными рядами вёсел по обе стороны. Искусно вырезанная даровитым мастером деревянная голова снежного барса была выкрашена в белый цвет и венчала нос корабля.       — Генри, — принц обернулся. Рядом стоял Эдвард. Брат открыл было рот, но тут же захлопнул его. Глубоко вздохнул и, наконец, сказал:       — Будь внимателен. Принимай правильные решения. Думай головой, а не задним местом.       И Эдвард постучал по лбу Генри пальцем.       — Всё-таки, я переживаю за тебя, — добавил брат, но Генри неожиданно для самого себя прочёл в его глазах совершенно другое. «Я переживаю за репутацию нашей семьи».       — Хорошо, — Генри улыбнулся через силу. Отчасти потому что не очень хотелось улыбаться на ложь, отчасти потому что он чертовски хотел спать.       — И следи за Освальдом, — Эдвард вдруг сощурился, ища взглядом фигуру Освальда, но не смог отыскать его в толпе. — Я уверен, он что-то задумал.       Генри ничего не ответил. А что он мог ответить?       — Ну, ладно, — вздохнул брат. — Удачи.       И зашагал к кораблю. Не успел Генри выдохнуть, как перед ним нарисовался отец. Нет, не Освальд, а его родной отец, король Лоренс, которого Генри, впрочем, так и не смог назвать папой.       — Ты справишься, сынок, — сказал король и улыбнулся. А у Генри по спине прошёлся ворох мурашек. Он помнил тот день, когда их семья, наконец, воссоединилась, и думал, что счастливее него никого не может быть. Сначала так оно и было. А потом радостное наваждение прошло, остался странный осадок, будто бы это был всего лишь сон, и мириться со старой-новой реальностью оказалось довольно сложно.       Король задумался на мгновение, а потом, цокнув языком, снял с головы корону и венчал ею Генри. Принц тут же снял её — такая непривычная тяжесть ободом легла на волосы — и попытался вернуть, но король не принял.       — Нет-нет, надевай, — сказал он. — Всё равно корона не должна покидать пределы королевства. Уж лучше пусть она будет красоваться на твоей светлой голове, чем пылиться на подушках в пустой комнате.       Генри ещё раз взглянул на корону в своих руках и хотел было сам надеть её на голову, но Лоренс сделал это раньше. Генри кинул взгляд на корабль и заметил Эдварда. Тот уже поднимался на борт, но вдруг обернулся. Увидев Генри в короне, у него буквально отвисла челюсть. Генри усмехнулся, когда Эдвард от возмущения замахал руками, показывая сначала на свою макушку, потом проводя большим пальцем поперёк шеи, и едва не свалился в воду. Генри расценил эти жесты как угрозу вроде: «Если ты посмеешь претендовать на мой трон, то я прикончу тебя».       — Помни, я переживаю за тебя, — сказал король вслух. «Я переживаю за порядок и казну королевства», — молча сказали его глаза, и Генри снова улыбнулся через силу.       Потом подошла мама. Она единственная без слов обняла Генри и прижала к себе. И он, сдавленно выдохнув, обнял её в ответ. Тогда, давно, она часто снилась ему, и её объятия были точно такими же мягкими и нежными, и Генри до последнего не мог поверить в то, что теперь это — не сон. Сейчас он понимал, что образ мамы — единственный, который не поддался тёмному волшебству Джоанны. Он помнил её всегда: её песни, голос, ласку, прикосновения и глаза. Может показаться, что её глаза совершенно обыкновенные: серо-голубые, таких на земле полным полно, но нет. Её глаза — самые тёплые, самые добрые, самые ласковые, самые родные, самые-самые.       Рядом с мамой Генри мог позволить себе снять стальную маску грозного лесного охотника, уверенного в себе белого рыцаря и просто сильного человека, и стать… мальчиком. Просто мальчиком, просто сыном.       Он мог рассказать ей то, чего не мог рассказать ни отцу, ни брату, просто потому Освальд бы не так понял, а Эдвард перевёл в шутку. А мама понимала, мама чувствовала и знала.       Генри давно понял, что между ним и матерью — особые золотые нити. Наверняка, они сотканы из сотни солнечных лучей, тысячи цветов и миллионов маленьких ярких ночных звёзд.       Генри не знал, какие сейчас были отношения у брата с мамой, и ему казалось, что они с Эдвардом всё же соперничают за её любовь. И Генри был самым настоящим эгоистом, потому что материнская любовь — слишком ценный приз.       — Что бы ни случилось, — сказала мама, выпуская его из объятий, — помни, что мы всегда будем с тобой. Даже если мы далеко.       Генри носил каждое материнское слово, словно сакральный дар, в своей голове и мог повторять их одними губами много раз подряд, разыскивая всё новые и новые смыслы между строк. И сейчас он прочитал нечто большее, чем обычно. Её глаза говорили: «Я переживаю за тебя». А когда она улыбнулась — робко, нежно и солнечно, — то сердце Генри словно стрелой пронзило.       «Я люблю тебя», — сказали её глаза.

***

      Когда корабль отчалил, Генри стоял на причале и смотрел им вслед, пока судно не превратилось в маленькую точку, вскоре истаявшую на горизонте. А за спиной высилась столица, дворец и все его сокровища, которые по странному людскому чувству — доверию — передали в его руки. Руки, которые по определению созданы, чтобы разрушать и…       — Долго ты ещё медитировать будешь? — раздался насмешливый голос сзади. Генри обернулся. Освальд стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу, и с любопытством наблюдал за ним.       — Я не знаю, что такое медитировать, — буркнул Генри. — А что?       — Ты выглядишь так, будто бы видел их в последний раз, — отец выгнул одну бровь и подошёл ближе. Положил руку на плечо Генри. — Пойдем же во дворец. Нас ждут великие дела! Они уехали на целую неделю, представь только, что мы можем сделать за это время!       Генри и представить не мог, что его ждёт.