Если бы...

– Томка, гляди, там опять твой цыган пришёл! – Валька насмешливо дёрнула плечом в сторону столика с грязновато-кремовой скатертью у самого выхода на веранду. За столом расположилась небольшая компания молодых ребят, шумно и с хохотом что-то обсуждавших и то и дело бросавших озорные взгляды в сторону стойки. – Какой цыган, Валюш, ну что ты несёшь-то? – Ой, не притворяйся, Тамарка! Он сюда уже неделю ходит! И уж явно не за подгорелым бифштексом или щами этими, – Валентина демонстративно отшатнулась от приоткрытой кастрюли, стоявшей на линии раздачи, откуда и правда попахивало чем-то неприятно кислым. – Тамара, чего копаешься, видишь, ложки с вилками закончились, народ вон толпится! Валентина, а ты марш на кухню, лоток с перловкой поменяй. Ох уж мне эти временные работнички. Людка, иди подмени меня! – Анна Семёновна колыхнулась всем телом, поднимаясь с табурета за кассой, что со стороны напоминало небольшой континентальный сдвиг. Сдвиг этот медленно и неуклонно перемещался в сторону кухни, по пути разнося нерадивых подопечных, которых угораздило попасть под тектоническую активность. Тома поспешила к мойке с лотками для приборов. Чуть брезгливо сморщилась, беря в руки охапку не слишком хорошо промытых вилок и ложек. Она, привыкшая в идеальной чистоте, не могла представить, как можно есть с помощью этих приборов. Да она и не ела здесь никогда. Только разве что напиток какой-нибудь и булочку, да и то наливала компот или чай в тщательно вымытый стакан. Они с Валькой уже почти две недели здесь, а она всё никак привыкнуть не может. – Тамара! Да ты спишь, что ли! Вот нерадивая! – генеральский голос Анны Семёновны раздался над самым ухом. Тома в очередной раз удивилась способности заведующей столовой, а по совместительству её тётки ходить практически бесшумно, несмотря на габариты. И шустро побежала водружать лотки с приборами на место возле кассы. – Девушка, а где у вас тут можно чистый стакан найти? Хотел воды налить, а тут.., – высокий тёмноволосый парень, которого Валька назвала цыганом, и которого Тома и вправду видела здесь уже не первый день, протягивал ей пустой стакан, взятый с подноса с якобы чистой посудой. На мутном стекле явно виднелись следы чего-то липкого. Тома покраснела так, будто это она лично отвечала за мытьё посуды. – Простите, я сейчас. Тома поспешила на кухню и схватила с полки свой стакан, вымытый и вытертый до блеска. – Вот спасибо! Меня Давид зовут, а вас? – юноша улыбался открыто и не нагло. В отличие от некоторых постояльцев соседнего санатория, которые наведывались в столовую пропустить пару-другую стаканчиков, а потом, будучи изрядно подшофе, норовили ущипнуть пониже спины. Тому это повергало в смущение и шок. В семье у них пошлости не было. Да и в маленьком городке на севере Казахстана, откуда Тома была родом, нравы царили пуританские. Даже четыре года в столичном вузе не сделали её привычной к скабрезностям. – Тамара. – Красивое имя. Вы местная? – Нет, я… – Тамара, я тебя позвала работать, а не шашни разводить! – тётушка грозно выдвигалась из подсобки, и выражение её лица не предвещало ничего хорошего. – Тома, вы в котором часу заканчиваете? – В восемь, но я… – До вечера!

***

– Ох, Томка, украдёт тебя твой цыган! А Витька с носом останется. – Валя, перестань! Ты же знаешь, что Давид на цыган. Да если бы и цыган, ничего плохого в этом нет, что за разговоры вообще, ты же комсомолка, а это фашизм какой-то… Да и никто красть меня не собирается. Нам просто интересно общаться. – Общаться! – Валька насмешливо фыркнула. – Запомни, деточка, не бывает просто общения между мужчиной и женщиной! Если только они не брат и сестра. – Валентина! Вот ты умная девушка, порядочная, из приличной семьи. У тебя мама – заслуженный учитель Казахской ССР. Советский человек, в конце концов! Откуда в тебе столько пошлости? – От карабутакского верблюда! – Валя зло сверкнула глазами и отвернулась. - Валюша, не обижайся, ну что ты! Но правда же, мы с Давидом просто, ну не знаю, приятели, что ли… Даже если бы не Витя… Давид – он же мальчишка совсем, ему вот только восемнадцать стукнуло, я его на четыре года старше. Он просто хочет после техникума в вуз, но думает в Ленинград, а не в Москву, у него там родственники, вроде бы. Но тоже на экономиста, правда, не плановика, наверное. Вот и интересуется у меня, тяжело ли учиться, стоит ли очно или лучше заочно. А ты с глупостями какими-то! – А чего ж ему поваром не работается, самое оно для таких… – Валя, для каких? Для каких таких? – Для таких, у которых везде родственники, ага. – Валя! Стук в дверь прервал начавшую разгораться заново ссору. Тамара на бегу поправила кружевной воротничок, украшавший её новенькое платье. Эту ткань мама достала по какому-то особенному блату, а выкройку выпросила у своей знакомой портнихи, обшивавшей партийных жён не только районного, но и областного парткома. Глубокий синий тон, по которому ровными рядами маршировали белые мелкие горошины, подчёркивал чистый цвет больших серо-голубых глаз и делал лицо девушки строгим и в то же время нежным. Стук повторился. Тома мельком глянула на своё отражение в обшарпанном зеркале трюмо и поспешила выйти на крыльцо, закрыв за собой дверь. Давид, как всегда, был в белоснежной тщательно выглаженной рубашке, которая казалась просто ослепительной на фоне его смуглой от загара кожи и очень шла к тёмным волосам и глубоким карим глазам в обрамлении по-девичьи густых ресниц. Он очень красив, этот мальчик, подумала Тома. Красив полнокровной южной и в то же время какой-то аристократической красотой. Хотя какой мальчик. Молодой мужчина – эта мысль пришла Томе в голову впервые за неделю их знакомства. Всё из-за Валентины и её пошлостей! Конечно, мальчик, знакомый мальчик. И всё. Всё! Погруженная в свои мысли, Тамара только сейчас заметила, какими глазами смотрит на неё Давид. В этом взгляде не было ничего мальчишеского. – Ты очень красивая. Настоящая царица. Или русалка. У тебя необыкновенные глаза. Они меняют цвет, как море в грозу. Бездонное таинственное море. Юноша взял её руку в свои и легко коснулся губами внутренней стороны ладони. В этом почти невесомом и невинном касании почему-то было столько чувственности и тревоги, что Тома поспешно выдернула руку. – Не надо… Она торопливо сбежала по полуразрушенной каменной лестнице, ведущей к тёткиному дому и нерешительно замерла у забора, сложенного из ноздреватого ракушняка. Стояла и просто разглядывала следы ракушек на грубо вытесанных камнях, не решаясь поднять глаз, заговорить. – Прости, я… Ты, правда, очень красивая. Он почти с вызовом посмотрел на Тому, уже делая шаг, чтобы подойти совсем близко, но увидев, как она невольно отшатнулась, отступил, развернулся и медленно пошёл вперёд. Пройдя несколько шагов, обернулся и как ни в чём не бывало сказал: – Пойдём, я же обещал показать тебе самый старый дуб в здешних местах. Они медленно шли по извилистым улочкам южного городка, лениво и томно выдыхавшим накопленный за день жар. Сначала молчали, а потом старательно заговорили на отвлеченные темы. Ещё в первые дни знакомства они с удивлением обнаружили, что у них много общего: оба с упоением слушали битлов на затёртых до дыр бобинах, оба считали Вознесенского лучшим поэтом современности и не понимали, как можно любить Асадова с его детскими рифмами, оба зачитывались фантастикой, взахлёб обсуждая недавно вышедший и очень редкий «Солярис» Лема, который Давиду подарили на день рождения, а Томе книжку достал отец, выменяв на двухтомник Майн Рида. Они перескакивали с темы на тему, показательно соблюдая дистанцию. Но нежданно-негаданно повисали в этой их выверенной беседе неловкие паузы, когда они ловили украдкой брошенные друг на друга взгляды. Впереди показался небольшой парк с лёгкой оградкой из белёных столбиков. В конце короткой тропинки виднелся огромный дуб. – Какой красавец! – Тома с восхищением провела по грубой шершавой коре. – Только подумай, сколько он всего видел на своём веку. И сколько ещё увидит. – Да, крепкий старик. Вот, смотри, – Давид показал на выступ чуть выше его головы, – это осколок снаряда. – Какое страшное было время. Даже деревья, и те… Но не погиб же, не погиб! – Тома осторожно, будто боясь причинить боль, провела пальцами по вонзившемуся в древесную плоть куску оплавленного металла. – Я знаю, что деревьям, а не нам Дано величье совершенной жизни, На ласковой земле, сестре звездам, Мы – на чужбине, а они – в отчизне. – Какие красивые стихи! Кто это? – Гумилёв. Николай Гумилёв. – Гумилёв? Это кто-то из новых? Не слышала про него. – Нет, не из новых. Из старых. Он жил в начале века. Потом его в двадцатых расстреляли как контру… Хотя никакой контрой он не был. Но ты же знаешь, тогда было такое время, так надо было… Ну и перегибы были, конечно. Тома про «перегибы» знала, но очень мало. Говорить об этом было не принято. Но подспудно, по случайным обрывкам бесед родителей и родственников Тома догадывалась, что семьи её отца и мамы оказались в казахских степях далеко не по своей воле. Что, впрочем, не мешало её отцу быть убеждённым коммунистом, да и вообще не сомневаться, в том, что они живут в лучшей стране мира. – Знаешь, а ведь такой дубище и вправду производит впечатление! Мне кажется, что и Александр Сергеевич это своё «У Лукоморья...» придумал, глядя если не на этого красавца, то на похожего. Надо посмотреть, а вдруг здесь и златая цепь есть или кот учёный, на худой конец, – Тома, смеясь, побежала вокруг дуба и вдруг почувствовала, как её нога зацепилась за какой-то невидимый корешок. И с ужасом поняла, что сейчас полетит в тартарары и уткнётся носом аккурат в кучу листьев вперемешку с мелкими царапучими камушками, и что это будет конец и носа, и её красивого платья. Но неожиданно для себя она уткнулась не в камушки, а в белоснежную накрахмаленную ткань, под которой чувствовались напрягшиеся мышцы. Она непроизвольно обняла юношу, пытаясь сохранить равновесие и выдернуть ногу из проклятой ловушки. Крепкие руки обхватили её и продолжали держать – даже тогда, когда в этом не было уже никакой нужды. Тома не понимала, почему она сама не пытается вырваться, отстраниться, ускользнуть из кольца его рук. Она замерла, вдыхая терпковато-горький аромат одеколона, сквозь который пробивался лёгкий будоражащий запах здорового молодого мужского тела, ощущая, что руки, обнимавшие её, крепостью не уступали дубу за её спиной. А потом были губы. Которые сначала робко коснулись её губ. Потом смелее. Ещё смелее. Жарче. Требовательней. Язык, коснувшийся её языка. И ответ, созревший где-то внутри неё, в том месте, о котором она стыдилась даже думать, ответ, полыхнувший судорогой сладкой и страшной, ответ, вырвавшийся стоном, перешедшим в крик. – Нет, нет, перестань! Так нельзя! Нельзя! – она почти с ужасом смотрела на Давида, в тёмных глазах которого, неузнаваемо глубоких, полыхало похожее на её собственное – манящее и жуткое – пламя. – Нет! Я не могу, это неправильно! Из глаз брызнули казавшиеся ледяными слёзы. Тома побежала, не разбирая дороги. – Тома, Тома, Тамара, подожди, прости, я не хотел! – Давид побежал за ней, но она оглянулась и полоснула его таким взглядом, что он замер, уткнувшись в невидимую стену. – Тамара, я же тебя люблю… Как добежала до тёткиного дома, Тома не помнила. Уже поднимаясь без сил по кривым ступенькам, поблагодарила неведомо кого за то, что тётка ложится рано и не увидит, в каком состоянии её племянница вернулась с прогулки. И за то, что Валя ушла на танцы в соседний санаторий. И за то, что завтра у неё выходной, а значит, она успеет. Она всё успеет.