Если бы...

Тома сидела у открытого окна. Слёз не было. Перед глазами, лихорадочно сменяя друг друга, мелькали картины. Вот отец распечатывает письмо от своей двоюродной сестры Анны Семёновны. Тётя Аня жила в маленьком городке на побережье Чёрного моря, и Тома с родителями и братьями почти каждое лето гостила у тётушки, пока училась в школе. Анна Семёновна рано овдовела, детьми обзавестись не успела и всю свою мощную энергию и нерастраченный ресурс заботы она тратила на управление столовой номер два. Труднее всего было летом, когда и в самом южном городке, и во всех его точках общепита яблоку негде было упасть от наплыва «дикарей», не сумевших достать путёвку в окрестные санатории, и теперь занимавших все чердаки, каморки и закутки, койки и раскладушки в местном частном секторе. Вверенным ей предприятием Анна Семёновна руководила железной рукой и даже имела всевозможные награды за ударный труд на почве обеспечения питанием советских трудящихся и отдыхающих. Но не всё было так хорошо, как бы хотелось Анне Семёновне. Главным бичом и казнью египетской – именно так именовала это сама заведующая столовой – была текучка кадров. Причина была банальнейшая: коллектив столовой, будучи на сто процентов женским, с завидной регулярностью беременел и уходил в декрет. Анна Семёновна, скрепя сердце, набирала новый, но всё повторялось так же, как времена года. Особенно часто бреши пробивались в рядах официанток и раздатчиц. Вот и в это лето дружный коллектив столовой снова ждали очередные потери: почти одновременно в декрет уходили сразу трое сотрудниц, и на подходе была четвёртая. «Это просто моровое поветрие какое-то. Место здесь, что ли, заколдованное. Прямо вот хоть роддом при столовой открывай или абортарий, прости меня, Господи», – сокрушалась в письме к брату Анна Семёновна. Последнюю фразу отец Томы целомудренно пропустил, а вслух прочитал другое, важное: тётя Таня звала Томушку в гости, предлагая той подработать во время каникул, а заодно подкормиться и запастись витаминами после «этой их столичной жизни дорогущей». А уж если Тома возьмёт с собой ещё и какую-нибудь подружку, то будет совсем хорошо! Тома согласилась, не раздумывая. Во-первых, море. Пусть даже только в свободное от работы время. Во-вторых, деньги. Томин отец работал инженером лифтовых установок на градообразующем заводе, а мама – рядовым сотрудником статистического управления. Конечно, на основное заработка хватало, но лишних денег не было. Тома, как могла, уговаривала родителей ничего не присылать ей, ссылаясь на то, что ей хватает стипендии. Но родители даже слушать не хотели. Кроме того, у Томы было два младших брата, старший из которых, Вячек, в следующем году заканчивал школу и просто бредил мореходкой, умоляя родителей отпустить его в Ленинград. Одним словом, заработок очень бы не помешал. Валю Тома уговаривала несколько дней. Её подруга, учившаяся в Алма-Атинском педе, совершенно не рвалась работать, заявив, что ей и так в течение года хватило всякой дурацкой практики со всякими дурацкими детьми. Но перспектива побыть на море два месяца задаром всё-таки перевесила. Валька согласилась. Валя… Неужели, она права? Неужели между мужчиной и женщиной не может быть дружбы, а может быть только так? Как – мозг Томы отказывался додумывать. В отличие от тела, которое не замедлило отозваться томительной дрожью, пробежавшей от низа живота до желудка, покрутившейся там злобным зверьком и подкатившей в горлу. Его губы были тому причиной. Его руки… Тома судорожно, до боли в побелевших пальцах, вцепилась в подоконник. Что с ней? Она… Да, она знала это слово, которое иногда слышала в компаниях от некоторых несдержанных на язык личностей – шлюха. Слышала и такое – мол, все бабы шлюхи. Она гадливо морщилась от таких заявлений, брезгливо отстраняясь от говорившего. А теперь выходит, что она… Ведь Витя… Тома с ужасом поймала себя на мысли, что она не может вспомнить точно Витиного лица. Только невнятную мешанину случайных черт – светлый чуб между уже начавшими обозначаться залысинами, серые глаза, в которых часто плескалась насмешка, родинка на щеке. Сквозь эту мешанину, разрывая её в клочки, как лист мокрой промокашки, проступали чеканные черты другого лица. Скульптурно вылепленный нос, чёткая линия бровей, ясно очерченные губы. И глаза, в которых плескалось пламя. Пламя, продолжавшее сжигать её до сих пор. Тома до крови закусила губу. Валя права. Не бывает, не бывает дружбы. А что если её подружка права и в другом? Тома вспомнила ссору с Валентиной, которая случилась за пару дней до их отъезда. Они сидели на лавочке возле фонтана у Дома культуры и обсуждали будущую поездку, а потом и будущее вообще. Тома рассказала подруге, что планирует перевестись на заочное, потому что Виктор торопит её со свадьбой. – Дура ты, Томка, дура ты безмозглая! Валя неожиданно и резко вскочила с лавочки. – Замуж торопишься за Витьку? А зачем, скажи на милость? Ты же не любишь его! Ты внушила себе, что раз он ходит вокруг тебя вот уже полтора года, то, значит, любит. А ты? Знаешь, что я слышу от тебя, когда ты говоришь про него? Начитанный и хороший человек. Это любовь? Да ты даже целовать ему себя не даёшь! Хотя его это не особо огорчает. Другие дают! Тамара даже сейчас невольно сцепила руки, вспомнив, как тогда с большим трудом удержалась, чтобы не влепить Вале пощёчину. Ей с трудом удалось собрать всю волю в кулак, чтобы тихо и холодно ответить, что она не собирается верить всем этим идиотским слухам о якобы бурном образе жизни её жениха. И что если Вале угодно повторять сплетни местных кумушек, то это её, Валино, дело, хотя это и не красит её, лучшую Томину подругу. И вообще, вспомнила Тома свою тогдашнюю тираду, любовь – это не пошлые кинематографические страсти с лобзаниями и прочей чушью, а прежде всего уважение и симпатия, на этом уважении основанная. И у них с Виктором именно такие отношения! А доказательство тому – многочисленные письма, которые Витя писал ей каждую неделю, пока она училась в далёкой Москве. Очень красивые и нежные письма, между прочим. Со стихами. И в каждом письме он называл её – единственная. Вот! – Ой, прям вот страдания юного Вертера, ага. Только твой Витька далёко не Вертер, а скорее уж Вальмон какой-нибудь. – Валя, какой Вальмон, что ты говоришь? Рассориться окончательно подругам помешал младший Томин брат Жорка, буквально вылетевший из кустов за лавочкой с ватагой других ребятишек. Он схватил Тому за руку и взахлеб затараторил о каком-то найденном ими в жилгородских гаражах дивной красоты голубе. И что этого голубя надо немедленно изловить, пока его не задрали кошки. Потому что он не дикий, а с голубятни. И как Тома думает, будет ли мама ругать его, если он возьмёт старенькую занавеску с кухни, которая как нельзя лучше подойдёт для такого важного дела, как отлов редчайшей птицы. Томе пришлось поневоле отвлечься на отповедь братишке по поводу запрета на лазанье по гаражам, отлов голубей и прочей дичи и уж тем более порчу домашнего имущества, старенькое оно или нет. Валентина не стала дожидаться конца нотации, показушно развернулась на каблуках и ушла домой. На следующее утро они встретились в магазине в очереди за хлебом и сделали вид, что вчера и не было ничего вовсе. Вот только всё сказанное подругой не выходило у Томы из головы. До этой ссоры Тома и вправду считала, что любовь между мужчиной и женщиной вовсе не обязательно сводится ко всяким там литературным и киношным штампам вроде объятий и поцелуев. Конечно, она не была совсем уж наивной и в общем и целом представляла, откуда берутся дети, и что этот процесс имеет место быть в семейной жизни. Были в её окружении и те, для кого этот самый процесс был, кажется, главной и единственной целью. Тома относилась к таким людям со смесью брезгливости и сожаления, считая, что они просто не доросли до настоящей любви. А настоящая любовь – это уважение, общие интересы, доверие, дружба, наконец. Что у них с Виктором, конечно же, есть! Без сомнения. И что бы там Валя себе не думала, они целовались. Вот только тогда Томе казалось, что это просто необходимость. Надо так. Все целуются и они тоже должны. Когда Витя касался её губ, она ничего не чувствовала, так, лёгкое раздражение от необходимости соблюдать какие-то дурацкие ритуалы и желание, чтобы это побыстрее закончилось. Все попытки Виктора перейти к чему-то более смелому, нежели просто касание губ, она пресекла в самом начале. Потому что так нельзя, это пошло. Надо узнать друг друга получше, пожениться, а потом. Что потом – об этом Тома не думала. Как-то само всё решится. Главное, что им хорошо и интересно вместе. И вообще, ей уже 24 года, можно сказать, старая дева. Нет, всё правильно. Она всё правильно решила. То, что она чувствовала с Давидом – это просто минутная слабость. Глупость. Он просто мальчишка. Она дала слово Виктору и сдержит его. Она сглотнула ставшую горько-кислой слюну, когда будто заново почувствовала на себе прикосновения этого мальчишки. Довольно! Тома вздрогнула от скрипа двери. На пороге стояла Валя и с удивлением смотрела на подругу. – Ты почему не спишь? Что с тобой? У тебя такое лицо… – Валя, я завтра, то есть сегодня, уезжаю домой.