Если бы...

Прошли годы. На руинах империи, победившей фашизм и отправившей человека в космос, маршировали малиновые пиджаки и клетчатые сумки. Но звуки этого страшного марша уже становились тише – впереди грозной комбинацией нулей маячил миллениум. Его ждали и боялись. Ульяна устало пнула обшарпанную дверь, брезгливо наблюдая, как с косяка, вяло планируя в промозглом затхло-аммиачном воздухе, облетали хлопья старой краски. Опять кто-то из соседей не повернул до конца замок изнутри, отчего её ключ отказывался поворачиваться в замочной скважине, и теперь ей придётся трезвонить в звонок, грозя перебудить всю коммуналку. Но иначе домой не попасть. Ещё раз легонько пнув по ни в чём не повинному дереву, Уля потянулась к звонку от своей комнаты, надеясь, что мама уже дома. Но дверь неожиданно распахнулась. – Улька, ты чего тут? – соседка в замызганном халате и с неизменной сигаретой во рту глядела на Ульяну мутноватыми глазами. – Тёть Ир, добрый вечер! Простите, тут замок опять… – Да это ж опять эта старая выдра, чтоб ей! Таскалась, небось, к почтовым ящикам на ночь глядя. Маразматичка старая! – Да ладно вам, тёть Ир, Александра Васильевна просто никак не привыкнет к новому замку. Ничего страшного… – Ну, конечно! Уже одиннадцатый час, а ты тут трезвонить собиралась на весь дом. А мне, между прочим, завтра в шесть утра вставать! – соседка побрела, чуть пошатываясь, по коридору, продолжая поминать лихом то старых маразматичек, то всяких тут молодых, да ранних. Уля только успела подойти к вешалке, как дверь в их комнату распахнулась, и на пороге показалась её мама. – Улечка, ну что ты так поздно? – Мамуль, что ты волнуешься, ничего со мной не случится! Просто Арсен Аветович попросил задержаться. У нас завтра закрытое мероприятие. Какие-то его друзья приедут. Или родственники. В общем, банкет у нас завтра. – Но ты же завтра не работаешь? – Работаю. – Уля! У тебя сессия не за горами! Ты когда готовиться будешь? Ты что мне обещала? Что твоя работа не будет мешать учёбе! – Мам, у Аньки заболела мелкая. Я не могу ей отказать, она меня всегда подменяет, если мне в универ надо. А Костик завтра один не справится, там человек двадцать будет. Тем более Арсен хочет, чтобы всё по высшему разряду было. Свои же, типа того. – «Типа того»? Ульяна, что за выражение? Ты же на журналиста учишься! Если учишься, конечно! А не мечтаешь построить блестящую карьеру официантки. – Знаешь, а я вот подумываю над этим! Что-то мне подсказывает, что официантки получают побольше, чем многие журналисты. Мам, ну правда, во-первых, Анька, а во-вторых, это дополнительные деньги. Арсен обещает полторы смены за завтра, лишь бы всё красиво было. Я справляюсь, мамуль, честно! Но я не хочу, чтобы мы вечно жили в этом, – Уля обвела глазами их крохотную 12-метровую комнату, в которой они жили последние три года. Она не хотела обидеть родного человека, понимая, что эта с таким трудом заработанная её мамой комнатка была всё-таки своей. В отличие от тех страшных углов, которые им приходилось снимать в первые годы после того, как… В общем, после их переезда в Ленинград, тогда только-только ставший снова Петербургом. Но жить здесь всё время... – И вообще, кто бы говорил про сверхурочные! – Ульяна выразительно посмотрела на груды гроссбухов, папок и тетрадок, исписанных цифрами и громоздившихся кипами на крошечном письменном столе. А потом перевела взгляд на измученное мамино лицо и покрасневшие глаза за стёклами тонких очков. – Ты же знаешь, цыплёнок, у меня квартальный… Ульяна схватила мамину руку со следами чернил и, поцеловав, прижала к щеке. – Мамочка, вот увидишь, я скоро стану знаменитой телеведущей, и тебе не придётся работать больше никогда! Мы купим дом за городом, и ты будешь сидеть там на веранде в кресле-качалке и читать свои любимые стихи: ...Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф... Уля была рада, что заставила мамино лицо озариться на миг хоть и немного грустной, но всё же улыбкой. – А пока жирафы далеко ещё, пойду чайник поставлю! Уля наскоро переоделась в лёгкий пёстрый халатик и побежала с чайником на кухню, стараясь не попадать ногой в особо скрипучие половицы в общем коридоре. Свет на кухне горел. Возле одной из плит стояла пожилая женщина в аккуратной одежде и старательно помешивала в небольшой кастрюльке овсянку. – Добрый вечер, Александра Васильевна! – Ульяночка, добрый вечер, деточка! Вы только с работы? – Да, я сегодня поздно, вот чаю хотим с мамой попить. – Ох, кстати, Ульяночка, как хорошо, что я вас встретила сейчас. Там письмо для Тамары Николаевны. Я хотела завтра утром вашей маме отдать, побоялась вечером беспокоить. Оно только сегодня пришло. Вот, держите! – пожилая женщина достала из небольшого ящика в своём шкафчике письмо. – Спасибо большое! Я передам маме. Вы в следующий раз не забирайте письма наши из ящика, не утруждайте себя! Мы сами заберём, – Ульяна понимала, что в тысячный раз бессмысленно повторяет одно и то же. Они много раз просили любезную Александру Васильевну не забирать их почту, но старушка упорно игнорировала эти просьбы, используя роль домашнего почтальона как лишний повод пообщаться с соседями. Александра Васильевна была одинока. Вся её семья погибла в блокаду, муж умер, а единственный сын продал неплохую трёхкомнатную квартиру у Московских ворот, купил матери комнату в коммуналке и убыл в Штаты на ПМЖ. Два раза в год – в новогодние праздники и на день рождения Александры Васильевны он присылал матери открытку, перевод в размере 50 долларов и очередное обещание забрать её к себе – вот-вот, совсем скоро. Это «совсем скоро» тянулось уже лет десять. И Уля, и её мама жалели пожилую одинокую женщину и помогали ей чем могли, не отказывая хотя бы в малой толике обычного человеческого участия. – Мам, тебе письмо от тёти Вали. – Ох, наконец-то! Я ей ещё в августе написала, а она всё не отвечает и не отвечает. Я уж думала, случилось что… – Почитай, потом расскажешь! Мам, я чай, пожалуй, не буду. В душ и спать. Завтра трудный день! День и правда выдался тяжёлый. Началось всё с того, что на Ваське опять сломался эскалатор. На подъем работал теперь только один, и вся толпа студентов, чьи факультеты были расположены на острове, быстро заполнила платформу, и бурля, устремилась в узкое горлышко, ведущее к единственному пути наверх. До начала занятий оставалось 15 минут, когда Уля наконец-то вырвалась из метро. Она понимала, что пешком добежать до первой линии не успеет, а опаздывать к Лужину на лекцию означало подписать себе смертный приговор. Она плюнула на экономию и кое-как втиснулась в раздолбанную маршрутку, молясь, чтобы та не развалилась на ходу. В аудиторию она влетела секунд через десять после звонка. Слава Богу, Лужина ещё не было. Переведя дух, Уля вознесла благодарные мольбы небесам за то, что успела, за то, что сегодня только лекции и всего три пары, а значит, ей не надо отпрашиваться с занятий, чтобы успеть на работу в кафе. Но бежать всё равно придётся, благо, кафе располагалось тут же, на Васильевском, на пересечении одной из линий и Большого проспекта. Когда она, запыхавшись, ворвалась в кафе, работа там шла полным ходом. Костик под руководством администратора Вероники завершал банкетную расстановку столов. Через час всё было готово к приёму гостей. Из кухни доносился лёгкий аромат специй. Арсен Аветович терпеть не мог «кухаркин дух» и на устройство вентиляции в своём кафе не поскупился. Уля и Костик расставляли последние салфетницы, когда начали пребывать гости. Застолье было шумным. Мелодичная армянская речь причудливо переплеталась с русской, прерываясь то велеречивыми тостами, то взрывами всеобщего хохота, то снова разбивалась на тихие междусобойчики. Уле же было тревожно. Она уже год с небольшим работала официанткой в этом кафе. Ей не впервой было обслуживать самые разные мероприятия. В том числе, и такие вот мужские посиделки с большим количеством алкоголя и неизбежным вниманием к обслуживающему персоналу женского пола. Особенно к ней. Ульяна не считала себя красавицей. Но и особых претензий к собственной внешности у неё тоже не было. Её устраивала и стройная фигура, и средний рост, и аккуратные черты лица – в особенности тонкий изящный нос. Рот был чуть большеват, по её мнению, но это можно было простить, потому что чаще всего все обращали внимание на её глаза, доставшиеся ей от мамы – большие, серо-голубые, отливающие зелёным, когда она злилась или была расстроена. Глаза делали лицо девушки по-особенному выразительным и одухотворённым. А вот от отца она умудрилась унаследовать только пепельно-русую шевелюру. Дурацкую, надо признать: тонкие волосы норовили при малейшей возможности свиться в кудрявую шапку, превращая её голову в пушистый одуванчик. Она предпочла бы, чтобы ни в её внешности, ни в её жизни ничего не напоминало об отце. Но некоторых вещей не изменить. В том числе, и дурацкой манеры некоторых мужиков неприлично пялиться на девушек. Вот опять! Опять он на неё смотрит, не отрываясь. Она весь вечер ощущала пристальное внимание к себе одного из гостей, высокого мужчины в дорогом костюме с красивым лицом аристократа и глубоким взглядом больших тёмных глаз, загоравшихся при взгляде на неё странным огнём. Особого страха Ульяна не испытывала. Она знала, что босс не даст её в обиду. Арсен Аветович вопреки идиотским стереотипам относился к женской половине своего коллектива с уважением, а к тем, кто помладше, вроде Ульяны, почти с отеческой заботой. И каждый раз жёстко и непримиримо пресекал попытки зарвавшихся гостей вести себя с официантками неподобающим образом. Уля собрала пустые тарелки из-под закусок и поспешила на кухню, чтобы принести новую порцию долмы и запечённых овощей. Вернувшись в зал, она с тревогой заметила, что так настойчиво следивший за ней гость о чём-то разговаривает с Арсеном Аветовичем, продолжая пристально смотреть на неё. Из-за шума содержание беседы она расслышать не могла, но видела, как хозяин кафе сначала нахмурился и что-то выговаривал гостю, а потом с явно удивлённым видом отвечал на вопросы и даже зачем-то подозвал Веронику. – Арсен, скажи, пожалуйста, а как зовут эту девушку, официантку? – Ну Давид, уж от кого, а от тебя не ожидал! Она приличная девушка, да и в дочери тебе годится! – Арсен, ты не понял! При чём тут это! Я не… Я вообще про другое! Просто она очень похожа на одного человека… На одну женщину… Давно ещё… – Похожа? На кого похожа? Какая женщина? Ничего не понимаю… – Я сам не понимаю… Как её зовут всё-таки? – Уля. Ульяна в смысле. – А фамилия? – Хм.. Эээ… Как её… А, Котова. Да, Котова. Что за допрос, ты мне скажешь, наконец? – Подожди! Котова… Ну да, она же может быть по отцу, а я не помню…. Так, а отчество? – Давид, да ты… Откуда ж я помню-то, а?! – Пожалуйста, Арсен, это важно! – Господи, сумасшедший дом какой-то. Ты перепил, что ли? Что ты привязался к этой девочке? Ну хорошо, хорошо, подожди! Вероника! Иди сюда! Вероника, ты не помнишь, как у Ульяны отчество? Ты ж её принимала. – Отчество? Ох… А зачем? Ладно, сейчас… Так. Владимировна. Нет, нет! Викторовна! Точно! Викторовна! Как у нашего бухгалтера, да! – Ну вот, Давид, тебе легче? Викторовна она. – Викторовна… Виктор… Да, всё сходится! Неужели… – Да что сходится-то, Давид? Что схо… Но мужчина уже отошёл от изумленного друга, и подойдя к своему стулу, пошарил в кармане пиджака, надетого на спинку, достав оттуда пачку сигарет и зажигалку. Щёлкая зажигалкой почти бездумно, он зашёл в небольшой зал, который Арсен гордо именовал VIP-кабинетом и который на банкетах часто использовали как курилку. Делая затяжку за затяжкой, он смотрел на девушку, похожую на призрак из его далёкого прошлого. Прошлого, казалось, забытого, но немедленно откликнувшегося болью на воспоминания о нём. Мужчина решительно затушил окурок, сжал и разжал пальцы и подошёл к девушке, которая о чём-то говорила с барменом. – Ульяна, здравствуйте! Он заметил, как она слегка отшатнулась, и как расширились от испуга её глаза. Такие знакомые глаза. Он поспешил продолжить. – Ради Бога, извините меня! Не пугайтесь! Я… Меня зовут Давид Георгиевич. Вы… Я знаю, я наверное, напугал вас тем, что смотрю на вас весь вечер! Пожалуйста, не подумайте дурного. Я… Позвольте мне только задать вам вопрос, странный, может быть, вопрос… Но это важно, очень важно! Как зовут вашу маму? Уля ожидала чего угодно, только не этого. И опешила настолько, что ей понадобилось добрых полминуты, чтобы прийти в себя и вспомнить, как зовут её маму. – Тома… Тамара Николаевна, то есть. Мою маму зовут Тамара Нико… Уля не договорила, глядя, как стремительно бледнеет её собеседник, хватаясь рукой за край барной стойки. – Вам плохо? Воды? Что с вами? Я позову! Арсен… – Нет! Не надо. Не надо никого звать! Со мной всё в порядке. – Но вы чуть не упали в обморок, я же видела! Вам, может, с сердцем плохо? У нас аптечка есть, там валидол или что надо. Я принесу. – Нет, девочка, нет. Сердце – да, но не в том смысле. Ульяна! Девушка вздрогнула от неожиданности, когда он схватил её за руку. – Ульяна! Я знаю, что моя просьба прозвучит безумно, но, пожалуйста, я умоляю вас! Мне нужно встретиться с вашей мамой. Я клянусь Богом, жизнью и всем святым, что в ней есть, что не причиню вреда ни вам, ни вашей маме! Прошу вас! Ульяне больше всего хотелось сейчас ущипнуть себя, чтобы очнуться от этого то ли безумного сна, то ли индийской мелодрамы, куда, как ей казалось, она внезапно попала. Но когда она посмотрела в глаза этого странного мужчины, она увидела там такую боль, и сквозь неё такую… надежду, что ли, что не смогла сказать ничего кроме того, что у неё же работа и вообще. – С Арсеном я всё улажу! Одевайтесь. Уля, всё ещё пребывая в состоянии пограничья, в котором с сумасшедшей скоростью носились самые безумные мысли, на деревянных ногах пошла в раздевалку, надела куртку, скинула лодочки и длинный фартук, надела сапоги, и едва не забыв сумку, вышла в зал. Давид ждал её в дверях, о чём-то говоря с хозяином кафе. – Арсен Аветович, я… – Да, я знаю, я… В общем, Давид, я надеюсь на твоё благоразумие, потому что это какое-то сумасшествие. Ты же понимаешь… – Не беспокойся, Арсен, всё будет хорошо. Надеюсь. Ульяна, пойдёмте. Они вышли под моросящий ноябрьский дождь. Уля накинула капюшон, а её спутник, казалось, даже не заметил, что на него падают ледяные капли. Они прошли метров двести, остановившись у большой и очевидно дорогой машины. Мужчина открыл дверь пассажирского сиденья и сделал приглашающий жест. Видя замешательство девушки, он заговорил. – Ульяна, я не сделаю вам ничего плохого. Мы просто поедем к вам домой. Поверьте мне. Уля подумала, что так говорят все сумасшедшие, а потом… Что потом, она не стала додумывать, но в машину всё-таки села. И с удивлением обнаружила, что за рулём уже сидит какой-то молодой человек и с не меньшим удивлением смотрит на неё в зеркало заднего вида. Её спутник сел на сиденье рядом с водителем, чем, очевидно, окончательно изумил последнего. Но тот на комментарии не отважился. – Артём, нам нужно сейчас по адресу... Ульяна, по какому адресу? – Э… Угол Конной и Перекупного. – Угол Конной и Перекупного. Знаешь, где это? Отлично! По дороге заедем в цветочный. Поездка по вечернему городу не заняла много времени. Всю дорогу они молчали. Только один раз Уле показалось, что её странный спутник прошептал про себя что-то вроде: «Господи, в одном городе! В одном городе!». Они остановились на Невском у роскошного цветочного магазина. Уля никогда не была внутри, зная, что цены там намного превышают её скромную зарплату. – Давид Георгиевич, что купить? – Не надо, я сам. Мужчина вышел и через несколько минут вернулся с двумя букетами. Один был огромным, состоящим из роз и причудливых растений, использованных в качестве декора. Другой, поменьше, из цветов нежных пастельных оттенков он вручил Ульяне. – Это вам. Она с удивлением и восторгом смотрела на россыпь каких-то неведомых растений, вдыхая едва ощутимый тонкий аромат. – Здесь? – Да, только тут повернуть надо, но вы там не припаркуетесь, наверное. – Ничего, мы выйдем здесь. Мужчина вышел из машины и помог выбраться Ульяне. Он на секунду остановился и судорожно сжал букет. – Э… Давид Георгиевич, нам сюда. Она повела его через подворотню во внутренний двор. И ей почему-то стало нестерпимо стыдно от того, как чудовищен и ярок контраст между этим мужчиной в дорогом костюме с умопомрачительным букетом и окружающей обстановкой: вонючим двором с убогой мусоркой, страшным, в пятнах плесени, подъездом, с их крохотной, хоть и идеально чистой комнатушкой со скромной мебелью. Она остановилась на лестнице и не решалась двинуться дальше. – Ульяна, что случилось? Я же говорю, что я ничего дурного… – Да, я знаю, но это всё так странно. Моя мама… Я не знаю, кто вы… – Я… Я её старый знакомый… Если я всё правильно понял… Вы… Пожалуйста! Уля не могла устоять против этого почти страшного «Пожалуйста». Она поднялась на третий этаж и отчего-то дрожащими руками достала ключ. Вставила его и без помех повернула в замке. В прихожей было темно. Она пошарила по стене с облезшими обоями и включила свет. – Наша комната здесь, – Уля обернулась, ожидая увидеть на лице мужчины брезгливость от их убогого быта. Но его глаза, кажется, прожигали их дверь насквозь. Она вздрогнула и повернула ручку. Дверь в комнату открылась. Уля увидела маму, склонившуюся над бумагами. Та вздрогнула и обернулась. – Уляша, это ты! Я испугалась. Ты что-то рано. Я думала, ты будешь допоздна. Ох, какие красивые цветы! Уля, что с тобой, у тебя такое лицо… – Мам, тут к тебе пришли, – Уля повернулась к мужчине, который с бледным, как полотно, лицом застыл в коридоре. – Пришли? Кто? Женщина вышла в коридор и близоруко сощурилась. – Тамара, здравствуй. – Что? – Судорожный всхлип и взметнувшиеся к лицу руки. - Да… Давид... …Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.