Владычица леса

— Ну семечко, ну родненькое, ну родименькое, прошу тебя, яви себя взору моему милому! Я сидела на коленях перед одиноко чернеющем пнём внушительного диаметра, упрашивая невидимое и пока что нематериальное семя «явится взору моему милому». Ну, может не такому уж и милому, но взору так точно. А всё же, что я должна сделать? Может нужно взять первый попавшийся жёлудь и посадить его в землю-матушку? Ну или наколдовать это идиотс… это семя? Ну что? Кто-нибудь, ответьте мне! Я шумно выдохнула и уселась на помятую траву, ковыряя пальцем приютившиеся под мощной корягой мухоморы. Докатилась, называется! Такой путь проделала, а всё зря… Размышляя о этом самом пути, я внезапно углубилась в воспоминания. Далекие, наполовину стертые, но такие родные образы снова появились у меня перед глазами, заставляя давно пролитые слёзы вновь катится по щекам. Лето 1917 года — Мамочка, куда мы едем? — весело спросила я, глядя на подрагивавшую спину мамы. — В безопасное место, доченька. — она повернулась ко мне, смахивая с глаз хрустальные слезинки. Раскрасневшиеся очи смотрят на меня с нескрываемой грустью, поэтому, даже в свои пять лет, я понимаю, что что-то не так. — Мамочка, ты плачешь? — Всё хорошо, милая. — не правда. Мамин голос дрожит, я чувствую, что не хорошо. — Как только приедем на корабль, а от туда в безопасное место, все будет хорошо. — А папа приедет на корабль? — вновь поинтересовалась я. Мама ещё раз вздрогнула, на этот раз с трудом выдавив из себя: — Н-нет-т. Он… Мы его больше не увидим… Никогда… — Почему? — по детски удивилась я. — Он ждёт нас на небесах. — Мама посерьёзнела, и вытерев слёзы твёрдо сказала. — В наших интересах встретится с ним как можно позже. Поэтому, сейчас нужно быть собранными и серьезными. Я кивнула, не до конца понимая, почему же я не смогу увидеть папу, но решив не тревожить мамочку вопросами, повернулась к окну и принялась смотреть на мелькавшие пейзажи. Нужно сказать, что выглядели они несколько странно. Некоторые поля были выжженными, иногда на них почему-то лежали люди. «Наверное они устали работать и легли отдохнуть» — решила я. — Мамочка, а почему поля выглядят так, будто кто-то их сжигал? — спросила я. — Это война, дочка… Война убивает и забирает всё, что нам дорого. Я кивнула, вспоминая, что действительно, последние пару лет в воздухе незримым темным призраком висело зловещее слово «война», при звучании которого каждый человек невольно вздрагивал. Но я опять же не до конца понимала, что это за штука. Знаю только, что война — это очень плохо, и когда она началась, куда-то ушёл папа. Мамочка тогда ещё долго плакала. Но сейчас мы должны были сесть на корабль, который увезёт нас прочь от войны, и мы будем жить долго и счастливо, правда без папы. Недолгое время мы ехали молча, пока внезапно за окном не раздались взрывы. Мама побелела как полотно, прижав меня к груди и крепко обхватив руками. Нанятый нами за высокую плату водитель тоже не на шутку перепугался. — Hände hoch! Raus aus dem Wagen! — дверь машины распахнулась и над нами навис высокий мужчина в военной форме, с ружьем в руках. — Мы должны покинуть автомобиль. — шепнула мне мама. Я вылезла из салона и огляделась. Там уже стоял наш водитель, держа руки за головой и нервно косясь на оружие военных, которых я насчитала пятнадцать человек. — Мамочка, а что хотят от нас эти дяди? — спросила я. Молчание стало мне ответом. Мамины глаза были возведены к небу, губы шевелились в тихой молитве, а по щекам катились слёзы. Я хотела подбежать и успокоить маму, но вдруг кто-то схватил меня сзади. — Пустите! — дернулась я. — Отпустите меня к мамочке! Никто меня не послушал, или просто не понял. Мужчина в военной форме, который не дал подойти к маме, поставил меня спиной к машине, сказав: — Bleib still. Я ничего не поняла, но на всякий случай осталась на месте. По любому, сейчас проверят документы, и мы поедем дальше на корабль, после чего… Ба-бах! Казалось, даже земля вздрогнула от громыхнувшего выстрела. Наш водитель, держась за окровавленную рубашку повалился на землю. Ба-бах! Доселе прямо стоявшая мама тихо охнула и плавно осела на траву. — МАМОЧКА! — не своим голосом закричала я, бросаясь к единственному человеку, который остался у меня в этом мире. Мама неподвижно лежала на земле. Стеклянный взгляд был обращён в небо, лицо застыло в трагическом выражении, а на белом дорожном костюме проступило красное пятнышко. — Мама, мамочка… — трясла я её за рукав. — Ну вставай же, нас ждёт корабль! Никакой реакции. — Мама, помнишь, ты говорила, что нас ждёт новый мир, новая жизнь! Прошу тебя, вставай… Не знаю, сколько бы ещё я так сидела, но внезапно кто-то бесцеремонно оттащил меня от неподвижного тела. Это был один из военных. В моей голове щелкнул механизм, и я закричала: — Что вы сделали с моей мамочкой?! Верните её! Пустите! Пустите же! — моё лицо буквально пылало от ярости и гнева, а слова лились потоком, подкрепляемые горечью и слезами. — Auch diesen schießen? — обратился держащий меня военный к своим товарищам. — Stoppen! Bitte nicht. Bringen wir sie in ein Waisenhaus, die ersten beiden haben wir schon getötet. — активно жестикулируя затараторил на вид самый младший из них. — Warum beschäftigen wir uns damit? — спросил первый. — Ich werde sie selbst nehmen. Bitte fass sie nicht an! Не знаю, о чем они говорили, да и какая, собственно, разница, но военные разом отошли от меня, впредь даже не глядя в мою сторону. Лишь самый младший осторожно приблизился, мягко проговорив. — Мы… сделать много плохой дел к тебе. Твоя мама… больше не вернуться. Я отвести тебя в безопасный место… Он попытался взять меня за руку, но я отдернула её, словно могла ошпариться. — Тебе больше ничего не угрожать. — устало потерев переносицу, сказал военный. — Только пойдём с я, ради твой мама. — Мы должны забрать её. — твёрдо сказала я, кивая на лежавшее неподалеку тело. — А то она проснётся и испугается, что меня нет. — Она не проснуться. Мы не смочь её забрать. — и не дав сказать и слово, военный подхватил меня на руки. — Пусти! Пусти! Мама! Мамочка! — плакала я, кусаясь, царапаясь и брыкаясь. Но меня уже усадили в автомобиль, а сам военный, которому, как он по глупому считал, я должна была быть благодарна, сел за руль. Машина тронулась с места, рассекая высокую, опалённую беспощадным летним солнцем траву, а я сидела, сжавшись в комочек, и мелко дрожала. По щекам градом катились слёзы, и я то и дело шмыгала носом. Я разом осознала значение слова «Война» во всей его ужасности. «…Это война, дочка… Война убивает и забирает всё, что нам дорого…» — всплыли у меня в памяти слова мамы. Я тоскливо скосила глаза на правое сидение, где ещё недавно сидел самый близкий и родной в моей жизни человек. — Мамочка, — тихо прошептала я. — ты наверное сейчас вместе с папой на небесах. Кажется, я поняла, что означает слово «умереть». Но почему-то мне от этого не легче… Поглощённая грустными думами, я вскоре уснула.

***

Не знаю, как долго я прибывала в дивном царстве Морфея, но разбудил меня всё тот же военный, пообещавший мне полную безопасность, а это, как я понимала, то, что в меня никто не будет стрелять, как в маму. Потирая красные от слез глаза и шмыгая носом, я оглядела моё новое место жительства. Передо мною унылой горой возвышалось скучное серое здание со старой облупившейся черепицей и скрипучей калиткой. Нам на встречу вышла какая-то дама отталкивающей наружности — седые волосы собраны в строгий пучок, на глазах грозно поблескивают очки-половинки, а тощую фигуру стягивает не менее скучный, как и её владения, корсет. — Alexander, wer ist das? — нахмурившись, спросила она. Александер стал что-то быстро ей объяснять на своём языке, поэтому я ничего не поняла, однако по выражению лица этой дамочки складывалось ощущение, что у неё отнюдь не лестное впечатление обо мне. Когда хозяйка этого здания кинула на меня уже, наверное, сотый по счету презрительный взгляд, военный поспешил добавить. — Mom, sie sieht Della so ähnlich... — его голос стал тише и печальнее, и даже глаза противной дамочки на секунду наполнились слезами. Но она быстро их смахнула, и уже более доброжелательно обратилась ко мне: — Пойдём со мной. Теперь ты будешь жить здесь. Советую как можно быстрее выучить немецкий, иначе тебя никто не поймёт. — английские слова были произнесены правильно, хоть и с сильным акцентом, однако я все поняла и поспешила за «дамочкой». Напоследок оглянувшись, я услышала слова, смысл которых в полной мере поняла ещё очень нескоро: — Ich hoffe, dass du uns eines Tages verzeihen wirst... Но потом такая же скрипучая, как и калитка, дверь захлопнулась, отрезая мне путь наружу из этого унылого здания. — Называй меня миссис Майер. — приказала хозяйка этого заведения. Я кивнула. — Как твоё имя? — Каррин О’Хара. — неохотно ответила я. Спустя примерно пол часа мне выдали местную форму, состоящую из старенького, много раз стираного-перестиранного платья и болотного зелёного цвета передника, чёрных башмаков, которые Слава Богу не развалились, когда я натянула их на ноги, а также светло-серых колготок. Конечно, новая одежда даже рядом не стояла с моим новеньким дорожным костюмчиком, однако другого здесь не водилось, да и я никогда не понимала всех этих модных «забобонов», как иногда выражалась моя мама, глядя на разодетых светских дам. Далее меня буквально поволокли за руку, дабы показать местную обитель и познакомить с её обитателями. — У нас здесь двадцать семь мальчиков и тридцать одна девочка, ты будешь тридцать второй. — рассказывала мне миссис Майер. — Угу. — равнодушным голосом буркнула я. В тот момент, мне было всё равно, и кто тут живет, и как ко мне отнесутся местные дети, и на своё будущее целиком. Угрюмо следуя за миссис Майер, я бросала злобные взгляды на ничего не подозревающих окружающих. «Почему они ходят такие счастливые? Моя мама только недавно умерла, а они бегают и смеются! Ненавижу, ненавижу! Всех вас ненавижу…» — гневно думала я. — Здесь у нас часовня. — миссис Майер всё ещё проводила мне «экскурсию» по зданию. — А тут комнаты, в которых учатся наши воспитанники. А вот здесь столовая. У ребят сейчас обед, как раз и познакомитесь. Мы вошли в просторное, но от того не менее угнетающие помещение, насквозь пропитанное запахом супа. За отдельными столиками сидели дети разных возрастов, по четыре человека на скамью. На меня тут же устремились десятки заинтересованных взглядов. Кто-то приветливо улыбался, кто-то надменно фыркал, а кто-то сочувствующие вздыхал. Я смерила моих товарищей по несчастью далеким от доброты взглядом, до боли сжимая руки в кулаки. «Вы все виноваты! Все!» — Kinder, das ist Karrin O'Hara. Sie ist neu bei uns und versteht noch kein Deutsch. — а потом, немного подумав, добавила. — Gerhard, du kannst hier gut Englisch, hilf Karrin, sich daran zu gewöhnen. К нам подошёл мальчишка, на вид слегка старше меня, с тёмными взъерошенными волосами. — Здравствуй Каррин! Я Герхард. — приветливо поздоровался он, протягивая мне руку для рукопожатия. Подавив в себе сильнейшее желание пнуть мальчишку и накричать на всех в этом зале, я протянула свою холодную и бледную ладошку в ответ. — А ты прямо ледышка. — усмехнулся он после нашего рукопожатия. Я смерила нового знакомого не менее ледяным взглядом, чем моя рука. — Хорошо, тогда идите обедайте, Герхард, расскажи Каррин, как взять еду. Вот так началась моя новая жизнь. Вопреки "стараниям" миссис Майер и других воспитателей я не социализировалась так быстро, как другие дети моего возраста. Мне абсолютно не были интересны их игры, я отвергала все попытки вовлечь меня в "дружное" общество приюта и даже тот приставленный мне в помощь мальчик вскоре махнул от безысходности рукой. Я стала своего рода изгоем, «Снежной королевой пустых углов», как обзывали меня приютские, потому что постоянно отсиживалась в стороне. Но мне было всё равно, я не слушала их обидных выкриков и дразнилок. Я была поглощена большой скорьбью, очень скучала по папе и маме, которые стали частыми гостями моих снов. В них я снова могла увидеть моих самых близких людей, почувствовать тёплое касание их рук, еле слышный шепот о счастливой жизни... Только эта беззаботность нещадно прерывалась кошмаром пережитого ранее, или сдиранием одеяла при попытке разбудить утром. — Эй, Снежная королева, кончай хандрить, идём в мяч поиграем. — рядом со мной присел Герхард, предпринимая сотую по счету попытку вовлечь меня в игру. — Отстань. — в сотый раз ответила ему я. — Слушай, Снежная королева, я понимаю, что тебе тяжело, ты недавно потеряла всю семью, но пойми, каждый из нас это пережил на своей шкуре, и мы искренне хотим тебе помочь. — Ничего вы не хотите. — буркнула я. — Может быть ты и хочешь, но не остальные. Я… я теперь одна… Совсем одна… На небе стали сгущаться тучи, и ребята побежали прятаться от дождя. А я опять сидела в сторонке, грустно смотря в небо. «Бедная маленькая Каррин. — словно говорили мне тучи, дождевыми капельками оплакивая мою нелёгкую судьбу. — Ты теперь одна… Совсем одна…»