Never Concede Defeat

      Утренний свет пробивается сквозь занавески на окне спальни, освещая комнату мягким сиянием.       Когда Чуя начинает медленно просыпаться, он задаётся вопросом, почему ему так чертовски жарко. Но, когда он полностью приходит в сознание, понимает почему.       Дазай обнимал его всю ночь, и Чуя, в свою очередь, кажется, закинул на него руку, а также ногу.       Чуя окончательно просыпается, его сердце начинает колотиться, стукаясь о рёбра, когда он видит спящее лицо Дазая.       Он знает, что Осаму почти не никогда не спит. Даже когда бездельничает в своём офисе в этой дурацкой нелепой маске для сна, ему достаточно трудно заснуть. Всякий раз, когда ему всё же удаётся задремать, всегда кажется, что он может проснуться в любой момент.       Вот почему он думает, что Осаму так неуместно находиться в таком глубоком сне, раскинувшись на подушке, пропитанной его собственной слюной.       Чуе приходится прикусить губу, чтобы удержаться от смеха. Увидев, что Дазай на самом деле крепко спит, его грудь сжимается: то, как напарник выглядит сейчас, просто до ужаса забавно.       Наклонив голову, Чуя оглядывает комнату в поисках чего-нибудь, что может подсказать ему время. Он не находит часов, но, учитывая, что солнце своими лучами проникает в комнату, он решает, что сейчас, должно быть, где-то середина утра.       Занятия прошлой ночью не давали им уснуть довольно долго, особенно после того, как они решили принять ванну. Дазай настоял на том, чтобы искупать Чую, и всё шло к тому, чтобы они снова занялись сексом, пока парень не бросил ему в лицо мокрую тряпку, сказав, что хочет оставить кое-что на следующие ночи. После этого Дазай оставил его в покое, очевидно, довольный обещанием будущей близости.       Они недолго отмокали в ванне, прежде чем Чуя задремал, прислонившись к плечу Дазая.       Чуя ещё несколько мгновений наблюдает за тем, как его напарник спит, а затем высвобождает свои конечности из-под него и осторожно высвобождается из хватки Дазая. Обычно он без колебаний разбудил бы его каким-нибудь резким или грубым способом, однако в это утро ситуация требует другого подхода.       Он не думает, что потребуется слишком много времени, чтобы выпутаться из рук Осаму и того, как он обвился вокруг него. Ну, если не получится, он просто скинет его с себя.       После того, как Чуя покинул футон, он тихо ожидает, чтобы убедиться, что Дазай не проснётся. Его дремлющий спутник суёт руку под подушку и, наконец, закрывает рот, но в остальном не подаёт никаких признаков шевеления.       Чуя выдыхает, вновь возобновляя задержанное дыхание и хватает с пола халат, который надевал после ванны. Натягивая его на себя, он мысленно ругается на то, что вёл себя так глупо.       Что ж, пока Дазай ничего об этом не знает, вероятно, всё в полном порядке.       Он медленно идёт по коридору. Вообще, ему намного хуже и больнее, чем он ожидал, но, тем не менее, это странно приятное ощущение — мало чем отличается от ожога после хорошей тренировки или заживающих ран после выигранной битвы. Ему просто нужно убедиться, что он быстро к этому привыкнет. Он не смог бы смириться с этим, если бы в конечном итоге ему пришлось идти нетвёрдой походкой по дому, в то время как у Дазая была бы огромная самодовольная ухмылка на лице, когда он наблюдал бы за эти.       Накахара думает, что, если бы в итоге всё оказалось наоборот, он смог бы смириться с этим.       Чуя добирается до ванной, берёт зубную щётку со столешницы и останавливается, смотря на себя в зеркало. Слегка подносит руку к шее, он касается отметки, оставленной на ней Дазаем.       Ни от кого уже нельзя скрыть то, что произошло между ними. Не говоря уже о следе от укуса: Дазай довольно ясно дал понять, что хочет, чтобы все знали, что он сделал Чую своим.       Накахара чувствует, как его лицо вспыхивает при этой мысли.       Приступая к остальным процедурам своей утренней рутины, Чуя задаётся вопросом, кем именно они с Дазаем теперь приходятся друг другу. Бойфренды? Парочка? Осаму использовал слово любовники после их первого поцелуя, но это определённо не то, как он хотел бы классифицировать их перед другими.       Расчёска Чуи останавливается на полпути к его волосам.       Что, чёрт возьми, с ним не так? Он прошёл долгий путь от полного отрицания своих собственных чувств до яростного замешательства, а затем с радостью принял ответ Дазая без вопросов всего за два дня.       Это ненормально.       И всё же, какой бы странной ни была ситуация, он не может остановить бешеное биение своего сердца, когда вспоминает нежные улыбки Дазая или то, как его растрепанные пряди волос ощущались под пальцами.       У Чуи не просто чувства к Дазаю. Он влюблён в него. Безнадёжно, абсолютно безумно влюблён.       Он сглатывает, пытаясь избавиться от комка в горле. Каким бы чуждым и пугающим ни было это единственное слово для Чуи, он не в силах отрицать, что оно идеально отражает его чувства. Он не просто привязан к Дазаю или просто испытывает к нему влечение.       Он будет сражаться за Дазая, убивать за Дазая и рисковать собственной жизнью, чтобы сохранить Дазая в безопасности.       Но так было всегда, правда?       Подумать только, что он перешёл от попытки убить Осаму, когда они впервые встретились, к тому, чтобы каким-то образом влюбиться в него, и всё это время они ссорились и сражались друг с другом так же жестоко, как и со своими врагами.       Даже если парень всё ещё не может всё осознать, это произошло, хотя Чуя всегда считал себя натуралом.       Он не может удержаться от весёлого, искреннего смеха. Независимо от того, что он думает по этому поводу, кажется, что Дазай долгое время оборачивал его вокруг своего пальца. Тот факт, что он даже не злится из-за этого, свидетельствует о том, насколько низко он пал.       Конечно, он не собирается рассказывать Дазаю ничего из этого. Хотя не то чтобы это имеет значение. Если Чуя смог увидеть это, то Дазай увидел это давным-давно.       Накахара чувствует, что предстоящий ему путь будет самым сложным и трудным из всех — и это многое значит для руководителя Мафии, не говоря уже о смертном боге.       Он вздыхает с лёгкой улыбкой и плотнее заворачивается в халат. Ему просто придётся заниматься каждый день, как он всегда делал раньше.       Выходя из ванной, он поворачивает по коридору в сторону кухни, намереваясь сварить кофе, прежде чем одеться.       — Я вижу, прошлой ночью всё прошло хорошо.       Чуя рефлекторно разворачивается на месте, его способность сияет вокруг него, пока взгляд не падает на Коё, сидящую за кухонным столом.       — Анэ-сан! Не пугай меня так!       Ему кажется, что он услышал, как она фыркнула.       — Я же не набросилась на тебя. Я сижу здесь всё утро. Если ты слишком витаешь в облаках, чтобы пройти мимо меня и ничего не заметить, тогда это твоя собственная оплошность.       Он ворчливо шаркает к кофейнику. Видя, что она уже всё приготовила, он берёт чашку из шкафчика над головой и наливает немного себе.       — Ты говоришь так, как будто я смотрел прямо на тебя или что-то в этом роде, — он должен, по крайней мере, привести хотя бы самый невесомый аргумент. — Кухня находится за углом, я пришёл вообще с другой стороны.       Она делает глоток кофе, смешанного с молоком, из своей чашки.       — Мы оба знаем, что у тебя есть причины гораздо весомее, чем эта. Не пытайся тут отвлечься от реальной темы.       Чуя затягивает халат вокруг шеи сильнее, прежде чем берёт свою кофейную кружку и поворачивается, чтобы присоединиться к ней за столом.       — Ты же всё равно не позволишь мне просто согласиться с тем, что прошлой ночью всё прошло хорошо, и оставить меня в покое, правда?       — Конечно же нет, — Коё улыбается ему и подталкивает коробку с пончиками, которая стоит на столе перед ней, ближе к парню. — И бесполезно пытаться скрыть эту отметину на твоей шее. Я уже заметила и её, и нелепую улыбку на твоём лице, с которой ты вошёл сюда.       Он немного драматично стонет, просто чтобы подразнить её, и перестаёт зарываться в свою одежду.       — Ты пришла сюда только для того, чтобы допросить меня? — он открывает коробку с пончиками, выбирая один наугад.       — Не совсем, — она смотрит на него краем глаза. — Я действительно принесла тебе завтрак.       Он прожёвывает сладкое чудовище и запивает его горьким напитком.       — Да-да. Я понял. Ты принесла еду, чтобы притвориться, что на самом деле ты не просто развлекаешься, беря на себя роль старшей сестры, которая играет роль свахи.       — Ну, — начинает она с легкой улыбкой, — я не скажу, что мне не нравится видеть тебя по-настоящему счастливым хотя бы когда-то.       Он не ведёт себя совсем уж по-другому, не так ли?       — Я бы чувствовал себя лучше, если бы ты просто поговорил со мной по телефону.       — Как ты думаешь, чей это дом? — она берёт газету, которую положила на стол рядом с собой, когда он вошёл. Под ним лежит пара сотовых телефонов и листок бумаги. — Кроме того, я действительно пыталась позвонить тебе этим утром, а также отправить сообщение, — она протягивает ему один из аппаратов, — Мори-сан сделал то же самое. Мне жаль сообщать, но вам придётся сократить свой отпуск. Похоже, ему нужно, чтобы вы оба вернулись в Йокогаму к концу дня.       Чуя потирает лицо рукой и на этот раз стонет от настоящего раздражения, прокручивая бесчисленные пропущенные звонки и сообщения. Он прежде не заметил пропажи своего телефона и решил, что Дазай, должно быть, вынес его из спальни через некоторое время после того, как он заснул.       — Где ты его нашла?       — На тумбочке, вместе с телефоном Дазая-сана и этой запиской, — она протягивает ему маленький листочек, вырванный из маленького блокнота.       Анэ-сан,       Пожалуйста, не буди нас.       ~ Дазай       После своего имени Дазай нарисовал маленький рисунок, изображающий его и Чую, целующихся, с несколькими сердечками над ними. Чуя прекрасно понимает, что Коё мило улыбается ему, пока он рассматривает его.       Он почти уверен, что его лицо достаточно горячее, что смогло бы даже расплавить пластик.       Чуя несколько раз открывает и закрывает рот, не зная, что сказать, пока Озаки, наконец, не сжаливается над ним и не сменяет тему.       — Кстати, я всё уладила с Мори-саном для тебя. Я сказал ему, что ты с Дазаем планировал пойти выпить прошлой ночью, так что вы, вероятно, не отвечали на звонки, потому что у вас обоих было похмелье... или вы полностью потеряли себя в этом пьяном ступоре. Он сказал, что ничего не поделаешь, так как вы взяли отпуск, но просил передать, чтобы вы перезвонили ему, как только протрезвеете.       Чуя оценивает её ложь во благо ради них и благодарит за лёгкое отвлечение. Он привык к бесстыдному поведению Дазая, но, похоже, ему нужно немного больше практики и времени, чтобы он смог держать себя в руках в тех разговорах, которые касаются их нового статуса, перед другими.       — Спасибо, — он бегло перечитывает текстовые сообщения от Мори, но, как и ожидалось, Огай не даёт никакого намёка на то, чего он хочет от них, потому что это может быть отслежено следователями в информационной системе. — Босс сказал тебе, что происходит, когда ты разговаривала с ним?       Она пренебрежительно машет рукой, совершенно не заботясь об этом.       — Похоже, прошлой ночью группа наёмных убийц с несколькими эсперами ворвалась на один из наших складов. Они убили охранников и скрылись с несколькими бесценными статуями.       Чуя закатывает глаза. Это звучит так, как будто это будет огромной занозой в заднице.       — Кто нанимает таких людей только для того, чтобы украсть какое-то произведение искусства?       — Очевидно, одержимые коллекционеры, у которых слишком много денег и которых абсолютно не заботят другие люди. Кто-то, кто точно знал, где будут находиться эти работы, и был готов принять на себя гнев Портовой мафии, чтобы заполучить их.       Чуя стискивает зубы и яростно чешет затылок в отчаянии от того, что очередной отпуск опять испорчен каким-то наглым идиотом, обладающим слишком большой властью и недостаточным уважением в обществе.       — Это тот коррумпированный иностранный политик, который на прошлой неделе встречался с боссом по поводу покупки у него этих статуй, да?       — Скорее всего. Он был очень расстроен, когда Мори-сан довольно причудливо решил не продавать их.       Общение с политиками из других стран раздражает. Неизбежно возникает слишком много серьёзных проблем и хлопот, так что убийство одного из них просто из мести вряд ли они смогут провернуть. Это также особенно невозможно, если он уже успел вернуться в свою родную страну — что, если не полный идиот, он сделал ещё до того, как нанял наёмников.       Коё легонько хлопает по столу перед собой, чтобы привлечь его внимание.       — Хватит об этом. Мори-сан говорит, что люди, которых он нанял для расследования инцидента, всё равно ещё не нашли, где они прячутся. Так что ты можешь побеспокоиться обо всём этом, когда вернёшься в город, — она легонько стучит ногтем по каракулям, нарисованным Дазаем. — Ты можешь избавить меня от подробностей, касающихся спальни, но я хочу знать, что вы двое сказали друг другу прошлой ночью, чтобы он нарисовал такую вещь.       Чуя хлопает ладонью по изображению, чтобы скрыть его от посторонних глаз, но удерживается от того, чтобы случайно не смять его.       — Мы просто сказали обычные мелочи, понятно?       — О, нет, — её лицо становится суровым, когда она смотрит на него. — Я наблюдала за тем, как ты годами топтался вокруг Дазая-сана, не для того, чтобы просто услышать, что вы говорили друг другу обычные мелочи.       Ясно, он больше не сможет избежать этого разговора. Он глядит на тыльную сторону своей ладони поверх фотографии, не в силах посмотреть в её сторону. Чуя не может поверить, что собирается рассказать ей что-то настолько постыдное уже второй день подряд.       Если она захочет узнать что-нибудь ещё после его рассказа, он вежливо откажется и скажет ей, что и так достаточно унизился перед ней на год вперёд.       — С чего мне начать? — спрашивает он несчастным голосом.       Чуя старается как можно проще изложить то, что они сказали друг другу прошлой ночью, но несколько раз ловит себя на том, что теряется в воспоминаниях.       Он смотрит вниз на маленькие каракули Дазая, зная, что к нему, вероятно, вновь возвращается глупая улыбка.       — Затем он сказал мне, что я принадлежу ему, и он не собирается делить меня ни с кем. И я сказал ему то же самое.       Чуя поднимает глаза, когда понимает, что она всё ещё терпеливо ждёт, когда он продолжит.       — О, эм… Наверное, мне следует уточнить, что это был в значительной степени конец. Я имею в виду, что было ещё далеко до конца, но… ну… ты, наверное, понимаешь, что я имею в виду.       Она машет ему пальцами в успокаивающем жесте.       — Да, дорогой, я понимаю. После этого у вас был секс. Не волнуйся, я хочу слышать об этом не больше, чем ты хочешь мне рассказать. Тем не менее, я буду очень рада, когда ты преодолеешь фазу нелепой застенчивости по поводу всего этого. Всё-таки в некоторых моментах, я чувствовала себя действительно неловко, просто слушая тебя.       — Ты сама заставила меня заговорить об этом! — если она хотела, чтобы он перестал чувствовать себя неловко, у неё вообще не получилось.       — Да, и ты так и не сказал мне одну вещь, от которой я и все остальные — кто видел, как ты падал в обморок от Дазая-сана — просто умирали, желая узнать.       — Я никогда не падал от него в обморок, — шипит он. Парень вдруг отчётливо осознаёт, что только что закричал из-за своей проблемы, спящей в соседней комнате, дальше по коридору.       — Ты даже сейчас, последние 10 минут, этим занимаешься, но это к делу не относится, — она отмахивается от него. — Ты принадлежишь ему, ты единственный парень, которого он когда-либо хотел, и он долго ждал, пока ты осознаешь свои чувства к нему — это единственное, что он тебе сказал? Дазай же ничего не упомянул о своих чувствах к тебе?       Чуя начинает немного волноваться. Ему не нравится, куда внезапно поворачивает этот разговор. Он закрывает глаза и напрягает свой мозг, пытаясь найти какие-нибудь слова, сказанные Дазаем, которые ясно выражали бы его чувства. В голове всплывает лишь только эта редкая мягкая улыбка, которая просто наводит на мысль о более глубоком смысле или о чём-то таком, что можно интерпретировать по-разному. Но вообще эту эмоцию он видит у него впервые, так что, наверное, это о многом говорит.       — Он больше ничего не сказал, — голос Чуи становится тише, чем должен.       Коё несколько секунд наблюдает за его лицом, прежде чем накрывает его руку своей и нежно сжимает.       — Судя по твоему взгляду, ты уже понимаешь, что "Ты мой" имеет два значения, второе из которых не такое уж приятное.       Он чувствует, как его собственная голова двигается вверх и вниз.       — Перестань так смотреть, — она щипает его за тыльную сторону ладони ногтями, и он с ворчанием отдёргивает её, — не нужно быть таким мрачным. На самом деле, сегодня ты не хуже справляешься с Дазаем-саном, чем вчера — всё ещё задаёшься вопросом, есть ли у него чувства к тебе или он просто использует тебя для собственного развлечения. На самом деле, я бы сказала, что вероятность того, что он испытывает к тебе то же самое, что и ты к нему, возросла с пятидесяти процентов до девяноста.       Чуя саркастически усмехается, хотя и начинает чувствовать себя лучше.       — Если ты хотела подбодрить меня, тогда тебе нужно было сказать девяносто девять процентов.       — Ты же знаешь, я никогда не вру, если сомневаюсь. Я сказал девяносто, потому что я имела в виду девяносто, — она берёт свою полузабытую кофейную чашку и делает глоток. — Никогда не забывай — в нашем обществе игнорирование тёмных сторон людей ради того, чтобы видеть только хорошее, всегда кончается плохо. Я уверена, мне не нужно говорить тебе, что твои собственные эмоции могут играть против тебя, если ты не будешь осторожен.       — Как печально… Я знал, что начал своё утро слишком уж хорошо.       Коё ставит чашку и вздыхает:       — Я не говорю, что Дазай-сан предаст тебя — на самом деле совсем наоборот, — она снова стучит по рисунку на столе перед ними. — Чтобы он был настолько терпелив, что ждал тебя целую вечность, пока ты осознаешь свои чувства к нему, он должен заботиться в какой-то степени о тебе. Я не могу точно сказать, на том ли это уровне, на котором и у тебя, но очевидно, что ты в каком-то смысле важен для него.       Она слегка пожимает плечами.       — Я просто говорю, чтобы ты всегда помнил, что Дазай-сан манипулятивный и эгоистичный по своей натуре. Точно так же, как, если бы эта ситуация была обратной, и вместо этого я разговаривал с ним, я бы напомнила ему, что в глубине души ты вспыльчив, но в остальном не обращаешь внимания на свои собственные эмоции.       — Эй! — последнее заявление почти выводит Чую из меланхолии.       Она тихо смеётся:       — Хочешь сказать, что я не права, если бы сказала ему, чтобы он остерегался того, что ты когда-нибудь наложишь ему гипс на всё тело?       Чуя невнятно бормочет, пока ищет контраргумент, но вместо этого он может думать только о всех остальных случаях, когда он бил, кидал или пинал Дазая за проступки, которые, вероятно, не заслуживали такого жестокого наказания. И он знает, что Коё поступила бы полностью правильно, если бы она решила предупредить Осаму о таком исходе.       — Что касается второй из твоих самых больших проблем с личностью, — начинает она более серьёзным тоном, — мне только что пришло в голову, что, когда ты рассказывал мне обо всём, что вы говорили и делали друг другу, ты упомянул ему только о том, что у тебя "есть чувства к нему". Ты когда-нибудь уточнял, что это вообще за чувства?       Чуя перестаёт хмуриться из-за её предыдущего замечания и наклоняет голову:       — Что ты имеешь в виду?       — Ты говорил ему о своих чувствах к нему, кроме того, что говорило ему о твоем влечении к нему?       — Разве сказать, что у меня есть к нему чувства, недостаточно?       Она мгновение трётся переносицу, прежде чем начать своё новое объяснение.       — Ты знаешь, что "ты мой" может означать одно из двух? — когда он кивает, она продолжает, — ну, "у меня есть чувства к тебе" тоже может иметь нескольких вариантов и трактовок. Конечно, в основном когда люди говорят, что у них "есть чувства" к кому-то, они имеют ввиду, что им нравится этот человек или они даже любят его — в общем, что-то позитивное, — Коё многозначительно смотрит на него. — Но что такое ненависть?       Внезапно всё встаёт на свои места, и во второй раз за пару дней Чуя чувствует себя полным эмоциональным идиотом.       — Чувство...       — Вот именно, — Коё расслабляет плечи, замечая, что он начинает понимать, — я уверена, ты также понимаешь, что "хочу" можно легко воспринять просто как сексуальное влечение. Я, конечно, предполагаю, что уже знаю ответ на этот вопрос, но ты когда-нибудь говорил Дазаю-сану что-нибудь, кроме того, что у тебя ”есть к нему чувства" и что ты "хочешь" его?       Чуя качает головой в механически медленном ритме.       — Значит, ты никогда не говорил ему, что любишь его — или даже, что он тебе нравится?       Он продолжает качать головой, глядя в сторону кухонных шкафов и задаваясь вопросом, достаточно ли они велики, чтобы провести в них остаток своей жизни.       Коё делает медленный, глубокий вдох:       — Когда я вернусь в Йокогаму, я найму какого-нибудь психотерапевта или консультанта для работы в штаб-квартире, и я собираюсь заставить вас с Дазаем-саном регулярно посещать их, — она хлопает ладонью по столу в редком проявлении неудовольствия. — Для двух людей, которые почти телепатически общаются друг с другом во время боя, ваше общение вне поля боя настолько ужасное, что это просто ошеломляет.       Чуя вскидывает руки и стонет:       — Не нанимай главного врача. Мне он не нужен.       — Ты не можешь быть серьёзным. Нам всем было бы полезно встретиться с ним по той или иной причине, включая меня. Хотя Мори-сан и Дазай-сан нуждаются в этом сеансе больше, чем остальные из нас.       Он мельком думает об одержимости Мори своей собственной способностью, которая создаёт маленьких девочек, и суицидальном фанатизме Дазая.       — Да, хорошо. Я согласен с последним.       Коё вздыхает:       — Хотя вы оба ужасны в словесном общении друг с другом, Дазай-сан далеко не глуп, и он очень хорошо знает тебя. Он, конечно, уже понимает степень твоих чувств к нему, — Озаки поднимает глаза к потолку. — Если бы мне пришлось делать ставки, я бы поставила на то, что он не сказал тебе, что чувствует, потому что хочет, чтобы ты первый признался ему.       — Значит, ему не нужно рисковать или перенимать инициативу на себя, верно? — Чуя хмуро ставится в пол. — Это разумно. Никакого риска и вся награда твоя — звучит, как план Дазая, — ворчит он и отправляет в рот последний кусочек пончика, прежде чем добавить, — эгоистичный мудак.       Уголок губ Коё приподнимается, когда она снова смотрит на него сверху вниз.       — Ты говоришь это больше с нежностью, чем со злостью.       На мгновение он чуть не давится и начинает кашлять, выплёвывая крошки.       После попытки оспорить её точку зрения и не одержать победы, Чуя сдаётся и выходит из кухни, сказав, что собирается разбудить Дазая, чтобы они смогли подготовиться к отъезду.       Возвращаясь по коридору, он останавливается перед комнатой Осаму. Приоткрыв дверь, Чуя вздыхает с облегчением, замечая, что тот всё ещё спит, как убитый. Последнее, чего он хочет, — чтобы Дазай услышал их с Озаки разговор на кухне.       Чуя тихо проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь, прежде чем тихо подойти к футону и опуститься на колени рядом со своим напарником. Он старается вести себя как можно тише, но всё равно кажется удивительным, что Дазай до сих пор не проснулся из-за шорохов рядом с ним.       Возможно, необычно глубокий сон Осаму связан с тем, что он хорошо удовлетворился прошлой ночью. Если это правда, Чуя не чувствует себя так плохо из-за того, что разбудит его, потому что тогда он убедился бы, что Дазай будет спать так же крепко, если не сильнее, каждый раз после бурных ночей, как только они закончат эту дурацкую миссию.       Его взгляд скользит по тому, что можно разглядеть на бледной, не перевязанной бинтами коже, и парень очень разочаровывается из-за того, что половина её прикрыта простынями. Ведя взглядом по изгибам плеч и изгибам слегка подтянутых мышц Дазая, Чуя вспомнил о своей жизни в трущобах с "Овцами".       До прихода в Мафию он никогда не знал никакой роскоши — даже смеялся при мысли о том, чтобы когда-нибудь наслаждаться чем-то хотя бы отдалённо причудливым. Но после того, как Коё познакомила его с более изысканными вещами и местами, он быстро привык к ним.       Сейчас то же самое.       Только это намного сильнее.       Дазай — наркотик, годами лежащий в шкафу Чуи, который никогда всерьёз не задумывался об этом и не знал, какими будут его последствия. Но, когда он, наконец, понял, что хочет попробовать его, Чуе потребовался всего один приём, чтобы стать сильно зависимым.       Он смотрит, как утренний свет вплетает золотые нити в волосы Дазая, и всё, о чем он может думать, — это о том, как чудесно они ощущаются под его пальцами и как голос Осаму звучал великолепнее любой симфонии, когда он, задыхаясь, стонал его имя.       Но в основном Чуя волнуется о том, как болезненно сильно бьётся его сердце, когда он смотрит вниз на лицо парня, и как его подташнивает от возможности быть единственным, у кого были такие чувства.       Что ж, он не собирается приближаться к разгадке тайн Дазая, просто глядя на него.       Чуя наклоняется и протягивает руку, чтобы осторожно потрясти Осаму за плечо, но когда он приближается, то видит маленькое тёмное пятнышко на его шее. Это вообще ничто по сравнению с отметиной, оставленной на нем Дазаем, но он и не подозревал, что так увлёкся.       Хорошо… Это неправда.       Он чувствует, как его тело начинает реагировать, когда он вспоминает некоторые из самых страстных моментов. Накахара прекрасно понимает, насколько сильно увлекается. Для него не должно было быть сюрпризом обнаружить утром такой засос. На самом деле, если бы Осаму не лежал на спине, Чуя почти уверен, что смог бы разглядеть больше синяков на ней в тех местах, куда он вонзал кончики пальцев.       Чуя тихо ухмыляется про себя и протягивает руку, чтобы коснуться своей собственной маленькой метки на чужом теле, думая, что поглаживания шеи своего возлюбленного сбоку может быть более приятным способом проснуться, чем просто тряска за плечо.       О, как же он ошибался.       Не проходит и секунды после того, как его пальцы коснулись кожи Дазая, и карие глаза распахиваются. Сразу же следует шквал движений, который начинается с того, что ладонь хватает Чую за горло, и заканчивается тем, что тот падает на спину в оцепенении.       Зрение Чуи фокусируется, и он в шоке смотрит на ручку, которая останавливается всего в нескольких дюймах от его глаза.       — Чуя...? — неуверенный вопрос Дазая едва слышен. Он смотрит вниз на человека, которого прижал к полу, и на письменную принадлежность в своей руке, и полностью понимает происходящее.       Выражение ужаса мелькает на лице Осаму и снова исчезает так быстро, что, если бы Чуя моргнул, он бы это пропустил. Парень роняет ручку и отдёргивает руку от шеи Чуи, как будто его ошпарили.       — Я... я не хотел...       — Всё в порядке, — Чуя тяжело вздыхает с облегчением. Его шея болит там, где Дазай крепко держал его и ударил об пол, но в остальном он невредим. — Иногда я тоже просыпаюсь с мыслью, что нахожусь в эпицентре драки.       Дазай медленно качает головой:       — Но я так не делаю.       Чуя тянется, чтобы схватить ближайшую к нему кисть, и не может не заметить лёгкую дрожь, прежде чем Дазай сжимает кулак достаточно сильно, чтобы она прекратилась.       — Ну, ты впал в более глубоким сон, чем я когда-нибудь видел, — Чуя потирает тыльную сторону руки Дазая. Он тихо смеётся и пытается разрядить обстановку. — В любом случае, как ты так быстро нашёл и схватил эту ручку?       Дазай прищуривается, глядя на оскорбительный письменный прибор.       — Я не знаю. Когда я на самом деле "проснулся", это как раз тогда, когда я остановился от того, чтобы пырнуть тебя.       Его лицо темнеет, когда он тупо смотрит на ручку, и Чуя бьётся себя за свои ужасные социальные навыки.       Насколько трудно подбодрить кого-то и случайно не расстроить его ещё больше?       Рыжие брови на мгновение сходятся вместе, а затем парень широко раскидывает руки в приглашающем жесте.       Дазай наклоняет голову:       — Что ты делаешь?       — Это называется объятие, тупица, — губы Чуи сжимаются в тонкую линию.       А губы Дазая изгибаются в кривой улыбке, когда он видит, что щёки Чуи начинают покрываться румянцем.       — Я знаю, что такое объятия. Мы разделили несколько прошлой ночью, помнишь?       Он немного шевелит бёдрами, и Чуя быстро вспоминает, что Дазай всё ещё голый, и на нём сейчас только халат.       Чуя с трудом сглатывает и чуть не позволяет себе попасть в ловушку. Он слегка трясёт головой, чтобы прояснить её.       // "Он пытается отвлечь меня" //       — Это не должно быть таким объятием, — ему приходится сглотнуть и действительно сосредоточиться на своих словах, а не на том, как Дазай соблазнительно извивается рядом с ним. Этот уклончивый ублюдок. — Это просто для того, чтобы ты почувствовал себя лучше.       Дазай прекращает свои движения, и его брови приподнимаются, прежде чем он возвращает своему лицу нормальное выражение.       — Меня не нужно утешать. Я в порядке.       — Просто иди сюда, пока я не передумал и не сбросил с себя твою задницу, — он надеется, что Дазай просто сдастся. На этот раз он действительно не хочет исполнять в жизни свою угрозу.       Проходит несколько мгновений, они смотрят друг на друга. Чуя пытается прочитать Дазая, но тот просто выглядит так, как будто делает безмолвные вычисления.       Наконец, кажется, проходит вечность, и Дазай наклоняется в его ждущие руки, верхней часть тела упирается в торс напарника, расслабляясь и кладя голову ему на грудь.       Чуя обхватывает его руками за спину, прижимая к себе, хотя и несколько неловко.       И что теперь ему делать? Он никогда раньше по-настоящему не пытался утешить кого-то своими объятиями. Его опыт подбадривания людей обычно заканчивался на том, чтобы просто угостить их алкоголем. Или какой-нибудь смешной подбадривающей речью, которая часто включала в себя крики: "Давайте надерём им задницы!".       Его мысли прерываются, когда Дазай по-детски начинает скулить:       — Чуя ~! Ты слишком костлявый, чтобы использовать тебя в качестве подушки. Это неудобно.       — Ой, кто бы говорил! От тебя остались одни кости, а прошлой ночью я прекрасно лежал в твоих объятиях, ни на что не жалуясь.       Дазай наклоняет голову ровно настолько, чтобы Чуя увидел, что он выпятил нижнюю губу.       — Чуя упрямится.       — Ты чертовски прав, так и есть! Я собираюсь разобраться со всем этим, так что просто заткнись на минутку и дай мне подумать.       Дазай поворачивается, чтобы посмотреть на него более отчётливо. Его брови слегка приподняты, но, как обычно, Чуя не может точно сказать, о чём он думает.       — Почему это так важно для тебя?       Дерьмо. Он не ожидал, что ему зададут этот вопрос.       Его пальцы рефлекторно вжимаются в спину Дазая.       — Потому что я... — он останавливает себя и стискивает зубы. Нет, сейчас абсолютно неподходящее время. Он не хочет признаваться в том, в чём должен, вот так. — Потому что просто важно, хорошо?       Дазай вглядывается в его лицо, прежде чем слегка кивнуть, и откидывает голову назад, чтобы положить её на грудь Чуи.       Он просто кажется... разочарованным?       Чуя крепко зажмуривается и пытается выровнять свой пульс. Как бы то ни было, Дазай, вероятно, чувствует, как его сердце колотится, словно молот, бьющийся о его череп.       Дазай, очевидно, знает. Почему он тогда не может просто сказать это?       // — Первые поцелуи важны, Чуя, — голос Дазая воркует в его голове. — Я хочу, чтобы ты запомнил их. //       Верно. Вот почему.       Он уже успел облажаться во время первых общих поцелуев — хотя Дазай специально заставил его испортить их. Ублюдок.       То, что Чуя хочет сказать, самое важное в его жизни, и он желает всё сделать правильно. Сейчас, сразу после того, как Дазай так внезапно проснулся, и до того, как Чуе придётся сказать ему, что их отпуск заканчивается немного раньше, чем планировался, неподходящее время.       Чуя делает глубокий вдох и заставляет себя расслабиться. Когда он снова устраивается, то замечает, что Дазай напряжённо прижимается к нему.       — Почему ты лежишь так, как будто тебе в задницу засунули шест для флага?       Дазай фыркает на его неуместный вопрос:       — Я думаю, ты путаешь сегодняшнее утро с прошлой ночью, — он смотрит на Чую из-под ресниц.       Чуя на мгновение запинается, прежде чем понимает, что Осаму снова пытается перенаправить их диалог в другое русло.       — Ты понял, что я имею в виду. Почему ты так напряжён?       — Я уже говорил тебе. Ты неудобный.       Даже когда парень говорит это, он не делает ни малейшей попытки вырваться из крепких объятий Чуи. Что заставляет похитителя с любопытством посмотреть на него сверху вниз.       Он глядит на макушку, не в силах снова увидеть чужое лицо, затем его глаза перемещаются вниз по всей длине его тела. Дазай потерял простыню, когда прижал Чую к полу, и без бинтов вся его задняя часть полностью обнажена, и все шрамы и отметины теперь отчётливо хорошо видны.       — Тебя беспокоит, что ты не прикрыт?       — Нет, — это трудно заметить, так как его тело и так ни на секунду не расслабляется, но Чуя чувствует, что он напрягается ещё сильнее, — я же сказал тебе, я доверяю тебе своё тело, — Осаму поворачивается, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, дабы показать, что он говорит серьёзно.       Чуя понял, что наткнулся на деликатную тему. Он медленно проводит рукой по спине Дазая и тщательно подбирает слова:       — Я знаю, это так... и я рад, что ты мне настолько доверяешь, — что ж, вот и всё, что необходимо для того, чтобы его пульс оставался спокойным. — Но тебе не нужно так сильно стараться. Я знаю, тебе не нравится чувствовать себя незащищённым, и, вероятно, сейчас тебе гораздо труднее без них, когда ты ни на что не отвлекаешься.       Он крутит запястьем, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Чуя не хочет уточнять, что секс оказался тем, что отвлекало Дазая ночью, потому что тот зациклился бы на этом и использовал этот момент, чтобы снова сменить тему.       Чёрт возьми, он пытается быть серьёзным.       На мгновение он успевает испугаться, что Дазай действительно собирается сказать что-то, чтобы уйти от этого разговора, но вместо опасений он просто смотрит в глаза Чуи, на нежно-розовый румянец на его коже, и улыбается так, что, если бы это не относилось к Дазаю, это можно было бы классифицировать как застенчивость.       Чуя слышит крик в каждом углу своего сознания.       // — Фотография! Мне нужна фотография! Какого хрена я оставил свой телефон на кухне?! //       Однако ничего не исправишь, поэтому он делает всё возможное, чтобы запомнить каждую деталь лица Дазая, и надеется, что память останется ясной как можно дольше.       Осаму отводит взгляд слишком рано и тянется за простыней, которая упала на пол рядом с ними. Чуя выводит себя из транса и осторожно забирает у него ткань. Он выпрямляется и усаживает Осаму так же, чтобы Дазай сел к нему на колени, оседлав его ноги. Держа два угла простыни, он взмахивает ей, заводя остальную часть за спину напарника, чтобы она веером обернулась вокруг него, а затем оборачивает края вокруг плеч, чтобы концы прикрывали его грудь спереди.       Она закрывает тело Дазая от чужого взгляда и рук, но, по крайней мере, их ноги всё ещё соприкасаются кожа к коже под простынёй. Чуя снова обхватывает его руками за спину и притягивает к себе. Он бы солгал, если бы сказал, что не разочарован, но просто видеть и чувствовать тело Осаму во время секса и совместного принятия ванной было достаточно хорошо — это уже намного больше, чем он мог себе представить в прошлом. Чуя не думал, что вообще когда-нибудь сможет вот так проводить с ним время.       Дазай закрывает глаза и расслабляется в объятиях. Он утыкается носом в шею Чуи и бормочет:       — Спасибо.       Это едва слышное слово ударяет Чую в живот, как бейсбольная бита.       Дазай рискует. Это абсолютно не так, как он мог полностью понять.       Обнажать свою кожу перед другими людьми и представать голым перед сексуальным партнёром никогда не было большой проблемой для Чуи, но для Дазая показ кому-то того, что скрыто под бинтами, делает его уязвимым.       Чуя не знает степени этой уязвимости и, вероятно, никогда не узнает. Но ему достаточно знать, что Дазай подвергает себя опасности ради него, и Накахара практически лажает, чуть не выдавая, что понимает это.       Может быть, нанять этого консультанта-терапевта не такая уж плохая идея, в конце концов.       Он поднимает руку, чтобы запустить пальцы в волосы Дазая, прижимает его крепче и нежно целует в щёку.       — Чуя? — вопросительная интонация Дазая мягко отражается от его шеи. Он слегка вздыхает с гудением, когда ногти Чуи слегка задевают его кожу головы. — Ты выглядишь так, как будто хочешь что-то сказать.       Чуя чувствует, что ему хочется скулить, потому что Осаму делает так всё время.       // — Ты манипулирующий, чудесный ублюдок! Ты точно знаешь, что я, блять, хочу сказать! //       Он откидывается назад, чтобы посмотреть в лицо Дазаю, всё ещё держа его в объятиях, и прижимается своим лбом ко лбу напарника.       Дазай смотрит на него с такой улыбкой, которая заставляет Чую почувствовать себя так, будто он только что выпил половину бокала хорошего вина — раскрасневшееся и глупо счастливое лицо.       — Дазай, я... — он облизывает губы и пробует снова, — я...       Блять! Он просто не может это произнести!       Если он признается ему сейчас, а Дазай ответит тем же, он просто не сможет позволить Дазаю покинуть его объятия ещё несколько дней, чтобы начать навёрстывать упущенное за годы бессознательного подавления своих эмоций.       Почему именно сегодня их вызвали обратно в Йокогаму из-за какой-то дерьмовой кражи произведений искусства?!       С наёмниками скоро разберутся, но он клянётся, что когда-нибудь найдёт этого жуликоватого политика и использует здание, чтобы размозжить его ёбаный череп.       Лёгкое прикосновение к лицу выводит его из безмолвной тирады. Бровь Дазая слегка хмурится. На этот раз он кажется немного смущённым.       Чуя расслабляет мышцы, которые напрягаются от его гнева, и вспоминает, что Осаму ещё не знает о том, что их снова вызвали на работу.       Он может предсказать кучу вещей, но этого он никак не может предвидеть.       Чуя вздыхает и кладёт руку на щёку Дазая.       — Есть кое-что, что я хочу сказать... — он пристально смотрит в глаза напарнику, которые находятся всего в нескольких дюймах от его собственных, — и хотя я уверен, что ты уже знаешь, что именно, я хочу сказать это, когда придёт подходящее время.       — Почему сейчас не подходящее время? — Дазай протягивает другую руку и кладёт её на противоположную щёку Чуи.       Ему не нужно иметь сверхдедукцию, чтобы понять то, что он видит. Всё в бегающих глазах Дазая кричит:       // — Я знаю, что ты хочешь сказать. Скажи это мне, а потом скажи это моему телу. //       Если и этого недостаточно, то быстро твердеющий член Дазая, прижимающийся к животу Чуи, отлично справляется с тем, чтобы донести, по крайней мере, вторую половину сообщения.       В Йокогаме ходят убийцы, которые сегодня ночью умрут в агонии.       — Сейчас неподходящее время, потому что нас вызвал босс на работу, и мы скоро должны уходить.       Разгорячённый взгляд Дазая мгновенно превращается в лёд, и Чуя может поклясться, что в комнате становится холоднее.       Не только несколько наёмников должны умереть в агонии, но и все те, кто находится в радиусе четырёх кварталов, и, возможно, пара бродячих псов на улице.       — Почему обязательно мы? — спрашивает Дазай резким тоном.       — По той же причине, по которой нас всегда вызывают.       — Значит, жёсткая борьба? — Дазай мрачно усмехается. — Очень хорошо. Я полагаю, нам было бы полезно выпустить немного пара.       В радиусе восьми кварталов, плюс все, кто носит красные рубашки.       — Это было бы здорово и всё такое, но на этот раз мы не можем ворваться, взрывая машины и кидая бомбы. Мы должны вернуть украденные вещи.       Дазай глубоко вздыхает и издаёт громкий раздражённый стон, прежде чем упасть на бок и приземлиться на футон, заворачиваясь в простыню, словно в кокон.       — Нет!       Дерьмо. Сейчас у него одно из тех самых настроений.       — Ты знаешь, что мы должны...       — Нет, мы не будем! — рука вылетает из-под простыни и хватает пояс халата Чуи, прежде чем снова исчезнуть с новым сокровищем.       — Отдай обратно! — он пытается просунуть руки под простыню, но каким-то образом Дазай удерживает тонкий материал под своим весом, защищая его со всех сторон. Единственный способ для Чуи преодолеть эту защиту — разорвать белую ткань, и он знает что Коё не обрадуется такому известию.       — Теперь он мой! Тебе просто придётся остаться голым в этой комнате наедине со мной.       — У меня здесь лежит моя одежда с прошлой ночи, придур... подожди, где моя одежда?       Его глаза блуждают по комнате, но нет никаких признаков существования его брюк или рубашки, недавно купленной в подарок, которую он смог бы использовать в качестве прикрытия. Его ботинки, колье и другие аксессуары всё ещё лежат на своих местах, но его всё остальное, даже боксеры, исчезло.       Кусок простыни начинает хихикать, и Чуя оглядывается, чтобы увидеть пару глаз и проблеск красного шёлка, выглядывающего наружу. Стены резко захлопываются, превращаясь в неприступную крепость из 350 нитей.       — Как ты вообще умудряешься так быстро воровать вещи?! Ты что, ебучий хорёк?! — Чуя невольно смеётся и снова пытается просунуть руки под край ткани. Только на этот раз он держит руки по бокам и всем своим весом наваливается на то, что, как он предполагает, было спиной Дазая. На самом деле, он может просто завернуться в халат и пойти в свою комнату, но сейчас Чуя в настроении подыграть.       Следующий вопль и возражение оправдывают его ожидания.       — Чуя! Ты слишком тяжёлый! Как может кто-то такой крошечный весить так много? Ты уверен, что твоя способность на самом деле не исходит от чёрной дыры в твоём животе? — он хихикает. — Это, конечно, объясняет, почему ты мог съесть почти весь банкет Мори-сана в одиночку и не подрасти ни на дюйм!       — Заткнись! — ему удаётся просунуть несколько пальцев под одну сторону простыни, но Дазай замечает врагов и прижимает их коленом. — Ты всегда ел столько же, сколько и я на этих мероприятиях!       — Может быть и так, но я-то хотя бы вырос!       — Я не уверен, как именно! Голодать три дня, а затем съесть за один присест трёхдневную порцию — это не то же самое, что есть каждый день.       Чуя высвобождает пальцы и выходит из боя, его развязанный халат развевается по бокам.       — Сдаёшься? — спрашивает холмик ткани.       Чуя самодовольно ухмыляется и поднимает рубашку Дазая, которая всё ещё валяется на полу.       — Нет, просто меняю тактику, — он снимает халат и позволяет ему упасть на землю, наступая на него обеими ногами, чтобы Дазай не смог украсть и его. — Я собираюсь надеть твою одежду и взять твой чемодан, так что ты застрянешь здесь ни с чем. Только простыня и рубашка с брюками, в которые твоя тупая задница не сможет втиснуться.       — Это то, что ты должен был сделать с самого начала!       Чуя останавливается, когда тянется к штанам Дазая, его руки уже вдеты в рукава рубашки.       — Хм? Ты хотел, чтобы я забрал твою одежду?       Стопка белья громко вздыхает:       — Только не это! Ты должен был надеть мою рубашку, когда проснулся! Это твоя обязанность, потому что ты ниже меня. Ты что, ничего не знаешь об этом?       Комнату заполняет лающий смех.       — Кто сказал тебе эту хуйню? Ты начитался яой-манги или чего-то в этом роде? Что ж, если ты думаешь, что эти клише всегда нужно исполнять в жизни, тогда я тоже должен был плакать во время секса и умолять тебя остановиться. И мы оба знаем, что этого не произошло.       — Откуда ты знаешь клише яой-манги, Чуя? — край простыни приподнимается, и широкая улыбка Дазая меркнет, когда он видит Накахару, стоящего в его рубашке: руки спрятаны в широких рукавах, а передняя часть расстёгнута, полностью обнажая его торс и бёдра.       Чуя чувствует, как атмосфера комнате меняется, и он заставляет себя побороть желание прикрыться под пристальным взглядом Дазая.       — Не то чтобы я когда-нибудь их читал. Несколько девушек из "Овец" были фанатками яоя, и они вообще никогда не умолкали, болтая об этом дни напролёт.       Он с уверенностью может сказать, что Дазай не услышал ни слова из того, что он сказал.       Это должно раздражать его, но Чуя больше заинтриговался тем, что у него есть что-то, что можно использовать в качестве рычага давления на Дазая. Он касается своего живота, чуть выше медленно твердеющего члена, позволяя только кончикам пальцев выглянуть из рукавов.       — Что ж... это что-то значит для тебя, да?       Дазай медленно кивает и садится, отодвигая в сторону свой простынный щит, чтобы показать, насколько он уже возбуждён.       — Вообще, я наполовину пошутил насчёт того, что тебе нужно было надеть её раньше, как только ты проснулся, но, думаю, мне нравится это больше, чем я думал, — он прикусывает губу, наблюдая за тем, как растёт возбуждение Чуи. — Значит, ношение моей рубашки тебе тоже нравится?       Он на мгновение задумывается, прежде чем ответить:       — Я думаю, что в моём случае мне больше нравится твоё внимание, — заметив, как плечи Дазая немного опускаются, он добавляет, — но ты знаешь, она довольно вместительная. Полагаю, у меня не было бы причин отказывать, если бы ты захотел, чтобы я иногда надевал одну из твоих рубашек на ночь.       Улыбка Осаму становится такой яркой, что может зажечь солнце, и Чуя думает, что он может растаять, пока этому тупице не приходит в голову испортить момент.       — Чуя такой милый цундере.       — Нет! — он с яростью обвиняюще тыкает в него пальцем. — Нет! Ничего из этого дерьма! Я не милый, и я не цундере!       Болтливый ублюдок встаёт, прихватывая с собой простыню. Оставляя свою украденную одежду валяться комом на полу, он медленно подходит к Чуе.       — Тебе же нравится, когда я называю тебя красивым, — Дазай наклоняется, чтобы погладить его по щеке.             Чуя поворачивает голову в сторону и скрещивает руки на груди.       — Это другое, — он может быть таким же упрямым, как и Дазай.       — Как так? — он натягивает ткань и обнимает Чую, так что она лениво обвивается вокруг них обоих.       — Просто так, — чёрт. Он уже знает, каким будет конечный результат.       — Это не настоящий ответ.       Чуя стискивает зубы:       — Я представитель Мафии. Если люди услышат, как ты называешь меня красивым, для них это будет, конечно, странно, но на самом деле ничего страшного. Если люди услышат, что ты называешь меня милым, они перестанут воспринимать меня всерьёз.       Улыбка Дазая растекается по его лицу, словно растопленное масло.       — Чуя, — мурлычет он, — тут есть кое-что важное, чего ты не понимаешь.       — И что же?       Он приподнимает голову Накахары за подбородок одной рукой и ловит его взгляд.       — Никто больше не услышит их, потому что эти слова предназначены только для тебя, — он наклоняется и кладёт другую руку на затылок, держа оба угла простыни в одной ладони, так что они образовывают маленькое ограждение. — Это особые слова, которые я хочу оставить только между нами.       Чуя чувствует, что не может дышать. Все его аргументы против того, чтобы Дазай называл его милым, теперь звучат бессмысленно и мелочно.       — Разве нет других слов, которые приходят тебе на ум, когда ты думаешь обо мне, которые ты бы не сказал при других людях?       Рыжие волосы слегка покачиваются, когда он наклоняет голову ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы признать, что это правда.       Этого оказывается достаточно, чтобы улыбка Дазая стала шире:       — Не поделишься ли, про что ты?       — Нет, — по крайней мере, при этом вопросе Чуя пытается не царапать себя ногтями и не сжимать зубы.       — Почему нет?       Он отворачивает голову и начинает ёрзать под пристальным взглядом Осаму.       — Они смущают.       Дазай сияет и крепко обнимает его, приподнимая на несколько дюймов:       — Видишь? Вот почему ты такой милый! И этот румянец — это уж слишком!       — Заткнись! Я не милый, и я не краснею! — он извивается в руках Дазая. Парень снова встаёт на ноги, но у него просто нет сил бороться.       Ровный смех заполняет комнату.       — Да, это так! Я никогда раньше не видел тебя таким красным. Ты выглядишь так, как будто у тебя вот-вот пойдёт кровь из носа.       Чуя перестаёт сопротивляться и утыкается лицом в грудь Дазая, чтобы попытаться скрыть свой румянец и сохранить то, что осталось от его достоинства и гордости.       — Я не милый, — бормочет он в последней попытке бросить вызов.       Радостный грохот продолжает исходить от Осаму:       — Хорошо, ты не милый, а я тогда не "чудесен, даже со всеми своими недостатками" — кстати, всё, что ты думаешь обо мне, так поэтично?       Чуя на самом деле позволяет себе издать негромкий стон, прежде чем взмолиться:       — Пожалуйста, хватит уже болтать.       Такое нехарактерное поведение только заставляет Дазая крепче прижать его к себе и засмеяться ещё громче.       Чуя приходит в себя и решает, что с него хватит.       Дазай прекращает тогда, когда из него вышибает весь воздух, и он сгибается пополам там, где Чуя ударяет его в живот.       Однако то, что он не мог дышать, на самом деле вообще не мешает ему рассмеяться снова.       Он лежит, завернувшись в простыню, там, где упал на пол у ног Чуи, и несколько раз шлёпает рукой по земле. От него исходят скрипучие звуки, в то время как тело непроизвольно пытается рассмеяться, но ему не хватает кислорода.       Чуя сжимает руки в кулаки и пытается сдержать свой возвращающийся гнев, чтобы не начать топтать напарника.       Он не хочет надевать на Дазая гипс сразу после того, как Коё упомянула о миссии. Но в основном главная причина в том, что он не хочет объяснять всем, почему он избил Осаму настолько сильно.       Пока Дазай продолжает пытаться прийти в себя, Чуя подходит к своей куче одежды и надевает боксеры и брюки. Он не беспокоится обо всём остальном, так как ему нужно только натянуть на себя нижнюю часть, чтобы пройти через холл, где он может взять новую.       Вместо того, чтобы сразу же отправиться туда, он возвращается к Дазаю, который, наконец, отдышался настолько, что начинает хрипеть. Его смех тоже утихает, и он лежит на спине, всё ещё обёрнутый простыней.       Чуя садится, скрещивая ноги, рядом с ним.       — Ты закончил?       — Я думаю, я... ик... Я думаю, что у меня сейчас икота.       — Ха! — Чуя наклоняет голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз. — Так тебе и надо!       — Разве того, что меня ударили, недостаточно?       — Нет, — фыркает Накахара.       Дазай откидывает голову назад и топает ногой по полу:       — Ты такой жестокий парень!       Чуя чувствует, будто это ударили его.       — Я твой парень...?       Каштановые кудри развеваются, когда Дазай поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на него с сияющей улыбкой:       — Твой — ик — мелкий рост ещё и на мозг распространился?       Чуя поднимает руку.       — Нет, Дазай, будь серьёзен, — ему нужно услышать, как он скажет это ещё раз, — я твой парень?       Дазай мгновение смотрит на него из-под приподнятых бровей. Осаму тянется, берёт Чую за руку и икает ещё пару раз, когда кладёт голову ему на колени.       — Да, конечно.       Чуя начинает задаваться вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда он не будет трепетать перед этой удивительно терпеливой улыбкой, которая появилась после их первого поцелуя.       — И ты мой... — Чуя мгновение колеблется. Эту часть немного неловко уточнять. У него, оказывается, есть бойфренд, которого раньше никогда не было. — Ты мой парень?       Дазай переплетает свои пальцы с его:       — Если это то, чего ты хочешь.       На этот раз Чуя не колеблется.       — Так и есть, — он проводит другой рукой по волосам Дазая и придвигается ближе. Ракурс немного неудобный, но Чуя достаточно гибкий.       Улыбка Дазая медленно растёт, пока его глаза не сияют, как звёзды, а периодическая икота не делает образ ещё более милым.       — Тогда я твой парень.       Тепло разливается по его коже там, где Дазай прикасается к нему, и он знает, что никогда теперь не сможет насытиться этим, когда он уже попробовал. Он касается губами лба Дазая и шепчет:       — Ты такой удивительный.       Чуя не думал, что Дазай может улыбаться ещё ярче.       — Это так неловко говорить?       Он чувствует, как вспыхивают его щёки.       — Самое неловкое начинается после того, как я это сказал.       — Видишь? Это то, что делает тебя таким милым цундере       Чуя тихо рычит.       — Если ты больше никогда не будешь называть меня "цундере"… Возможно, меня убедят в том, чтобы я больше не бил тебя, если ты назовешь меня "милым". Но только если это останется между нами. Если ты скажешь это дерьмо на публике, я надеру тебе задницу.       — Ты сказал то, что стопроцентно сказал бы цундере.       — Дазай...       — Что? У меня должна была быть ещё одна попытка, прежде чем я соглашусь на это, — он счастливо смеётся. — Хорошо, договорились. Закрепим поцелуем?       Чуя начинает наклоняться, но останавливается, когда ему в голову приходит идея, и на его лице появляется плутоватая ухмылка:       — Я не поцелую тебя, пока ты не почистишь зубы. У тебя ужасно пахнет изо рта утром.       Он начинает громко хохотать как раз в тот момент, когда Дазай выглядит так, словно его только что ударили дохлой рыбой. В кои-то веки Чуя произнёс оскорбление, которое действительно удивило его.       Как только он понял, что Чуя сказал это только для того, чтобы пошутить над ним — даже если тот сказал правду, — он решает использовать это как оружие, чтобы вернуть его себе.       Дазай разворачивается и набрасывается на него, повалив обратно на пол, прижимая его за плечи, простыня едва держится на его ногах.       — Как насчёт того, чтобы я тогда просто подышал на тебя? — выказав свою угрозу, он выдыхает горячий воздух, в то время как Чуя нерешительно пытается удержать его подальше от себя.       — Нет! — Чуя рассмеивается и поднимает предплечья так высоко, как только может, держа Дазая на руках. Он мог бы легко сбежать, но эта притворная битва из-за одежды заставила его понять, что на самом деле это забавно — просто вести себя по-детски с Осаму.       Если бы они встретились, когда были моложе, до "Овец" и до "Портовой мафии", остались бы они вместе?       Это интересная мысль, но на самом деле она не имеет абсолютно никакого значения. Чуя совершенно доволен тем, где он находится сейчас. И Накахара просто надеется, что Дазай испытывает такие же чувства.       — Поцелуй меня!       — Почисти свои блядские зубы!