Never Concede Defeat

      Чуя подносит к шее ещё один галстук и снова смотрит на своё отражение. У него есть, по меньшей мере, шесть аксессуаров разных цветов, но он не может найти именно тот, который выглядел бы достаточно подходящим.       Он стоит перед зеркалом в полный рост в своей гардеробной, одетый в светло-коричневые брюки, жилет в тон и белую рубашку с длинными рукавами. Его волосы собраны в низкий конский хвостик, и он планирует надеть ленточку поверх простой резинки, если сможет выбрать галстук, который будет соответствовать ей по цвету.       После того, как он купил новый телефон, Чуя сразу же позвонил Коё. У него не было возможности поговорить с ней снова после того текстового сообщения перед заданием. Когда она потребовала от него информацию о его прогрессе в их отношениях и какую-нибудь новость про истинные чувства Дазая, он рассказал ей все, что, по его мнению, заслуживает внимания. Упомянул обо всём, что произошло с ними после того, как они уехали из её домика — умолчав, конечно же, о самых личных и грязных подробностях.       Возможно, Накахара не особо правильно расставил приоритеты, но он сохранил в секрете тот факт, что Дазай начал называть его "щеночком", зато в красках описал, чем они занимались на заброшенной заправке перед миссией. Он не собирался говорить с ней о об этом, но всё же пожелал скрыть это ласкательное прозвище ото всех, даже от своей предполагаемой сестры.       Не только потому, что прозвище достаточно неловко звучит — хотя это тоже частично причина. Но во время готовки у Чуи было много времени подумать, и он пришёл к выводу, что эта кличка является доказательством того, насколько внезапно изменились его отношения с Дазаем.       Он больше не "собака" Дазая, он его "щеночек".       Возможно, это и есть истинное намерение Осаму. Чуя не уверен. Эта тема поднимается снова, и они могли бы обсудить её. Но сейчас Накахара знает, что это имеет особое значение, и он бы предпочёл утаить это в секрете, который знают только они вдвоём.       Хотя то, что его парень выбрал такое милое имя, определённо усиливает его потребность в секретности.       Во время разговора с Коё Чуя упомянул, что не уверен, что ему стоит надеть на свидание дома. Будучи настоящей леди, она порекомендовала ему выбрать коричневый костюм, который он надевал на вечеринку в саду, которую Мори устраивал весной. Это показалось ему хорошим предложением, и он решил послушать её. Только сейчас Чуя понял, что не может вспомнить, какой именно галстук он надевал в тот вечер, и ни один из них, кажется, не выглядит подходящим.       Поскольку его наряд достаточно нейтральный по цвету, он может надеть практически любой, и это будет выглядеть прекрасно, но ему не нравится вообще никакой из тех, которые у него висят в шкафу.       Он пробует повязать один из своих лучших вариантов на шею, чтобы посмотреть, как же выглядит этот. Чуя знает, что любимый цвет Дазая синий, и этот оттенок подходит к его глазам, но он снова начинает задаваться вопросом, не надеть ли в итоге красный, ведь он лучше подходит к его волосам.       Завязывая синюю ткань узлом, он рычит от досады на самого себя. У него нет абсолютно никаких причин быть таким же перфекционистом, каким он был весь день. Конечно, это их первое свидание, но у них уже был секс. Нет никаких причин, чтобы быть таким придирчивым к самому себе. Боже, даже когда он покупал ингредиенты для ужина, то переживал подавать ли вино к еде или лучше всё-таки к десерту. Дазай в конечном итоге всё равно нашёл бы к чему придраться или подразнил бы его.       Чёрт, Дазай, вероятно, смеялся бы над ним, если бы узнал, что он так упорно работает над каждой деталью.       Чуя поражается звуком звонка в дверь его пентхауса. Он быстро вытаскивает свой телефон из кармана как раз в то время, чтобы увидеть, как на экране высвечивается 18:01.       Дазай действительно пришёл вовремя? И не просто вовремя, а точно в срок?!       Чуя шокировался бы ещё больше от самого себя, если бы не попытался поторопиться и заправить галстук в жилетку. Похоже, ему всё-таки придется выбрать синий. Ему придётся забыть о ленточке. У него нет времени искать её сейчас.       Он разглаживает свою одежду и ещё раз глядит в зеркало, прежде чем закрыть дверь в гардеробную и быстро пробежаться по квартире.       Когда он открывает входную дверь, то видит Дазая, прислонившегося предплечьем к дверному косяку, демонстрируя всю свою гибкость и грацию худощавого тела. Он тоже одет похоже, так как предпочёл свою фиолетовую развевающуюся рубашку, заправленную в обтягивающие чёрные брюки с высокой талией, которые дразнят любого наблюдателя тем, что находится под ними. Несколько верхних пуговиц на его блузке намеренно расстёгнуты, обнажая его обычные бинты и достаточно голой кожи на груди, чтобы парень выглядел более соблазнительно, чем было бы, если бы он предпочёл обойтись без белой ткани.       Бинты, всё ещё обмотанные вокруг его головы, ничуть не портят внешность. На самом деле, Чуе кажется, что они делают его ещё более привлекательным только из-за того, насколько знакомо они выглядят в этой копне каштановых волос. Однако он благодарен Дазаю за то, что тот не решил снова закрыть свой глаз. Он пристрастился смотреть в оба этих прекрасных янтаря.       Чуя отрывает взгляд от этого манящего обнажённого участка кожи на груди Дазая, когда он, наконец, понимает, что у его парня на лице покоится очень самодовольная улыбка.       — Тебе нравится мой наряд?       Да, ему нравится.       Ему нравится, как брюки Дазая облегают его бёдра и демонстрируют выпуклость спереди. Они такие восхитительно тугие, что ему хочется немедленно заставить его повернуться, чтобы он мог получше рассмотреть эту задницу. Он может поспорить, что каждая ягодица выглядит идеально гладкой и округлой, просто умоляет, чтобы её крепко сжали.       Дазай не обычный демонический одарённый. Последние два дня совершенно ясно показали Чуе, что Дазай на самом деле инкуб, посланный, чтобы соблазнить его продать свою душу.       Однако это сыграло с ним злую шутку, потому что Чуя уже отдал её ему добровольно.       Конечно, он не собирается говорить ничего из своих размышлений. Они не были бы теми, кем являются, если бы не придирались друг к другу по любому поводу, и Дазай определённо придирался бы к нему за то, что он думает о таких нелепых вещах.       — Я не знал, что ты планируешь пойти в клуб после ужина. Думаю, я просто съем десерт здесь один. Голый.       Когда зрачки Дазая быстро расширяются и снова возвращаются на место, Чуя поздравляет себя с быстротой мышления. Он способен дразнить Дазая и делиться с ним своими грязными идеями на одном дыхании.       Ленивая улыбка скользит по лицу Осаму.       — Я не планировал идти на вечеринку сегодня вечером, но я планировал остаться здесь и устроить настоящее веселье позже.       Чуе требуется несколько секунд, прежде чем он понимает суть. Он фальшиво смеётся и оглядывает Дазая с ног до головы, словно оценивая его.       — Ты, должно быть, думаешь, что ты довольно умён, когда делаешь двусмысленные заявления о своём члене, когда я практически уже вижу его через твои штаны.       Дазай опускает веки и склоняет голову набок.       — Достаточно умён, чтобы заставить тебя, по крайней мере, пялиться на мой член, но опять же, я полагаю, это не такое уж большое достижение, поскольку он всё равно всегда находится на уровне твоих глаз.       Чуя хочет дать себе пощечину. Он сам напоролся на это.       Того, как Дазай смотрит на него, когда произносит первую часть своей реплики, оказывается достаточно, чтобы доказать, что он действительно не глуп. Чуя всё ещё пытается заставить свою кожу перестать краснеть и покалывать, когда он использует вторую вымышленную пощечину, чтобы защитить свой рост. Он слишком отвлечён, чтобы думать об этой ситуации.       Решив, что с него хватит оскорблений и флирта — или, может быть, это оскорбительный флирт, — Чуя отходит от двери, чтобы впустить Осаму в свою квартиру.       — Поторопись и иди сюда, пока я не начал жалеть, что пригласил тебя.       Дазай наклоняется, чтобы дотянуться до спортивной сумки, которую он поставил на пол в коридоре. Присев, он быстро сменяет позу, пока не оказывается на одном колене, и с размахом, словно самый настоящий волшебник или фокусник, достаёт полдюжины роз и предлагает их Чуе.       — Я не могу позволить тебе пожалеть о нашем первом свидании ещё до того, как оно начнётся. Может быть, несколько стандартных ритуалов и жестов настроят тебя на романтический лад.       Чую застают врасплох. Ему даже в голову не приходила мысль, что Дазай может сделать что-то подобное.       — Ты... ты купил мне розы? — он тупо смотрит на красные цветы.       Ему и раньше много раз дарили цветы. Коё нравилось дарить их всем, кого она считала важным. Розы на день рождения, букет от того или иного человека, когда Порча настолько разрушала организм Накахары, что парень просыпался на больничной койке. Сам Дазай даже несколько раз дарил ему цветы во время выздоровления — хотя обычно он устраивал из этого большой спектакль, барахтаясь вокруг Чуи, каждый раз говоря о том, что он должен быть благодарен, что у него такой замечательный напарник, и раздражал его до чёртиков. Но Чуя был не в состоянии физически заткнуть Дазая, поэтому лишь многострадальчески вздыхал и закатывал глаза.       Когда Осаму ответил ему восхищённым вздохом и очаровательной улыбкой, Чуя понял, что всё сейчас совершенно по-другому.       С одной стороны, он в восторге от того, что Дазай проявил заботу. С другой стороны, он не до конца уверен, что чувствует по отношению к тому, чтобы быть парнем, которому дарят цветы на свидании.       Означает ли это, что Дазай рассматривает его как "девушку" в их отношениях? Как обычно работают подобные вещи? Стоп! Он приготовил ужин и испёк печенье, которое нарезал на десерт! Неужели он выступает в женской роли?! И он выглядит достаточно феминно, если даже наёмники приняли его за даму на той фотографии. Он даже переодевался в женскую одежду и успешно играл роль сестры Коё.       Он женщина в отношениях, правда?!       Означает ли это, что теперь он всегда должен быть снизу, когда они будут заниматься сексом? Конечно, ему это понравилось намного больше, чем он думал, но он всё равно хочет трахнуть Дазая до бесчувствия.       Чуя изо всех сил старается думать.       // Как там те фанатки яоя из "Овец" назвали бы парня, который всегда был пассивом? Это же не называется "женская роль". Это что-то другое... сам... сап... сабмиссив! Роль сабмиссива — вот! Блять, нет! Я не собираюсь быть подчинённым! //       Накахару выводит из панических мыслей нежная рука Дазая, которую тот кладёт сверху на его руку. Его внутреннее смятение, должно быть, ясно отразилось на лице, потому что Дазай смотрит на него с понимающей улыбкой. Та же самая красивая, терпеливая улыбка, которую он демонстрировал каждый раз, когда Чуя чувствовал себя неуверенно и смущённо из-за их новых отношений.       — Не думай об этом слишком много. Я не закладывал никакого глубоко смысла в эти цветы. Они значат то, что обычно значит букет на любых свиданиях, — Дазай сияет, глядя на него. — Ты можешь и мне купить цветочки в следующий раз.       Чуя чувствует, как напряжение спадает с его плеч. Большую часть времени он ненавидит то, как легко Дазай может читать его мысли, но с той ночи на пляже он часто ловит себя на том, что благодарен за это. Осаму, возможно, и не знает всех подробностей, но того, что он понимает, достаточно, чтобы знать, что нужно сделать или сказать, чтобы успокоить хаотичные мысли Чуи. Он не пытается объяснить его неуверенность и не заставляет стрессовать ещё сильнее прежнего.       Но тот факт, что Дазай добровольно успокаивает вместо того, чтобы усугублять ситуацию, действительно заставляет Чую начать сомневаться в его истинных мотивах. Это просто потому, что он хочет, чтобы Накахара добровольно согласился участвовать в их сексуальных играх? Или в этом завуалировано что-то большее или, скорее, меньшее? Он не позволяет себе надеяться, что Дазай действительно может испытывать к нему то же самое. Не в данный момент.       Ему не нужно думать об этом слишком много. Его мысли либо оправдаются, либо разрушатся к концу ночи. Чуя знает, что, если у него будет слишком много желаний, зависящих от ответа Дазая, он может разбиться о реальность, если всё в конечном итоге обернётся плохо.       Чуя сильный, но не нерушимый, и надежды на самом деле дают сильные трещины, через которые просачивается солнечный свет.       Наконец, он обхватывает предложенные цветы обеими руками. Целлофановая упаковка громко шуршит, когда он подносит их достаточно близко к лицу, чтобы понюхать.       Они намного лучше, чем те розы, которые Коё дарила ему на день рождения.       — Как будто я когда-нибудь куплю тебе цветы. Даже если я захочу, я все равно не стану, потому что не знаю, какие тебе нравятся.       Дазай закидывает на плечо свою спортивную сумку, сбрасывает ботинки у двери, обнимает Чую и целует его в волосы на макушке.       — Это твой способ попытаться узнать мой любимый цветок и удивить меня им позже? О, мой щеночек! Это так мило!       Чуя с трудом подавливает порыв вытолкать Дазая обратно в открытую входную дверь и захлопнуть её у него перед носом.       — Нет, это не так! И как это вообще может быть мило?!       — Это мило, потому что у тебя так плохо получается! — восклицает Дазай. — Разве ты не дарил цветы ни одной из своих бывших? Как ты спрашивал, какие у них любимые цветы?       Целлофан вокруг роз протестующе трещит под пальцами Чуи.       — Я никогда не спрашивал. Если у меня было желание, я просто покупал те, что мне хотелось купить в то время.       Дазай отстраняется от их объятий, чтобы посмотреть Накахаре в лицо. Он стучит пальцем по подбородку, делая вид, что погружен в свои мысли, покачивая ногами при каждом шаге к входной двери и обратно. Когда он возвращается к Чуе, он наклоняется, чтобы посмотреть ему в глаза, и оказывается слишком близко, чтобы успокоиться, когда говорит следующее:       — Значит ли это, что я особенный для тебя?       Целлофан громко мнётся, прежде чем Чуя от боли отдёргивает левую руку от цветов.       — Какого хуя?       Дазай тихо смеётся и тянется к его ладони.       — Ах. Надо было предупредить раньше, что у этих роз есть шипы.       Он смотрит на рану мгновение, а затем окончательно вызывает остановку сердца у Чуи, засовывая кровоточащий палец себе в рот.       — Ч-что ты делаешь?! Это моя кровь! Ты не должен делать такие вещи с кровью других людей!       Дазай позволяет Чуе вытащить его палец с влажным хлюпаньем и усмехается.       — В обычной ситуации я бы согласился с тобой. Но тебе не кажется, что уже немного поздно беспокоиться о передаче патогенов, которыми мы можем заразиться? Вот уже три года мы выносим друг друга избитыми и окровавленными с поля боя. Я точно знаю, что мы уже несколько раз проливали кровь друг на друга, а она уж точно попадала и на открытые раны тоже, — он выпрямляется и пожимает плечами. — Кроме того, Мори-сан заставляет нас сдавать анализы в рамках наших полугодовых медицинских осмотров, и мы оба были не заразные, когда проходили последний осмотр пару месяцев назад.       Не то чтобы Чуя не знает всего этого.       Одна мысль о том, что кто-то ещё зализывает его раны, вызывает у него отвращение, но, когда Дазай делает это, он чувствует такую смесь эмоций, что их просто невозможно правильно трактовать. Там определённо есть какое-то сексуальное желание, судя по тому, как быстро его член начинает оживать от всего лишь краткого взаимодействия. Но присутствует также тепло, которое растекается по всему телу, что заставляет его чувствовать себя так же, как всякий раз, когда Дазай держит его в своих объятиях — это ощущается более глубоко, чем должно.       Вместо того чтобы комментировать, он возвращается к корню проблемы.       — И вообще, какого чёрта ты покупаешь розы с шипами?       Дазай наклоняется достаточно близко, чтобы коснуться губами губ Чуи.       — Потому что я хотел подарить тебе цветы, которые подходили бы тебе — красивые, с красными бутонами, приятно пахнущие и опасные.       — Ч-что?       — Неужели ты думаешь, что я принёс тебе розы только потому, что это выбор большинства людей? — Дазай проводит пальцем по линии подбородка и сокращает незначительное расстояние между ними для настоящего поцелуя. — Я также совершенно случайно знаю, что они твои любимые.       Чуя чувствует, как горят кончики его ушей.       — Ты сказал, что в цветах нет никакого более глубокого смысла.       — В любом случае, нет более глубокого смысла в том, почему я дарю их тебе. Похоже, это было то, о чём ты беспокоился.       Чуя смотрит вниз на красивый свёрток, и пальцы его свободной руки находят руку Дазая сбоку.       — Спасибо тебе… за розы.       Дазай сразу же начинает лепетать о том, какой он милый, сжимая его в объятиях, и Чуя позволяет ему делать это целых десять секунд, прежде чем теряет терпение и отталкивает его.       — Мы пойдём есть или так и будем стоять у входной двери всю ночь?       Дазай хлопает в ладоши.       — Да! У меня текут слюнки с тех пор, как ты открыл дверь, но только наполовину из–за запахов, доносящихся с твоей кухни, — его рука легко скользит вокруг талии Чуи, когда он мягко подталкивает его, чтобы он начал вести его на кухню.       — Ты когда-нибудь прекратишь быть пикап-мастером?       — Нет, — поёт Дазай. — Знаешь, это наше первое свидание. Я должен флиртовать с тобой.       Чуя закатывает глаза и пытается скрыть улыбку, которая появляется на его губах. Когда они проходят через гостиную, Дазай небрежно бросает свою сумку рядом с креслом, не потрудившись притормозить.       Когда они приходят на кухню, Чуя позволяет ему войти первым.       Комната тускло освещена, основной источник исходит от двух подсвечников на столе, которые стоят достаточно далеко друг от друга, чтобы между ними оставалось место для тарелок, которые ещё расставлены. Под потолком на плинтусе горит гирлянда, которую Чуя раньше никогда не использовал, потому что не было повода. Обеденный стол на восемь персон накрыт скатертью винного цвета, а из стереосистемы в углу тихо играет инструментальная музыка. Но в центре внимания скромных размеров хрустальная люстра, которая сверкает, как звёздный свет, над мерцающими свечами.       Глаза Дазая расширяются от благоговения.       — Твоя гостиная всегда выглядела так?       — Ты был в ней только тогда, когда был пьян в стельку, к тому же при включённом свете. Удивительно, что пара свечей и немного трезвости могут сделать с видом и впечатлениями.       — Верно.       Несмотря на свой саркастический комментарий, Чуя доволен, словно прихорашивающийся павлин, тем, что он явно заслужил одобрение Дазая за созданную им атмосферу. Но по-настоящему он бы обрадовался, если смог бы произвести впечатление на своего партнёра едой.       Он указывает на стул в середине одной из длинных сторон стола.       — Подожди здесь, я принесу еду.       — Что? Ты разве не пододвинешь мне стул, как джентльмен? — спрашивает Дазай, всё равно садясь на указанное место.       Чуя фыркает.       — Ты теперь герцогиня?       — Нет, но я готов поспорить, что тебе бы понравилось, если бы я как-нибудь надел одно из модных платьев, — он игриво подмигивает Чуе.       — Просто посиди там и помолчи несколько минут, хорошо?       Здорово. Теперь в голове Чуи появилось ещё больше новых извращённых идей. Обычно он не возражал бы, но у него есть планы пережить хотя бы ужин и десерт в одежде.       Дазай в женском нижнем белье, хотя…       Нет, он должен оставаться сосредоточенным. Сегодня вечером у него есть цель.       Он входит на кухню, всё ещё держа цветы в руке, и первым делом заглядывает в шкаф, где, как он знает, у него хранится несколько ваз. Он находит одну подходящего размера и принимается снимать упаковку с роз и ставить их в стекло с водой. В последующие дни ему придётся быть осторожным и придумать, куда их класть, поскольку на них есть шипы, но сейчас очевидное место, куда их можно поставить, — стол для ужина при свечах.       Чуя использует свою способность, чтобы поднять вазу в воздух вместе с различными мисками и тарелками с едой, которые он держит в ожидании на кухне, чтобы они не остыли и не заветрелись. Какая-то посуда уже стоит на столе, но он хочет сохранить приготовленный им сюрприз до тех пор, пока его не подадут.       Взяв всё, что ему нужно, окутанный красным сиянием своей силы, Чуя возвращается в гостиную и, возможно, с чуть большей демонстративностью, чем требуется, принимается накрывать на стол основное блюдо, салаты и хлеб, в то время как бокалы наполняются водой из элегантного кувшина, висевшего над столешницей.       Дазай охает и ахает с таким выражением лица, которое он любит надевать, чтобы казаться невинным, делая умные комментарии.       — Я чувствую себя принцессой в одном из анимационных мюзиклов для детей. Ты собираешься дальше петь?       Чуя понимает, о чём речь, и подавляет в себе желание зарычать.       — Единственное, что я когда-либо спою для тебя, — это твоя похоронная панихида.       — Как романтично! — Дазай прижимает руки к щекам, как девочка-подросток, чей парень только что прочитал ей стихотворение.       Чуя должен был понять, что именно такой ответ он получит.       — Заткнись и будь благодарен, что я решился готовить для тебя.       Дазай склоняет голову набок, и его улыбка превращается во что-то гораздо более искреннее.       — Я благодарен.       Чуя надеется, что Дазай не заметил, как его колени немного подогнулись, когда он сел за стол.       — Ну, тогда перестань быть занозой, — это неубедительно, но, по крайней мере, ему удаётся выдавить из себя несколько слов.       Дазай просто мычит, явно намереваясь проигнорировать просьбу.       — Итак, — Дазай смотрит на тарелку перед собой и вдыхает аромат, — ты собираешься рассказать мне, что ты приготовил? Я совершенно уверен, что я такое раньше не ел.       Чуя указывает вилкой на блюда на своей тарелке.       — Это крабовый альфредо с королевскими крабами, фаршированными грибами и овощами на гриле, приготовленными на оливковом масле, — также есть салат и хлеб, а еще несколько крекеров и дольки лимона, чтобы ты мог намазать на них всё, что понравится.       — Значит, итальянская кухня? Я удивлён, что ты не принёс немного своего вина.       — Белое вино лучше всего сочетается с альфредо, но ты же знаешь, я предпочитаю красное. Вместо этого у меня есть небольшой десерт.       — Ты уверен, что просто не побоялся напиться слишком рано вечером?       В ответ он получает смущённое рычание и удар ботинком по голени из-под стола.       Дазай хмыкает, а затем смеётся.       — Если ты хочешь позаигрывать со мной, то это не так делается.       — Как будто я сделаю что-то настолько глупое, как буду заигрывать с тобой!       — В самом деле? Я думаю, это может быть довольно мило, — он перемещает свою стопу в носке поверх ноги Чуи, прежде чем позволить ей скользнуть под край коричневой штанины. — Видишь?       Чуя притворяется, что не замечает этого, но, возможно, немного пододвигает ногу в сторону чужой.       — Давай просто поедим, пока не остыло.       Дазай берёт вилку, но не прекращает медленно ласкать кожу Чуи пальцами ног.       Он откусывает кусочек основного блюда, и его брови взлетают вверх.       — Это действительно вкусно.       Чуя не может сдержать маленькую гордую ухмылку, появившуюся на его лице, но он компенсирует это саркастическим комментарием.       — Что? Неужели ты думал, что это будет плохо, когда я создавал свои шедевры с нуля?       Дазай перестаёт есть и серьёзно смотрит на него.       — Ты сделал всё сам? Даже макароны?       Чуя внезапно чувствует, что ему хочется ёрзать под этим пристальным взглядом.       — Да. У меня есть макаронница для формования теста, а соус приготовить было достаточно просто. Я испёк всё, кроме хлеба, но это только потому, что мне не хватило времени после магазинов. Он бы не успел испечься, если бы я готовил его сам.       Пальцы находят его руку между тарелками на столе.       — Мне действительно нравится, Чуя.       Он думает, что его внутренности могут превратиться в слизь, когда Дазай улыбается ему с большей нежностью, чем Чуя когда-либо видел. Он не думал, что его партнёр вообще способен на это.       — Ну что ж… Я... — Чуя пытается найти, что ответить, но на ум не приходит абсолютно ничего. Слова продолжают блокироваться захватывающим дух видением перед ним. Если бы между ними не было стола, он бы поцеловал Дазая. Но, не имея возможности перенести этот момент во что-то физическое, Чуя снова вынужден осознать, что превращается в какого-то одурманенного идиота.       Дазай прерывает его поиск ответа лёгким смешком.       — Значит, ты всё-таки хотел пофлиртовать?       — Хм? — Чуя внезапно замечает, что его нога покоится на свободной ноге Дазая под столом, а он даже не замечает этого.       У него быстро возродился интерес к собственной еде.       — Не обращай на это внимания! Просто поешь уже.       Дазай ухмыляется, но больше не дразнит его и вновь принимается за ужин.       Во время их разговора никто больше не комментирует то, как оба продолжают поглаживать ножки своими ступнями.       Поев и убрав грязную посуду в раковину, Чуя ведёт Дазая в комнату, где на кофейном столике ждёт тарелка песочного печенья в шоколаде, графин рубинового портвейна и два бокала для вина.       — Ой, щеночек! — воркует Дазай. — Ты испёк печенье в форме сердечек!       — Есть ещё буби, крести и пики, ты, осёл!       Чуя знает, что Дазай зациклится лишь на черви, но всё равно решает прибегнуть именно к этим формам, потому что… ну… Осаму заметил, что печеньки-сердца на самом деле имеют немного другой смысл. Чуя просто подумал, что сделать их все такими было бы слишком банально и унизительно. Он и так достаточно смущён, чтобы в целом отказаться от каких-нибудь сердцевидных украшений. Не имеет значения, представляют они наборы карт или нет.       Он садится на кожаный диван и игнорирует любое упоминание о том, что он милый. Чуя постоянно слышит это замечание на протяжении полутора дней: он уже устал протестовать.       Решив использовать свои собственные руки, а не гравитацию, парень берёт графин и умело наполняет оба бокала.       Когда Дазай садится рядом с ним, он протягивает руку через спинку дивана, а затем обнимает Чую за плечо, который не может не напрячься от этого манёвра. Он сам использовал этот жест раньше, но ему кажется несколько сюрреалистичным находиться на принимающей стороне.       Хотя это не неприятно. Просто... незнакомо.       Чуя берёт оба стакана и предлагает один Дазаю, который принял его и чокнулся о чужой, подмигнув.       — За незабываемое первое свидание.       Чуя сразу же думает о том, что он собирается сказать уже очень скоро, и втягивает воздух через нос.       — За незабываемое первое свидание, — тихо повторяет он, кивая.       Они оба выпивают за тост, причём Чуя иссушает бокал и испивает больше, чем обычно, пытаясь привести нервы в порядок.       Дазай делает ещё один глоток, прежде чем ставит стакан на кофейный столик и хватает печенье — в форме сердца, конечно.       — Ммм, — Дазай облизывает губы после укуса. — Ты и сладости готовишь очень вкусно.       — Ты начинаешь пугать меня своей лестью. Это просто песочное печенье в шоколаде. В этом нет ничего особенного, — Чуя морщит нос в притворном отвращении, но румяные щёки всё портят. Он отпивает ещё немного из своего стакана и с удивлением обнаруживает, что тот уже наполовину пуст.       — Ой? Ну, я думаю, что это печенье очень особенное… ты должен попробовать это сам, — Дазай лукаво улыбается и подносит остаток к губам Чуи.       Очевидно, к чему он хотел всё подвести, и хотя это банально и глупо, Чуя обнаруживает, что открывает рот без каких-либо ехидных замечаний.       Дазай делает паузу на мгновение, возможно, удивлённый тем, что Накахара согласился. Он быстро приходит в себя и кладёт край угощения, от которого уже откусил, в раскрытый рот Чуе.       Когда он слизывает немного растопленного шоколада со своих губ, Чуя замечает, что Дазай, кажется, словно под гипнозом наблюдает за ним. Это интересно. Может быть, кормление своего сексуального партнера что-то, что ему нравится, или, может быть, ему просто нравится, как Чуя дочиста облизывает губы.       В любом случае, в холодильнике есть немного взбитых сливок, которые, вероятно, израсходуются в ближайшие несколько дней.       Чуя решает поднять ставку.       — Я всё ещё не понимаю, что в этом такого особенного.       — Может быть, ты ешь неправильно, — Дазай бросает на него многозначительный взгляд, прежде чем положить в рот то, что осталось от печенья, так, чтобы половина торчала наружу. Он наклоняется к Чуе, молча предлагая другую сторону.       Парень не может поверить, что он собирается сделать что-то настолько дрянное, что характерно скорее можно для романтического фильма или манги, чем для реальной жизни. Но он сам наполовину виноват в том, что подстроил именно этот сценарий, он мог бы с таким же успехом увести диалог в другое русло.       Он наклоняется к кофейному столику ровно настолько, чтобы освободить руки от бокала с вином. Когда он снова садится прямо, он придвигается к Дазаю, скользнув рукой по его бедру, в то время как его рот требует предложенную половину песочного печенья. Однако, приняв решение в последнюю секунду, он удерживается от того, чтобы прикоснуться губами к губам Дазая, и вместо этого отламывает свою долю зубами.       Это даёт желаемый эффект. Осаму не потрудился подавить слабый стон желания, вырвавшийся из–за того, что ему отказали в поцелуе — на самом деле, Чуя почти уверен, что Дазай издал этот звук только потому, что знал, что тот хотел услышать реакции на поддразнивание.       Честно говоря, он доволен независимо от того, была ли эта вокализация преднамеренной или нет.       — Я думаю, ты был прав. Употребление печеньки определённым образом действительно делает его особенным.       Дазай демонстративно выпячивает нижнюю губу.       — Ты даже не попробовал самую вкусную часть!       Чуя ухмыляется.       — Иногда мне нравится оставлять лучшее напоследок.       — Понимаю, — Дазай снова возвращается. — Приятно это знать.       Наконец, они оба решают, что с них хватит игры, и встречаются губами друг с другом.       Пальцы Дазая пробегаются по волосам Чуи спереди и заправляют передние пряди за ухо, прежде чем оставить дорожку из поцелуев по невидимой линии, которую он очертил, на его щеке.       Чуя скользит руками вверх по спине Дазая и позволяет себе издать тихий стон одобрения, когда зубы и язык обращают внимание на исчезающие отметины на его шее. Ему нравится, но если новые синяки и засосы станут постоянным явлением, тогда ему нужно будет начать носить водолазку или более широкий чокер.       Он чувствует, как Дазай ослабляет галстук и расстёгивает несколько верхних пуговиц на рубашке. Когда он впивается зубами в обнажённую кожу, намереваясь оставить свежий след, Чуя неосознанно выгибается в спине, заставляя их груди прижаться друг к другу.       Его пальцы пробегаются по коротким вьющимся прядям, и он не может удержаться, чтобы не зарыться лицом в этот беспорядок волос и не вдохнуть приятный запах шампуня поглубже. От него пахнет бинтами и древесным одеколоном, и, несмотря на то, что его недавно подлатали и намыли, в них всё ещё чувствуется заметный привкус крови и пороха.       На самом деле, в этом сочетании запахов нет ничего такого уж редкого, особенно среди мужчин из Мафии. Но что-то в запахе Дазая есть особенное, это заражает мозг Чуи и вызывает у него странное чувство тоскливой ностальгии — как будто с запахом Осаму связано какое-то воспоминание, о существовании которого он давно забыл.       Он утыкается носом в мягкие локоны и удовлетворённо вздыхает.       — Я люблю тебя.       Дазай перестаёт целовать его в шею, и Чуя застывает на месте, широко раскрывая глаза в шоке.       Оу, блять.       ОУ, БЛЯТЬ!       Что случилось?!       В одну секунду он практически нюхал волосы Дазая, а в следующую признался в любви. Всё должно было быть совсем не так! Он планировал… ну… он точно не планировал, как это пройдёт... но это не должно было просто сорваться с языка так невзначай!       Дазай садится прямо с ошеломлённым выражением лица, и Чуя чувствует себя более напуганным, чем когда-либо. Даже когда Овцы предали его, было на так страшно. Идти в бой, когда он знает, что ему придётся отбиваться от неминуемой смерти, ничто по сравнению с этим.       Дазай смотрит на него мгновение, а затем мягко спрашивает:       — Чуя… что ты мне только что сказал?       Чуя уже решил, что сделает это сегодня вечером. На самом деле не имеет значения, что он свалился на дно, а не легко прыгнул, когда почувствовал, что готов, — в любом случае, он всё ещё изо всех сил пытается удержать голову над водой, чтобы дышать.       Когда его глаза действуют сами по себе и отказываются поддерживать контакт с глазами Дазая, ему приходится крепко зажмурить их и напомнить себе, что он никогда ни в чём не трусил. Несмотря на то, что всего несколько минут назад он впервые кому-то сказал эти слова, глупо бояться их.       Либо Дазай примет их, либо нет.       Это не так сложно, как кажется, из-за его бурных эмоций.       Он снова открывает глаза, на этот раз не уклоняясь от прямого взгляда Осаму. Он глубоко вздыхает и произносит каждое слово с нарочитой осторожностью, чтобы не запнуться и не перепутать порядок.       — Я люблю тебя, Дазай.       Чуя страдает, это самые долгие полторы секунды за всю историю человечества, прежде чем лицо Дазая расплывается в самой великолепной улыбке, которую он когда-либо видел. Однако он недолго наслаждается этим, потому что его начинают целовать и обнимать ещё до того, как он замечает, что Дазай шевелится.       Парень делает глубокий вдох, который так долго держал в груди, и чувствует себя ещё более измученным, когда расслабляет каждую мышцу.       Он позволяет Дазаю взволнованно осыпать его лицо поцелуями и не может удержаться от лёгкого хихиканья, когда губы щекочут его кожу. Ошеломляющее облегчение окутывает его, слова и признание так хорошо восприняли. Если бы к нему повсюду не прикасались руки Осаму, сводящие на нет способность, мы бы не были уверены, что он не взлетел бы в воздух и не парил бы там пару минут, пока не успокоится окончательно.       — Видишь, Чуя? — Дазай откидывается назад, чтобы посмотреть на него, выражение его лица полно радости и возбуждения. — Я же говорил тебе, что мы оба победим!       Чуя смеётся над этим странным заявлением. Он уже ожидал, что Дазай скажет что-нибудь безумное вместо того, чтобы дословно воспроизвести свои чувства в ответ, как это сделало бы большинство людей.       — О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — он снова усмехается, не в силах изобразить ни капли гнева.       — Наша игра! Разве ты не помнишь? — он выглядит таким гордым собой. — Я сказал, что мы будем играть до тех пор, пока я не выиграю, и когда я выиграю, ты тоже выиграешь. Мы начали чуть больше месяца назад. Только не говори, что ты уже забыл об этом.       Разум Чуи лихорадочно пытается понять, что имеет в виду Осаму. Игра? В какую игру? Когда он...       Подождите…       Нет.       Нет, нет! НЕТ!       Чуя пытается выдавить слова из невидимой руки, сдавливающей его горло.       — Ты… говоришь о той игре, правила которой мне не сказал?       Дазай лучезарно улыбается, не показывая никаких признаков того, что он знает о патронах, которые сейчас так ловко и безалаберно выстреливает в парня.       — Да! Цель игры состояла в том, чтобы заставить тебя понять, что ты любишь меня, и сказать мне об этом.       Комната вокруг Чуи начинает крениться, и он думает, что его вот-вот вырвет. Он увеличивает расстояние между ними, отталкивая Дазая плечом.       — Скажи честно — ты играл в ебучую игру с моими чувствами?!       Дазая совершенно не беспокоит ярость, которая исходит от Чуи, как миазмы.       — Наше партнёрство началось с игр и ставок, и мы всегда в них играем.       — Это… это совсем другое, Дазай!       Улыбка Осаму, наконец, начинает исчезать.       — Чуя… ты плачешь?       Рука Чуи тянется, чтобы коснуться своего лица. Он чувствует тёплую жидкость на своих пальцах, но не замечает, как его глаза начинают слезиться.       — Убирайся.       — Ч...       — Я сказал, убирайся нахуй, Дазай!       Чуя отталкивает его подальше и встаёт. Он не знает точно, куда его несут ноги, но ему нужно уйти подальше от Осаму.       Он не хочет, чтобы тот видел горькие слёзы, которые теперь свободно стекают по его щекам.