Stranger To Stay/Незнакомец, останься

Натаниэль

Семь дней назад

Натаниэлю нравилась игра. Это был его фатальный недостаток, или, по крайней мере, единственный, в котором он признавался. Экси одновременно был силой, подтолкнувшей его к побегу от Морияма в десять лет, и тем, что вернуло его обратно в Гнездо, после того как он несколько месяцев притворялся Нилом Джостеном. Экси не был к нему добр, не лелеял его желания и не заключал в теплые объятия. Он обеспечил побег, и для Натаниэля этого было более чем достаточно. Ему не нужна была доброта, когда приходилось сильно врезаться в стену из плексигласа. Он не нуждался в любви, когда ярко-красный свет идеально выполненного гола сбивал привычный ритм сердца. Все, что когда-либо было нужно Натаниэлю — это минута или, хотя бы, секунда, чтобы просто забыть о том факте, что он был скорее вещью, чем личностью; мишенью, нежели человеком. В течение двух часов Натаниэль мог просто быть. А прямо сейчас? Он был победителем. Его дыхание стало прерывистым, сердце билось быстро, трепеща в груди; он мог бы сыграть ещё одну полную игру, прежде чем он был бы готов покинуть площадку, но часы над головами его товарищей предупреждающе вспыхнули за две минуты до окончания игры. Через две минуты Рико будет готов к бою, подскочит на адреналине и разозлится из-за того, что по воротам попало больше мячей Натаниэля, чем предполагаемого Короля Экси. Натаниэля это не волновало. У него было ещё две минуты свободы и приятного возбуждения. В ближайшие несколько недель должно было произойти многое: шоу Кэти Фердинанд, осенний банкет, игра против Лис. Вдобавок к этим событиям Натаниэлю все ещё нужно было найти способ держать свое тело в вертикальном положении, швы — затянутыми, речь — острее, а сознание — сосредоточенным. За каждую физическую битву, в которой участвовал Натаниэль, его голова сражалась ещё шесть. Он был занят без конца, но ещё две минуты он мог побыть просто Вороном, известным всему миру как обычный талантливый игрок. Натаниэль выбежал на площадку после того, как суматоха унялась, встретившись глазами с Жаном. После этого их будет ждать адская плата, ведь Жан и Натаниэль играли как хорошо смазанная машина; идеально синхронизированы всеми возможными способами. Натаниэль слышал, как разговаривали некоторые спортивные комментаторы, и, хотя это предвещало хорошие перспективы для их будущей карьеры, Рико это только разозлит. Жан кивнул ему в ответ с едва заметной улыбкой на лице, прекрасно понимая, что наказание того стоит. Звякнула сирена, сигнализирующая о начале игры, и Натаниэль перестал волноваться, перестал думать о всём, кроме мяча, своей клюшки и единственного товарища по команде, на которого мог положиться. Экси — всегда динамичная игра, но Вороны были в неистовстве из-за того, что опережали Медвежьих Котов всего на одно очко, чтобы отправить их в овертайм. Цель Натаниэля была потяжелее, чем у типичного нападающего, что, если бы они были в первой четверти, было бы преимуществом для противника, но в данный момент Натаниэль был слишком быстр, чтобы кто-то даже подумал о том, чтобы заблокировать его. Натаниэль сделал ложный выпад вправо ожидая, пока Медвежий Кот последует за ним, прежде чем развернуться влево. Он использовал свои десять шагов, отдал пас Жану и побежал через корт так далеко, как только мог. Следующий пас Жана точно попал в клюшку Натаниэля, и он, не колеблясь, нанес удар по воротам. Натаниэль купался в красном свете и, не в первый раз за эту ночь, почувствовал, что снова может дышать. Словно рев толпы, неоновые огни, аплодисменты товарищей по команде и неверие противников были его кислородом. Натаниэль знал, что пожал руку противникам, знал, что вернулся в раздевалку и сел на скамейку перед своим шкафчиком, но был слишком далеко, чтобы по-настоящему задумываться о своих действиях. Возможно, поэтому он не заметил внезапной тишины, пока развязывал шнурки на своих бутсах. Рядом с ним неподвижно сидел Жан. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Победа в игре никак не уменьшила гнев Рико, и он нередко начинал с Жана или Натаниэля ещё до того, как комната опустевала — в ней не было того, кто мог бы его остановить. Эта тишина отличалась от той, что создавал Рико. Натаниэлю не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что происходит что-то очень необычное; это ощущалось в напряжении, парящем в воздухе, в тихих, резких вздохах, которые делал Жан, и французском шёпоте, вырывающемся из его рта. — Думаю, они здесь из-за тебя, Нат, — тихо сказал Жан. Натаниэль не рискнул оглядываться, пока его не позвали, но ему не нужно было смотреть назад, чтобы понять, что Жан, вероятно, прав. — Будь осторожен сегодня вечером. Я не знаю, как долго меня не будет, — ответил Натаниэль. На утверждающий кивок Жана, Натаниэль бросил взгляд назад. Двое японцев — несомненно, люди Мориямы — стояли у двери в раздевалку. Низкорослый поднял руку, показывая, что у Натаниэля есть пять минут, прежде чем он будет в их владении до конца ночи. Натаниэль молча вздернул подбородок, и пара выскользнула из комнаты. Рико, который в данный момент сердито засовывал свою одежду в шкафчик, яростно посмотрел на Натаниэля. Удивительно, но он даже не подошел. Натаниэль догадался, что Ичиро защитил его и Жана, пока он не вернётся в Гнездо, но он не ожидал, что Рико действительно будет следовать какому-либо правилу, установленному для него. Иерархия была сложной вещью. На стороне главной ветви правил Кенго, а Ичиро объединял остальную часть империи. Однако они правили из Нью-Йорка, и до недавнего времени Ичиро не посещал Гнездо, кроме как по служебным делам. Никогда не разговаривал с Рико. Именно здесь для второго сына все приняло горький оборот. В Западной Вирджинии Тэцудзи был выше, чем Рико, несмотря на то, что тот был сыном Кенго. То, что Рико родился вторым, означало, что у него не было ничего, кроме того, что передавали вышестоящие. Жан и Натаниэль были всего лишь фигурками в игре лордов, вынужденные играть в экси, чтобы заработать деньги империи, в то время как их собака безжалостно пытала их. Натаниэль все ещё гадал, знает ли основная ветвь, на что способен Рико; он надеялся, что это не так, что он не продал ту маленькую свободу, которая у него была, тому, кто был в состоянии игнорировать худшие стороны своей собственной семьи. Натаниэлю на самом деле плевать на империю. Он никогда не выйдет. Он никогда не освободится от Воронов, Гнезда, Рико и Хозяина. Даже если Ичиро и был причиной внезапного изменения темперамента Рико, Натаниэль не был бы ему благодарен; не тогда, когда того вообще не нужно было отзывать. Особенно, после четырёх грёбанных лет. Он бы переводил для Ичиро, только если бы это сохранило Жана от гнева других, и это была единственная причина, по которой он работал с Маленьким Лордом. Натаниэль умылся и оделся быстрее, чем обычно, чтобы ограничить свое время, и встретил двух мужчин снаружи в своей обычной послематчевой одежде. Он не совсем понимал, почему их заставляли носить костюмы до и после игр, особенно когда единственное место, куда он собирался идти, была его комната, но это было не настолько важно, чтобы спорить об этом. Тот же человек, который дал ему пять минут, первым заговорил на мягком японском. — Ты готов? — спросил он. Натаниэль поднял бровь. — Если вы спрашиваете, говорю ли я по-итальянски, то ответ — да. Мужчина вздохнул, но не стал больше комментировать. По правде говоря, Натаниэль не знал, что должен делать. Насколько он знал, он все ещё был собственностью в глазах Мориямы. Если он должен был что-то переводить Ичиро, это означало, что Лорд не говорил на данном языке, а значит, Натаниэль мог рассказать ему что угодно, и Ичиро вынужден был ему поверить. Натаниэлю не понравилось то, что это означало. Здесь доверие означало быть загнанным в угол. Доверие Ичиро к нему означало, что Натаниэль умрет прежде, чем выберется из его когтей. Это означало, что Морияма будет его жизнью. Он не был дураком, он знал, что если попасть в мафию, уйти уже некуда. Но Натаниэль был в бегах большую часть своей жизни, и отсутствие пути к отступлению вызывало у него холод внутри. Конечно, он мог бы убить Ичиро, но что потом? Он не мог бежать после этого; не было бы места, куда бы он мог пойти, чтобы его не нашли. А как же Жан? Мог ли он оставить Жана здесь умирать? Оставить его Рико и пренебрежению Хозяина? Нет. Он не мог. Двое мужчин привели его к Восточной башне. Натаниэль думал, что воздух внутри был как минимум на десять градусов холоднее, но, возможно, это просто его тело говорило убираться к черту. Он проигнорировал это чувство, хотя и знал, что его интуиция не сделала ничего, кроме как доказала правду в долгосрочной перспективе. В лифте он стоял между обоими мужчинами, окруженный металлом, кожей и костями. Это было совершенно неудобно, и Натаниэль решил, что, если он станет стажером Ичиро, попросит своих сопровождающих всегда оставаться на расстоянии не менее трех футов от него. Вместо того, чтобы повернуть налево к кабинету Ичиро, все трое повернули направо. Человек, который молчал все это время, открыл дверь, толкнув Натаниэля внутрь, а тот, что пониже, последовал сзади. Ичиро сидел во главе стола. Пока в комнате никого видно не было, и пустое помещение ничуть не успокаивало. — Натаниэль, — поздоровался Ичиро. Его волосы были короче, чем помнил Натаниэль, хотя с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло не больше недели. — Ичиро, — ответил Натаниэль. Он не поклонился, не использовал его формальный титул, и, хотя Ичиро едва ли моргнул, человек позади него громко усмехнулся. — Можно подумать, он бы более уважительно относился к начальству, — сказал мужчина. — Хватит, Хару, — Ичиро пренебрежительно махнул рукой. — Как ни восхитительна твоя настойчивость в создании проблем, я обязан попросить смягчить ее, когда прибудут наши гости. — Ты всегда говоришь так, будто ты из старой Англии? — сказал Натаниэль вместо того, чтобы извиниться. — А тут он вас подловил, босс, — фыркнул Хару, когда Ичиро приподнял бровь. — Несмотря на то, как я говорю, я ожидаю, что ты будешь следовать моим указаниям. Ясно, Натаниэль? — сказал Ичиро. — Предельно. — ответил Натаниэль. — Отлично, — Ичиро указал на стул слева от себя. — Ты будешь сидеть здесь. Рядом с тобой Хару, а с другой стороны — Рун. Натаниэль наблюдал из дверного проема, как молчаливый мужчина занял свое место. Хару ухмыльнулся, но самодовольство резко исчезло, когда Натаниэль сел на своё место. Он знал, что рассадка имеет значение, особенно на встрече с иностранными организациями. Они не будут знать, кто такой Натаниэль, по крайней мере, его имени, но будут знать, как Якудза оценивает своих сотрудников. То, что он сел так близко к Ичиро, что-то означало, но сиденье слева от него вызывало в голове Натаниэля тревогу. — Переводчики обычно не сидят так близко к тебе, — сказал Натаниэль, ударяясь задницей о кожу под ним. — Я пытаюсь облегчить тебе задачу, — ответил Ичиро. — В последний раз, когда ты сидел с мафией, кого-то разрезали на мелкие куски. Я просто принимаю некоторые меры предосторожности, вот и все. Натаниэль сузил глаза. — Понятия не имею, о чем ты. Ичиро закатил глаза, глядя прямо сквозь Натаниэля. Ичиро слишком много знал о нем, о его жизни до Гнезда. Он все ещё пытался игнорировать тот факт, что Ичиро каким-то образом знал, где он живет, пока был в Калифорнии, а потом снова в Аризоне. Игнорировать тех, кого он мог бы оправдать как разведку Мориямы, вычисляющую лучшее время и место, чтобы забрать его, не вызывая сцен. И это, зная секретные подробности об отце? О бизнесе Мясника? Жан был единственным человеком, который знал о его жизни в бегах, да и то это были лишь самые скупые подробности. Однако Натаниэль никогда не говорил о своем отце, опасаясь, что одно только произнесение его имени вызовет его в комнату в общежитии. Ичиро мог сбросить на Натаниэля столько бомб, сколько бы захотел, но он не знал всего. Он не впервые присутствовал на встрече с отцом. Он был наследником, единственным сыном Натана, и маловероятно, что у Мэри родится ещё один ребенок, если она едва приблизится к нему. Натаниэль перешел от терзания свиней к метанию ножей в движущиеся цели. Лола показала ему, как пригибаться и уворачиваться от противников, нанося сокрушительные удары, о которых восьмилетний ребенок не должен даже знать. Также Лола научила его переключаться с Абрама на Натаниэля. Это было непреднамеренно, по крайней мере, он так не думал, но со временем он понял, что лучше перестать думать, перестать быть человеком, и вместо этого просто быть там. Его разума там не было, когда Лола слишком грубо касалась его бедра или отец вырезал новый шрам на его теле. Выключить, включить, выключить, включить. Натаниэлю не нужно было делать это специально; его разум как будто знал, когда нужно присутствовать, а когда — нет. Тот день был выходным. Он не ложился спать до трех ночи — его наяву мучили кошмары о том, как Лола снова входит в его комнату, а он слишком сильно страдал от недавнего избиения, чтобы делать что-то большее, чем просто лежать на спине. Натан нахмурился, глядя на его темные пятна под глазами. Он злился не на отсутствие отдыха Натаниэля, а на то, что выглядел он так, словно через две секунды уснёт, но в данный момент Натан не мог до него добраться. Натаниэль сидел через два места от отца; Лола и Ромеро заняли места рядом с Натаном. Для Натаниэля это не имело особого значения, ведь он всего лишь наблюдал за тем, что должно было быть простой встречей с несколькими внешними финансовыми консультантами. Натаниэль не хотел быть там, забитым в комнату людьми, которые могли убить его менее чем за секунду, но он всё равно не хотел, чтобы встреча заканчивалась. Тогда настанет полная свобода действий — в частности — для Натана, — ведь рядом не будет никого, кто мог бы что-то сказать. Натаниэль не знал, как долго длилось собрание, прежде чем ситуация переросла в сплошное насилие. Спустя столько лет он даже не мог вспомнить, что побудило Мясника, но это не имело особого значения. Натан нежно положил руку на плечо Натаниэля — первый признак того, что что-то не так, — и подвел его к главе стола. Сверху на нём лежал один из финансовых консультантов. Натаниэль почему-то упустил из виду всех, кто двигался вокруг, не понял, почему на землю внезапно потекла кровь, капая с углов стола. На лице Лолы была болезненная улыбка, кончики ее пальцев уже покрылись красным. — Натаниэль, ты обратил внимание? — спросил Натан, наклонив голову. Натаниэль кивнул, хотя это было скорее по привычке, чем по правде. На самом деле не имело значения, знал ли он, что происходит, какое бы неуважение этот человек не проявил к Натану. Парень либо был бы мертв, либо хотел бы этого уже в течение часа. Натаниэль давно смирился с тем, что Натан сначала убьет, а потом будет задавать вопросы; скорее будет мучить и калечить, чем открывать рот, чтобы поддержать разговор. — Лола сказала, что ты добился хороших результатов в обращении с ножами, — сказал Натан. — Не окажешь честь? Лола протянула Натану тонкий, наточенный и блестящий нож, дразнящий Натаниэля своей смертоносностью. Натаниэль смотрел, как его отец щелкнул лезвием. Теперь он мог вспомнить страх, покрытый густым туманом, игнорируемый инстинктами Натаниэля, чтобы стать тем, кем Натан хотел его видеть. Всегда пытаться быть тем, кем Натан хотел его видеть. Глаза Натана обещали насилие, и разница заключалась лишь в том, кто станет жертвой его гнева. Это была единственная причина, по которой Натаниэль взял предложенный нож и перерезал мужчине горло. Судя по взгляду последнего, это была милость по сравнению с тем, как убивал бы отец. Тем не менее, после того, как кровь из густого потока превратилась в медленную струйку, Лола, Ромеро и Натан превратили то, что когда-то было человеческим существом, в кусок мяса, брошенный в чертову реку. Что, черт возьми, знал Ичиро? О восьмилетнем ребенке, который боится собственной тени и собственного разума? Ичиро знал события, сроки, места, годы и итоги. Но не знал Натаниэля, через что ему пришлось пройти, что он видел или что ему пришлось сделать. Вот почему это сработало, эта небольшая связь между ними. Ичиро мог бы задаться вопросом, почему Натаниэль может так свободно говорить рядом с ним; это было именно потому, что, несмотря на все ужасные истории с Ичиро, он был лишь пылинкой в его кошмарах. — Только четверо из нас говорят по-японски, но все знают английский. Если что-то кажется неправильным — вообще что угодно, — лучше прямо поговорить со мной по-японски, — вырвал его из воспоминаний Ичиро. — Ты знаешь только два языка? — Натаниэль поднял бровь, возвращая дерзкое самообладание сына-подростка Мясника. — Ты должен радоваться, ведь это единственная причина, по которой ты сейчас имеешь работу, — Ичиро провел рукой по галстуку, разглаживая несуществующие складки. — Это не работа, а неоплачиваемая стажировка, — Натаниэль подумал, что это могло бы быть ложью, учитывая то, что защита может считаться за оплату. — Смогут ли деньги сделать тебя более склонным к сотрудничеству? — Я не знаю, как мог бы быть более сговорчивым, — медленно сказал Натаниэль. — Я пришел, когда ты попросил, и оставил Жана наедине с Рико. Ты знаешь, что будет, когда я вернусь? Что будет с Жаном, когда мы снова встретимся? — Я сказал, что поговорю с Рико, и я выполнил своё обещание, не так ли? — сказал Ичиро. Его челюсть сжималась туда-сюда. — Говори всё, что хочешь, но у Рико нет ни импульсивного контроля, ни морали. Его не остановить, если только он не мертв, — вздохнул Натаниэль. Он уже миллион раз говорил о том, что может заставить Рико измениться. Даже после того, как он пережил отца, после того, как снял тело своей матери с винила их автомобильных сидений, после того, как бежал и прятался, находил что-то похожее на любовь и дружбу и снова терял это, у Натаниэля была надежда. Он не мог изменить Рико больше, чем отца; не больше, чем смог защитить мать или остаться с Эндрю. Натаниэль вздрогнул от стука в дверь, на что Хару и Рун переглянулись. Ичиро приподнял бровь, но в остальном промолчал и жестом попросил Руна открыть дверь. Четверо мужчин в одинаково дорогих костюмах, туфлях и аксессуарах прошли мимо. Он с первого взгляда возненавидел слишком хорошо знакомых мужчин, что бродили по дому его отца; дресс-код белых воротничков, что скрывал монстров внутри. — Марко, Лука, — сказал Ичиро со своего места. — Приятно видеть вас снова. — Ичиро, всегда рад, — сказал Лука. Его черные волосы, под цвет пиджака и брюк были, зачесаны назад, как у старого преступника. — Новое дополнение? — ухмылка Марко уже раздражала Натаниэля, и если бы Натаниэль не научился держать свой гребаный рот на замке, он бы сразу стер её с лица. Ичиро едва взглянул на Натаниэля, отвечая. — Мой кузен. Отец настаивает на том, чтобы все члены семьи так или иначе были вовлечены в бизнес. — Мне это знакомо, — ответил Марко. У Натаниэля не было ни времени, ни материалов для подготовки, но, по его мнению, итальянцы были наименее сложными из мафиози. Он знал иерархию почти так же хорошо, как и английские ранги, поскольку Мэри так чертовски долго вдалбливала их ему в голову. Чтобы быть причисленным к мафии, человек должен быть хотя бы связан с кем-то из итальянцев. Кумовство: итальянцам это чертовски нравилось. Марко и Лука, вероятно, были родственниками — не братьями, но чем-то близким. Кузены, скорее всего. Но Ичиро, скорее всего, уже знал об этом, поэтому Натаниэль и был представлен как его двоюродный брат, а не переводчик. Это и был его способ сказать Натаниэлю, не выдавать своё владение итальянским. — Я бы хотел начать с Восточного Гарлема, ладно? — Ичиро сложил руки на столе. — Конечно, — ответил Марко. — За месяц, прошедший с нашей последней встречи, мы добились значительных успехов и прироста, почти такого же, как и на Манхэттене. — Я рад, что прибыль там, где и должна быть, — сказал Ичиро. — Впрочем, сколько вы убегали в подвал, вот что мне следовало спросить. — Более чем достаточно, — ответил Марко. Он кивнул в сторону одного из неназванных мужчин, который положил кожаный чемоданчик на стол. — Три с половиной, как и обещал, — Лука открыл портфель, чтоб все увидели стопки зелени. Натаниэль видел столько денег лишь раз, хотя там было почти на два миллиона больше, чем сейчас. Он помнил, как тонкие пальцы матери опускали их на дно сумки, вытаскивали пачки, чтобы расплатиться за их сохранность в течение дня, часа, минуты. Чтобы увидеть как-то, что он считал их спасательным кругом, так небрежно брошенным на стол и аккуратно сложенным в кожаный портфель, будет передано, будто бы это была не более чем мелочь? Он не думал, что когда-нибудь к этому привыкнет. Он не думал, что хочет к этому привыкать. Однако Натаниэль мог наблюдать, а Лука был очень интересным объектом. На неискушённый взгляд всё было в порядке. Но прямо под его бровью образовалась небольшая капля пота, его язык все время высовывался, чтобы облизать обезвоженные губы, в комнате, где температура не могла быть выше семидесяти градусов. — Что-то не так, — сказал Натаниэль на низком японском. Хару взял чемодан, поставил счетчик денег на стол и расстегнул ремни, скрепляющие стопки вместе. — Поясни, — ответил Ичиро на том же языке. — Ты просил конкретно три с половиной миллиона или процент от общей заработанной суммы? Ичиро в замешательстве сузил глаза. — Мы договаривались о шестьдесяти процентах от ежемесячного заработка, начиная с этого. — Они дают тебе недостаточно, — сказал Натаниэль, откидываясь на спинку стула, чтобы показать Ичиро, что на данный момент он закончил говорить. — Шесть миллионов долларов в этом месяце, да? — сказал Ичиро с фальшивым одобрением в голосе. Лука кивнул слишком быстро. — Практически. Мы должны увидеть больше, поскольку сезон продолжается, все эти туристы, понимаете? Судя по взгляду Ичиро, он и в самом деле знал. Натаниэль подумал, что этот парень был полным дерьмом. У Мориямы было много закулисных источников дохода, но их самая большая легальная прибыль поступала от их успешных сетей отелей и ресторанов. Они владели не менее чем пятнадцатью компаний на Восточном побережье, а ещё больше мелких предприятий формально также принадлежало тому или иному Морияме. По мнению Натаниэля, Лука был особым тупицей; использование экси в качестве предлога было нелепым исключительно из-за того, сколько игр они уже сыграли. На следующей неделе должна была состояться их четвертая игра, а затем и осенний банкет, оба из которых должны были принести более шести миллионов долларов, даже если это и было только из одного места. — Я когда-нибудь производил впечатление человека, которому нравится ложь, Лука? — сказал Ичиро слишком спокойно, чтобы быть небрежным. — Нет, Милорд, конечно нет, — поспешно ответил Лука. — У вас есть те отчёты, которые я просил? — спросил Ичиро. — Если вы не лжете, то подтверждение этого не займёт много времени. Марко протянул гладкую черную папку Ичиро, который двумя пальцами передал ее Натаниэлю. Боковым зрением Натаниэль заметил, как внимание переключилось с Ичиро на него самого, странного и осторожного. — Натаниэль отлично разбирается в числах, — заговорил в тишине Ичиро. Натаниэль поднял бровь, но ничего не ответил. Он был хорош в числах. Он был фантастическим в числах. Цифры не менялись, ими нельзя было манипулировать без основного следа, без доказательств. Это были разумные существа, которым было неизменно легко угодить. Он также был чертовым гением, когда дело доходило до вещей, которые не говорили и не дышали. В папке лежала толстая пачка перфорированной бумаги с тремя отверстиями, скрепленная тремя металлическими кольцами по центру. Страницы были заполнены электронными таблицами, цифры и прогнозы прибыли располагались аккуратными линиями на чистой бумаге. Натаниэль подумал, что это чушь собачья, если не из-за того, насколько неряшливы были математические расчеты, то из-за итальянского, написанного мелким шрифтом на самой последней странице. Гипотетические данные за Май. Идиоты. Натаниэль не торопился читать, пытаясь выглядеть так, как будто их проступки не были совершенно очевидны. Он думал, что толпа должна быть умнее, чем это, но, если быть честным, двое мужчин выглядели слишком зелеными, чтобы действительно знать что-то лучше. Натаниэль заговорил по-японски, когда ещё раз обратился к Ичиро. — Это данные за прошлую весну, и это не реальные цифры. — О? — Ичиро ухмыльнулся. — Ну, так не пойдет. Ичиро вытащил пистолет раньше, чем Натаниэль успел даже моргнуть, и прицелился прежде, чем успел сделать следующий вдох. Натаниэль знал, что будет дальше, и все же ему пришлось напрячься, чтобы не вздрогнуть, когда прогремел выстрел; он всегда удивлялся тому, насколько громким был пистолет, даже если на курок нажимал он сам. Тело Луки обмякло в кресле, выражение его лица застыло, а глаза были широко открыты. Кровь лилась из единственной дыры между его бровями, сосредоточенной на лбу. Марко выругался по-итальянски раз, другой и ещё раз, прежде чем повернуться к Ичиро с шокированным и сердитым выражением лица. — Какого хера? — сплюнул Марко. — Я же говорил, что не люблю, когда мне лгут, — ответил Ичиро, пожав плечами. — У тебя есть три дня, чтобы передать оставшиеся деньги либо мне, либо моему отцу. — Я не знаю, что это значит, мы дали тебе твою долю! — закричал Марко. Казалось, Ичиро терпел открытое неуважение только со стороны Натаниэля, ведь слегка веселая улыбка исчезла, сменившись чем-то зловещим. — Три дня, Марко, — затем, повернувшись к мужчине, которого Натаниэль заметил стоящим прямо в дверном проеме. — Мы закончили. Марко помедлил, прежде чем встать и взять папку из рук Натаниэля. Однако Натаниэль не смотрел на него; его взгляд был прикован к Луке, чьи глаза были всё ещё распахнуты. Он вспомнил своего отца в этот день — рассерженного, но такого довольного, пока резал тело мужчины. Он не видел ничего подобного в Ичиро, но и недовольства тоже не ощущал. Только апатия. Оцепенение. — Приберись здесь, а? — Хару сжал плечо задержавшегося мужчины, и тот немедленно вышел из комнаты, вернувшись с тележкой того, что, как догадался Натаниэль, было чистящими средствами. Ичиро кивнул на дверь, сигнализируя Натаниэлю следовать за ним. Зал был пуст, все такой же зловещий, как всегда. Однако в Восточной башне было ярче. Не было красных флуоресцентов; коридоры были достаточно яркими, чтобы Натаниэль мог видеть на двадцать футов перед собой, не замечая ни тени. Ему здесь нравилось, несмотря на его нынешнюю компанию (хотя Ичиро был заметно лучше его брата). Они все вчетвером оказались в кабинете Ичиро, и Натаниэль лишь немного смутился, когда Рун сел рядом с ним, а Хару встал у стены. Натаниэль не мог точно сказать, был ли адреналин, бегущий по его костям, вызван полной игрой, которую он отыграл, или наблюдением за смертью человека прямо перед собой. В очередной раз. — Вот, — Хару протянул ему носовой платок. — У тебя кровь на лице. Натаниэль взял его, вытерев лицо там, где ему показал Хару. Он едва чувствовал ткань на своей коже. Он знал, на что похожа кровь, ее жар, исходящий из человеческого тела, тела животного. Ему даже не нужно было вспоминать об этом — не тогда, когда это происходило всего несколько дней назад в его собственной комнате. Натаниэль знал, на что это должно быть похоже, но на самом деле ничего не чувствовал. Смутно, он думал, что должен волноваться по поводу оцепенения, которого обычно не чувствовал, если только это не была плохая ночь с Рико. Он проигнорировал эту мысль и вместо этого начал складывать платок маленькими квадратными кусочками. — Ты хорошо справился, — сказал Ичиро. Натаниэль наклонил голову: — Ты ожидал чего-то другого? — Если честно, я не совсем понимаю, чего ожидал. Натаниэль хмыкнул, постукивая пальцем по своему обвисшему бедру. — Так проходят все ваши встречи? — Некоторые из них, — Ичиро пожал плечами. — Кажется, это плохо сказывается на бизнесе. Ичиро кивнул, из его рта вырвался вздох. — У итальянцев есть привычка насмехаться над нами, а у меня вошло в привычку отпускать их. В какой-то момент им нужно узнать о последствиях своих действий. — И Марко, солгавший тебе, стал переломным моментом? — Один из них, да. — сказал Ичиро. — Но теперь все кончено. Натаниэль мог видеть, как Хару переводит взгляд с него на Ичиро, а взгляд Руна был менее пристальным взглядом сбоку его головы. Все это казалось таким предвкушающим, сидя здесь, напротив Ичиро, с двумя мужчинами, которые явно были частью его ближайшего окружения. Натаниэль знал их имена и с легкостью мог описать их лица. В бизнесе его отца это означало либо его смерть, либо гораздо большее пребывание на свободе. Две противоположные стороны спектра с кардинально разными результатами. — Мы закончили? — спросил Натаниэль. — Куда ты так торопишься? — ответил Ичиро. Хару фыркнул. — Горячее свидание? — Просто нужно убедиться, что Жан не истекает кровью в нашем туалете, — отрезал Натаниэль. — Это все. Воздух в комнате замер, слова Натаниэля, как обычно, высасывали из него жизнь. Он не мог заставить себя волноваться, когда это было вполне реальной причиной. Всего несколько дней назад Натаниэль скорчился на полу, свернувшись калачиком, чтобы удары были менее болезненными. Сколько времени его не было, час? Может, два? Рико понадобилось меньше времени, чтобы придумать способ причинить им боль, а без Натаниэля, который защитит Жана, примет на себя оба их наказания, как сильно пострадает Жан до его возвращения? — Насколько все плохо с Рико? — спросил Хару. Натаниэль горько рассмеялся. — Ты не хочешь этого знать. Хару закатил глаза, словно Натаниэль пошутил. Часть его хотела снять куртку, расстегнуть рубашку, повернуться спиной и показать им троим, что любит делать Рико за закрытыми дверями. — Как ты думаешь, сколько я зарабатываю в день, Натаниэль? В месяц? — спросил Ичиро с такой резкостью в голосе, что Натаниэлю захотелось отступить. — Думаю, много, — ответил Натаниэль слишком самоуверенно. — Правильно думаешь. Гораздо больше трех миллионов, — Ичиро кивнул, подождал реакции и, не получив ответа от Натаниэля, продолжил. — Ты спрашивал себя, почему я убиваю кого-то из-за такой маленькой суммы? Натаниэль сузил глаза. — Я полагал, что ты убил его, потому что он солгал, а не из-за денег. — Точно. Я не люблю лжецов, я люблю верность. Каким-то образом обе эти вещи завернуты в тебе, как в один крошечный пакет, и я, хоть убей, не могу понять, что с этим делать. — Почему бы тебе не оставить это в покое? — Натаниэль сдержал ухмылку, уверенный, что в его тоне ее было достаточно. — У меня и так достаточно дел. — Вполне возможно, но, боюсь, пока я не могу этого сделать, — Ичиро вздохнул. — Я ожидаю твоего ответа к концу месяца, иначе мне придется отозвать свое предложение. — По-моему, звучит идеально. — В какой-то момент Хару придет проведать тебя, на случай, если у меня не будет для тебя работы, прежде чем мне понадобится ответ. Будь благоразумен, если увидишь, как он бродит по коридорам, хорошо? — Конечно, — саркастически ответил Натаниэль. — Я свободен? — До скорой встречи, — Ичиро отпустил его. Натаниэль вскочил со стула, слишком быстро, если судить по легкому размытию его зрения, и не стал дожидаться сопровождающих, прежде чем ринуться в лифт. На обратном пути в свою комнату он подумал о предложении Ичиро. На самом деле, не было причин даже думать о его принятии. Работать на Морияма? Его мать, вероятно, уже пыталась выбраться из могилы. («Ну, из песка», — передумал Натаниэль). Принятие означало быть вдали от Жана в течение длительного периода, а Натаниэля это совершенно не устраивало. Он, конечно, беспокоился о своем брате, но думал, что его тревога о разлуке сильнее, чем хотелось бы признать. Он провел четыре года с одним и тем же человеком; каждый день, каждую ночь, каждый гребанный момент бодрствования. Насколько Натаниэль знал, он умрет в Гнезде до того, как ему исполнится девятнадцать, а Жан все ещё будет рядом. Ичиро не мог назвать его работу свободой, когда он все ещё был связан с империей. Свобода для него больше никогда не сможет существовать. Возможно, для Жана. Помимо очевидных причин сказать «нет», Натаниэль точно не хотел быть свидетелем того, как Ичиро убивает всех, кто его обидел. Он не был чужд смерти и раньше убивал в бегах, но что-то в спокойном лице Ичиро и холодном внешнем виде делало все это испытание каким-то более угрожающим. Жан лежал лицом вверх на кровати, когда Натаниэль, наконец, вошел в их комнату. Он не видел Рико в коридорах, но в данный момент это не имело значения; он мог появиться в любое время, и Натаниэлю придется столкнуться с последствиями встречи с его братом раньше, чем Рико. — Ты ранен? — спросил Натаниэль, закрыв за собой дверь. Он бы запер ее — хотел бы запереть, — но Рико сорвал металл с двери, когда узнал, что Кевина нет. Жан покачал головой. — Он не притронулся ко мне. Облегчение Натаниэля было ощутимым, смягченным мягким английским акцентом гласных Жана. Натаниэль все равно проверил его, убедившись, что крепко прижал пальцы к его животу на случай, если тот попытается скрыть свои синяки. В конце концов Жан устал от приставаний Натаниэля и задрал свою рубашку, чтобы Натаниэль мог взглянуть сам. Шрамы у Жана были маленькими, но несколько занимали место, защищая его печень и легкие. Желтые синяки были сосредоточены на его грудной клетке, но, кроме этих, Натаниэль не мог определить никаких других травм. Если быть честным с собой, это был самый здоровый вид Жана с момента прибытия Натаниэля. — Ты в порядке? — прошептал Жан по-французски. — Я в порядке, — ответил Натаниэль на том же языке. Жан протяжно и томно вздохнул, и Натаниэлю ничего не оставалось, кроме как притянуть голову Жана к своему плечу, удерживая его затылок рукой. Натаниэль не помнил, как расслабляться, и не был до конца уверен, что учился, но это чувство — когда Жан прижимался к нему, ведь это был единственный способ сказать Натаниэлю, что он беспокоится о нем, что он скучал по нему в то короткое время, что он отсутствовал, — было очень близким. — Я слишком на тебя полагаюсь, — сказал Натаниэль в плечо Жана. Жан был настолько выше Натаниэля, что ему приходилось наклоняться, дабы вот так прижаться друг к другу, но держать Жана, когда он напуган, было больше некому. Натаниэлю нужно было быть защитником так же, как и дышать, а Жан всегда был рядом, страдая за то, к чему он не имел никакого отношения; брошенный из-за того, что родился у бедных и коварных родителей. Это работало — их объятия, — и даже если кому-то это покажется смешным, ни один из них не мог отпустить другого. — Я думаю, что все наоборот, Нат. *** Настоящее время Иногда Натаниэль просыпался и забывал, где находится. Жан сказал ему, что это могло быть из-за сотрясений, которые он постоянно получал, или потери крови, которую он никак не мог предотвратить, но Натаниэль не знал, было ли это причиной. Он не был чужд дезориентации, не был чужд этому головокружительному чувству с раннего детства, но всегда думал, что преодолел эти чувства, пока они не врезались в него снова. Он знал, что разделил на части больше, чем следовало бы; что единственная причина, по которой у него вообще была возможность противодействовать Рико, заключалась в том, что он не останавливался на всех тех вещах, через которые прошел. Натаниэль не думал о том, что Рико разорвет его руку после ухода Кевина; он не думал о клеймах на груди или о шрамах от кнута на спине. Натаниэль мог игнорировать все, пока не думал. Именно поэтому Натаниэль никогда не боролся с дезориентацией так сильно, как, по его мнению, должен был. Рико хотел сломить его, но Натаниэль никогда не позволял себе полностью быть там, когда Рико пытался. Это был порочный круг, и иногда Натаниэль думал, что будет гораздо проще дать Рико то, что он хочет, позволить разрезать себя на такие мелкие кусочки, что он уже никогда не сможет собрать себя снова. Однако, когда он уже собирался сдаться, он мельком видел Францию, свою мать, сшивавшую его плечо, когда пуля прошла насквозь. Он чувствовал, как ее тело прижимается к его собственному, защищая его от взрыва в десяти футах от их укрытия. Натаниэль помнил свою мать в опасные моменты, его воспоминания были несколько смутными, но достаточно ясными, чтобы отвлечься от того, что с ним делали в Эверморе. Ему было плохо думать о Мэри, он знал это, но что ещё ему оставалось делать? Его мать не была ни мягким человеком, ни счастливым, ни добрым, но она защищала его со свирепостью, которую никто другой себе не позволял. Конечно, она била его, но только для его же блага. Она сделала это не со зла или удовольствия, а по необходимости. Как ещё он мог научиться? Откуда ему знать, что надо вести себя тихо, отвлекать внимание или убираться как можно быстрее? Мэри научила его выживать, и это все, что ему нужно было в Гнезде. Это работало. Система Натаниэля была надежной, непроницаемой для методов пыток Рико. Это работало. Так что теперь Натаниэль не мог понять, почему ему так больно. Воспоминания о матери обычно притупляли все остальное, по крайней мере, до тех пор, пока он снова не оставался наедине с Жаном, а в худшие дни оставляли его в дурном настроении ещё на несколько дней. Он не должен был испытывать агонию прямо сейчас, когда кулаки Рико обрушивались на него снова, снова и снова. Натаниэль знал, что спросил об этом, но знание того, что сам он навлек это на себя, ничего не облегчало. Натаниэль огляделся, удивленный тем, что они уже вернулись в Гнездо. Он не помнил ни обратного перелета, ни аэропорта, ни даже того, как вошел в свою комнату; это было тревожно для того, кто провел большую часть своей жизни, анализируя свое окружение, для того, кто замечал каждое движение, вздох и моргание. Рико был сверху на нем. В этом, по крайней мере, не было ничего нового. Кулак за кулаком наносились сокрушительные удары ему в живот, но Натаниэль был больше сосредоточен на том, чтобы позволить своим мыслям уйти. Он подумал о Германии, о самом длинном промежутке времени в австрийской сельской местности, где он был учеником на домашнем обучении, и его единственная забота в течение нескольких месяцев заключалась в том, чтобы выводить пятна травы с одежды. Натаниэль вспомнил, как его мать впервые за много лет расслабилась, сидела на ступеньке их крыльца, наблюдая, как Натаниэль развлекается в высокой траве. Натаниэль сосредоточился, но все же чувствовал все, что делал с ним Рико. Со временем его голова ушла в сторону, но не туда, куда он хотел. Вместо светло-зеленых глаз матери он увидел светло-карие. Бледно-русые волосы вместо темно-каштановых матери, со шрамами на запястьях, длинными рукавами и жёсткими, почти апатичными чертами лица. Натаниэль представлял себе Эндрю, и ему нужно было остановиться. Ему нужно было остановиться, ведь Эндрю не мог быть здесь сейчас. Натаниэль потратил годы на то, чтобы выкинуть Эндрю из головы, и ему, наконец, удалось это сделать до того, как дела в Эверморе пошли плохо, но, увидев его снова, провода в мозгу каким-то образом перепутались. Он не мог перестать думать о панике Эндрю, когда Рико вышел на сцену, о пелене страха, что упала на него, когда слишком много нежелательных рук удерживали блондина. Натаниэль подумал о том, как нашёл его, будучи на сцене, об искре узнавания, что перешла в гнев, а затем во что-то тесное к печали и близости. Ох, Натаниэль не хотел думать о нем. Он не хотел вспоминать холодный пол, согретый коконом одеял, глубокое дыхание Эндрю во сне, улыбку, которую он так свободно дарил Натаниэлю, но никому не позволял увидеть. Натаниэль не хотел возвращаться к тому моменту, когда впервые почувствовал себя по-настоящему в безопасности и под защитой; к тому месту, где его ждали за нечто иное, чем жестокость; к человеку, который видел в нем равного себе, а не сосуд для причинения боли. Он пытался остановиться, правда, но каждый раз, когда его мысли уносились в сторону, он возвращался к Эндрю, а как Натаниэль мог оказаться в том другом месте, в безопасности, если Эндрю никогда не был там раньше? Натаниэль знал, как сложить все в коробки, заклеить швы плотной лентой, чтобы ничего не выпадало. Он знал, как заглушить себя, как заставить себя отвлечься от того, что происходило в данный момент. Он не знал, как чувствовать вещи: хорошо, плохо, лучше или хуже. Думать об Эндрю означало чувствовать. Это означало присутствовать при наказании, которое, как знал Натаниэль, получил незаслуженно. Натаниэль не знал, как разделить свои жизни сейчас, с тех пор, как снова увидел Эндрю и осознал, что все эти чувства, эти теплые, пузырьковые штуки, шуршащие у него в груди, были настоящими. Они были настоящими, Эндрю был настоящим. Он был настоящим. Натаниэль так долго был фальшивкой. Как он мог снова стать человеком? Как он мог, когда Рико с удовольствием разбирал его на части и собирал снова и снова, когда Жан сшивал больше, чем он говорил в эти дни? Более того, Натаниэль не знал, хочет ли он вообще быть настоящим, когда не знал, что от него осталось. Под всеми именами — Алекс, Стивен, Нил — был Натаниэль, которого постоянно пинали до тех пор, пока он не мог вернуться и стать кем-то другим. Где-то поглубже лежал Абрам. Это был человек, которого знал Эндрю, единственная его часть, обученная выживанию, но ещё не созревшая. Абрам был свободен действовать в своем возрасте, быть травмированным, но в стадии исцеления, где он не оглядывался через плечо каждые две секунды. Абрам был лишь первой каплей надежды, а Эндрю был океаном, в который она упала. Но Абрам мог исчезнуть быстрее, чем Натаниэль смог бы вызвать его. Четыре года назад это было легче — ободранный смертью матери и внезапным осознанием того, что он действительно был сам по себе, Эндрю видел самые уязвимые его части, даже не осознавая того. Теперь Натаниэль был шелухой, пустой оболочкой мальчика, которого Эндрю, как ему казалось, знал, и Натаниэль не думал, что сможет стать кем-то другим, даже если бы у него была такая возможность. Натаниэль был настолько погружен в свои мысли, что едва заметил, как Рико перестал его бить. Что-то влажное сочилось у него изо рта, капая на голую грудь; быстрый взгляд сказал Натаниэлю, что его рубашка была выброшена в небольшую лужу крови рядом с его почти обмякшим телом, изрезанным ножом Рико, как предположил Натаниэль. Он чувствовал свой пульс под кожей, бьющийся одновременно слишком резко и слишком медленно, чтобы означать что-то хорошее. Давненько Рико не заходил так далеко, по крайней мере, голыми руками. Обычно он не любил так пачкаться, не любил кровь и пот Натаниэля на костяшках пальцев, которые ему приходилось буквально смывать с себя. Рико предпочитал ножи, как и отец Натаниэля. Однако, в отличие от Мясника, Рико не знал, как правильно пользоваться своим оружием. Конечно, он мог навредить Натаниэлю, он мог изувечить его, разорвать на части и бесконечно мучить, но он не мог сломить его. Рико не понимал, что Натаниэль боится не самих клинков, а человека, использующего их. Натан использовал знания своего сына об оружии против него самого. По мере того, как продолжались уроки Лолы, а прогресс Натаниэля увеличивался, Натан становился все более нестабильным. Умение пользоваться ножом, как понял Натаниэль, ничего не значит, когда он выводится из строя до того, как успевает достать нож. Натаниэль не боялся Рико, но боль вызывала воспоминания и кошмары о Натане, и через некоторое время Натаниэль не мог понять, кто на самом деле причиняет ему боль. Иногда Рико это нравилось — он растягивал пытки до тех пор, пока Натаниэль не был вынужден покинуть безопасный мир своих фантазий и погрузиться в воспоминания десятилетней давности. Однако обычно Рико был слишком нетерпелив для этого, и вот тут Натаниэлю стало не по себе. Король Экси любил свой титул. Натаниэль реально думал, что дело в том, что тот никогда не станет Сыном Экси, никогда по-настоящему не превзойдет Кевина Дэя по всем параметрам: экси, семья, привлекательность. Причина не имела значения, ведь Рико слишком серьезно отнесся к титулам. В первый раз, когда это случилось, Натаниэль подумал, что это была неудачная шутка. Снятие с него одежды — до тех пор, пока он не остался в одних трусах — то, как Жан поставил его на колени, Рико за его спиной. Даже когда он почувствовал острую боль в спине, услышал, как кожа встречается с кожей, он все ещё думал, что это не может быть правдой. Рико не мог быть настолько сумасшедшим. Натаниэль не понимал, почему его неверие было таким сильным, ведь он рос в доме Мясника, на руках у матери, между простынями с Лолой. Натаниэль знал жестокость, знал психопатию, знал тонкую грань между жесткой любовью и насилием. Он знал, он знал, он знал. Но он все равно был потрясен, когда кнут в первый раз порвал ему кожу. Осознание вливалось в него с каждым ударом, пока он внезапно не оказался на коленях в луже собственной крови, а его спина превратилась в одну сплошную открытую рану. Жан даже не смог зашить его после этого — не хватило кожи, чтобы стянуть всё вместе. Натаниэль был мальчиком для битья для некоронованного принца, наказанным за наслаждение и удовольствие, а не за настоящие проступки. Это было уместно, подумал Натаниэль, но это не значит, что он с нетерпением этого ждал. Творчество Рико было омрачено количеством боли, которое принесло, онемением, которое поселилось в костях Натаниэля в последующие дни, шрамами на его коже, которые останутся навсегда. Натаниэль знал, что за этим последует, хотя бы потому, что Рико никогда не удавалось его победить. — Вставай, номер три, — Рико ущипнул его за щеки двумя окровавленными пальцами. — Я ещё не закончил с тобой. Натаниэль не заметил, как его глаза закрылись, но, когда красные флуоресцентные лампы снова замигали, он вспомнил, почему вообще их закрыл. Ричер стоял у стены, скрестив руки и стратегически расположившись прямо перед Натаниэлем. Рико, возможно, не понимал, как правильно использовать глубоко укоренившийся страх Натаниэля перед ножами, но хорошо знал концепцию пыток. Зачем Рико понимать, почему Натаниэль так боялся отца, если вместо этого он мог создать новую травму всего за пятнадцать минут? — Иди на хуй, — выдохнул Натаниэль сквозь кровь во рту. Он сплюнул на пол всего в дюйме от ботинок Ричера. Натаниэлю было страшно, он никогда не боялся, но был больше всего на свете зол. Злился на Рико за то, что он думал, будто имеет право пытать его без каких-либо последствий. Злился на отца за то, что тот продал его Морияме, чтобы сделать настоящим, а не фальшивкой. Злился на мать за то, что она дала ему жизнь. Злился на Эндрю за то, что тот показал ему, что — несмотря на то, что думал Натаниэль, — на дне его израненной души всё ещё оставалось что-то человечное. Однако больше всего Натаниэль злился на себя за то, что не знал, когда остановиться. Он мог бы легко покончить со всем этим, если бы попытался. Взлом лазарета ничего бы не значил, если бы он принял достаточно таблеток, чтобы покончить с собой. Он мог бы позволить ударить себя на корте достаточно сильно, чтобы вызвать черепно-мозговую травму, или позволить клюшке упасть ему на шею под правильным углом, чтобы умереть при ударе. Для чего он жил? Прямо сейчас Натаниэль не знал ответа, и проигнорировал образ Эндрю, инстинктивно выглядывающего из темного уголка его разума. Натаниэль шёл со своим гневом и инстинктами выживания, хотя бы для того, чтобы видеть недоверие Рико каждый раз, когда Натаниэль осмеливался заговорить. Вопросы могли подождать, по крайней мере, до тех пор, пока Натаниэль не останется один и не решит, что делать с постоянным кризисом в голове. — Ты опозорил семью, Натаниэль. Ты хоть представляешь, что это означает? — Рико сильнее сжал щеки, впиваясь в формирующиеся синяки на лице. — Это означает, что ты бредишь. Рико зарычал, его губа злобно приподнялась, и он исчез из поля зрения Натаниэля. Секунду спустя Ричер схватил запястья Натаниэля, удерживая их на полу, пока тот не вытянулся в неудобной позе, а его спина стала открытой мишенью для тех, кто стоял позади него. Натаниэль поднял взгляд и встретился с дикой усмешкой Ричера. Натаниэль не понимал мысли Рико, никогда не мог понять, почему он делал то, что делал, но, по крайней мере, мог смотреть на это с логической точки зрения. Рико был воспитан, чтобы быть не чем иным, как пешкой Мориям. Корона уже будет унаследована Ичиро, поэтому Рико в некотором смысле был и остается бесполезным для империи. Быть лучшим в Экси, вероятно, изначально не было идеей Рико, но там, где другие родители были бы в лучшем случае властными, Рико был смертоносным. Натаниэль был твердо уверен, что Рико превратился в монстра, с которым столкнулся сегодня, что они оба родились в безнадеге и жестокости. Натаниэль знал, что в каком-то смысле он и есть монстр, но провода Рико слишком сильно запутались, чтобы надеяться на то, что их распутают. С другой стороны, Натаниэль всё ещё пытался понять Ричера. Быть собачкой Рико не могло быть весело, если ты не психопат, что было вполне возможно в случае Ричера. Однако Ричер считался нормальным, и каждый раз, когда запястья Натаниэля сковывали, каждый раз, когда руки Ричера хватали его за задницу или закрывали рот, Натаниэль ждал, пока какое-то озарение не придет в голову парню. Что-то, что говорило ему, что это неправильно, что он не должен это делать и не находит удовольствия в подобном. Натаниэль ждал, он все ещё ждал, но ясность так и не наступила. — Ты заслужил это, Натаниэль. Ты это знаешь, я это знаю, и все остальные тоже это знают. Рико провел голой рукой по уже покрытой шрамами спине Натаниэля. Прикосновение было нежным, граничащим с лаской, но Натаниэль знал, что это только причинит ему ещё большую боль; он не мог бы чувствовать прикосновение к своей коже в течение многих дней, не думая об этом моменте. О Рико. О том, что наверняка будет ещё одним скоплением шрамов на его спине. — Не забывай считать, — Натаниэль мог слышать улыбку в голосе Рико, обещание насилия и жестокости в его тоне. Ожидание все усугубило. Натаниэля почти не было — он парил в реальности и исчезал, так и не достигнув того места, где хотел оказаться. Он мог слышать свист хлыста, эхо в ушах, когда тот прорезал воздух. Однако это было ничто по сравнению с ожогом, что прошёлся по его спине, когда кожа встретилась с кожей. Натаниэль не знал, почему вздрогнул, но его тело среагировало без раздумий, и ему было больно. Большая часть спины Натаниэля онемела после того, как Рико проделывал с ним такое в четвертый или пятый раз, но это был не тот подарок, о котором думал Жан. Каждый удар оставлял ему новый шрам, даже если он не мог точно сказать, где именно, и, что ещё хуже, что будет после болеть. Рико мог ударить по выступающим ребрам, и единственным признаком того, что в него попали, будет яркая улыбка Ричера. Но он также мог поразить участок нерва — место, которое каким-то образом ещё не слишком сильно пострадало, — или лопатки, даже верхушки ключиц, если Рико был особенно возбуждён. Натаниэль не мог справиться с непредсказуемостью всего происходящего, особенно если позже ему придётся накладывать швы. В этот момент кожа точно приземлилась между двумя шрамами Натаниэля, заставив его челюсти сжаться от боли, пульсирующей на лице. — Один, — Натаниэль вздохнул. Рико не нужно было отвечать на откровенное подчинение Натаниэля, когда голос в его собственной голове уже кричал. Натаниэля это мало заботило. Он мог выдержать побои, даже ножи и клейма, но не мог сшить то, чего не видел. Он не знал, вернется ли сегодня Жан в их комнату, и если Натаниэль хочет, чтобы эти раны зажили без риска заражения, ему нужно как можно меньше. Кнут приземлялся на его спину, пока Натаниэль не почувствовал, как кровь стекает по задней части его бедер. Он даже не мог вспомнить, как снял штаны. Он не мог вспомнить, когда Рико начал его бить, когда Ричер вошел в комнату, когда кнут пропал, а боль и онемение объединились, чтобы дать Натаниэлю ощущение смутного сознания. С тоской Натаниэль подумал, что последним числом, которое он назвал, было тридцать. — Теперь все по-другому, Натаниэль, и это только начало, — сказал Рико, вытирая кровь с кнута полотенцем, окрашенным в красный цвет. — В следующий раз придерживайся сценария, и мне не придется причинять тебе боль. Натаниэль не знал, сколько времени прошло между уходом Рико и Ричера и его телом, свернувшимся в клубок в центре комнаты, наполовину покрытым собственной кровью. Он не вставал, чтобы зашить раны или убрать тревожное количество красных капель на полу. Натаниэля ничего не заботило: его мать и их безопасность, Эндрю и его понимание, Жан и его доброта. Натаниэль не был настоящим, не мог заставить себя заботиться ни о чем, кроме пустоты, медленно превращающейся из серой в черную прямо на его глазах. Не сейчас. *** Натаниэль любил среды. Середина недели была лучшим временем недели и для него, и для Жана, хотя бы потому, что это означало, что Рико и Тэцудзи должны были оставить их в покое, если хотели, чтобы они играли пятничным вечером. Это означало, что у них было полтора дня для мирного исцеления. Или было бы, если бы Кенго Морияма не госпитализировали. Новость нашла Натаниэля через ноутбук Ноя за завтраком тем утром, будучи озаглавленной на ESPN; Кенго не был настолько важен ни в каком другом мире, кроме экси и организованной преступности, чтобы быть на каком-либо другом канале. Он не совсем понимал, почему Рико так взбесился. Из того, что знал Натаниэль, Кенго почти не признавал его существования. Натаниэль почти ожидал, что Рико станет спокойнее, возможно, даже немного удовлетворен тем, что его отец, который сослал его в экси с такой небольшой властью, был на последнем издыхании. Он должен был знать, что проблемы того с отцом зашли глубже. В конце концов, у Натаниэля тоже. Прошло уже много времени с тех пор, как Натаниэль соперничал за внимание отца, ожидая, что Натан полюбит его в любом смысле этого слова. Где-то между шестым и седьмым днем рождения, Натаниэль потерял надежду — он перестал пытаться привлечь внимание отца и начал делать всё, чтобы тот игнорировал существование своего единственного сына. Ни на одном из этапов ничего не вышло, и в конце концов Натаниэль научился принимать то, что получал. Рико, очевидно, не продвинулся до этого шага. Они подрались, когда он, наконец, сорвался. Жан завладел мячом. Он сделал три шага, поискал открытую ракетку и бросил мяч Рико, как и предполагалось. Натаниэль смотрел, не обращая внимания на то, что мог сделать бросок, и с трудом сдержал улыбку, когда Рико промахнулся от вратарской зоны, по крайней мере, на три фута. Весь корт замер. Натаниэль был в Гнезде дольше, чем кто-либо, даже встречался с Рико много лет назад, и он никогда не видел, чтобы тот настолько промахивался. В те дни Рико едва ли смотрел на ворота, прежде чем выпустить мяч и… Натаниэль кашлянул в локоть, чтобы скрыть смех. Рико повернулся к нему с горящими глазами, то ли забыв, какой сегодня день, то ли просто не обращая внимания. Он подкрался к Натаниэлю, как хищник, и именно в этот момент Натаниэль заметил тень на трибунах. Его лицо было подозрительно похоже на Хару, и, когда мужчина бесшумно подошел ближе, теория Натаниэля подтвердилась. Он дважды покачал головой, говоря Хару держаться подальше от той бомбы, которая вот-вот взорвется. — Есть что сказать, три? — Рико сорвал свой шлем и шлем Натаниэля, швырнув их куда-то в сторону. — Неа. Кажется, у меня простуда или что-то в этом роде, — пожал плечами Натаниэль. Как бы сильно Натаниэль ни хотел отыграться на Рико, он хотел быть в достаточно хорошей форме, чтобы сыграть в пятницу. — Ты должен это проверить. Может, Ричер сможет проводить тебя к медсестре, — Рико улыбнулся болезненной улыбкой, которая всегда появлялась при мысли о Ричере и Натаниэле вместе. — Ничего страшного, я думаю, скоро пройдет, — ответил Натаниэль. — Нет-нет, не смеши. Ричер! — Ричер немедленно ответил, с легкостью подкравшись к Рико и Натаниэлю. — Почему бы тебе не отвести Натаниэля обратно в его комнату, он чувствует себя немного неважно. — Рико, он в порядке, правда, — Натаниэль едва заметил, что Жан подошёл ближе, пытаясь спасти его, не бросая их обоих под автобус. — Четыре, я с тобой не разговариваю, — Рико ткнул Жана в грудь рукояткой своей клюшки, предупреждая, чтобы тот отступил к чертям. — Все в порядке. Не входи без стука. — быстро сказал Натаниэль по-французски. Они не должны были говорить ни на каком другом языке в присутствии Рико, но Натаниэль предпочел бы, чтобы Жан не вмешивался в то, что должно произойти, ради их же блага. — Сколько раз я должен сказать, чтобы ты не говорил на этом грязном языке, прежде чем до тебя дойдёт, хм? — Рико поднес свою клюшку к груди Натаниэля, как раз над клеймом, вонзившимся в кожу над его сердцем. — Я не знаю, Рико, сколько раз твой папочка должен сказать, что не любит тебя, прежде чем ты перестанешь требовать его внимания? Как и планировал Натаниэль, внимание Рико полностью переключилось на стоявшего перед ним рыжего. Клюшка Рико взлетела в воздух прежде, чем он успел сделать ещё один вдох, и приземлилась на его все ещё заживающую спину с достаточным количеством ожогов, чтобы поджечь все вокруг. Натаниэль издал болезненное рычание, не в силах остановить звук, и упал на четвереньки на пол корта. — Это будет очень веселая ночь, — объявил Рико, нависая над Натаниэлем. — Подними его, Ричер. Ричер сделал, как ему сказали — схватил Натаниэля из-под мышек и притянул к груди. В этом положении передняя часть Натаниэля была открыта для всего, что хотел Рико, в то время как спина полностью ощущала каждый вздох Ричера. Вот почему он мог прочувствовать, когда Ричер был готов — весь его пах терся о задницу Натаниэля. — Давненько мы не были вместе, номер три. Разве ты не взволнован? — прошептал ему на ухо Ричер. С тошнотворным хрустом, Рико снова ударил Натаниэля клюшкой по голове. Натаниэль не был так уж сильно расстроен, учитывая, что от последнего удара он мог получить достаточное сотрясение, чтобы немного дезориентироваться в отношении последующих событий. — Да пошел ты, — ответил Натаниэль Ричеру. — Его комната, Ричер. Натаниэль сопротивлялся, когда тот начал тащить его прочь, но это не имело никакого значения. Руки были заломлены за спиной, а Ричер был как минимум на фут выше и весил на лишнюю сотню фунтов больше. Там, где Натаниэль был быстрым и поджарым, каким и должен быть нападающий, Ричер больше походил на Жана, переполненного мышцами. Он слышал, как Рико прервал тренировку, а Жан окликнул его на мягком французском, но Натаниэль уже отключил это в своем мозгу. Всё, что он должен был чувствовать в этот момент: Ричер, толкающий его к кровати и приковывающий его руки к изголовью, прежде, чем Натаниэль успел бы нанести удар; вес Ричера, лежащего на его распростертой спине. Все это было белым шумом в голове Натаниэля. Однажды он сможет остаться в полном сознании. Он будет сопротивляться, как и в первые несколько раз. Однако прямо сейчас Натаниэлю будет лучше, если он притворится, что ничего не происходит.