Stranger To Stay/Незнакомец, останься

Натаниэль

Три дня назад

Он устал, у него болели руки, и, возможно, из нескольких ран начинала идти кровь, но впервые в своей богом забытой жизни Натаниэль чувствовал себя практически свободным. В безопасности. Возможно, это говорило многое о нем самом: он чувствовал себя в безопасности, в то время как Рун наносил удары по его еще не зажившему лицу, не обращая внимания на синие и фиолетовые пятна на загорелой коже. Впрочем, Натаниэль мог отбиваться от этих ударов. Более того, его поощряли к этому. Рун был с ним помягче, и, несмотря на то, что Натаниэль настаивал на том, что он достаточно силен, чтобы выдержать все, что от него требуется, он молча благодарил за это. На спине было больше швов, чем Натаниэль мог бы наложить, но Рун был достаточно аккуратен, чтобы не допустить их растяжения. С обезболивающими препаратами, текущими по венам, и знанием того, что Жан все еще спит этажом выше, Натаниэль почувствовал, что может дышать. Наконец-то. Пот струйками стекал по его позвоночнику, вызывая раздражающий зуд, который он никак не мог унять. Сегодня он не видел Ичиро, но было еще рано, солнце даже еще не взошло. Натаниэль чувствовал, как все вокруг меняется, как физически, так и образно. Обмотки вокруг его новых татуировок на ощупь отличались от швов, они были чище и глаже, чем узлы, покрывавшие его спину и торс. Он чувствовал что-то в воздухе, когда дышал, хотя, возможно, это была просто свежесть, вызванная пребыванием вне Гнезда. В Восточной башне Натаниэль чувствовал себя так, словно он был кем-то, а не просто вещью, которую Рико, Ричер или Джонсон могли использовать. Здесь он был личностью; очень опасной, смертоносной личностью. Возможно, это не должно было быть приятным, но Натаниэль никогда не был нормальным и не собирался становиться таковым. Натаниэль не был благодарен своему отцу или Лоле, но он понимал, почему Ичиро проявил к нему такой интерес. Он умел драться и убивать, и делал это без труда, если ему предоставлялась такая возможность; это были единственные вещи, в которых он хоть что-то умел, помимо экси. Было время, когда ему было бы стыдно, что его так использовали, что он оказался именно тем, кем хотел видеть его отец, от чего он бежал долгие годы. Теперь же он не мог позволить своим чувствам встать на пути. Нужно было защитить Жана и подумать об Эндрю. У Натаниэля были люди, которые могли пострадать из-за него, и если эта работа даст хоть какое-то подобие защиты, Натаниэль согласится на нее, даже если это убьет его. Ичиро не рассказывал ему подробностей о том, что будет включать в себя его работа, но Натаниэль с детства знал, что она будет не из приятных. Натану нравилось рассказывать сыну о людях, которым он причинял боль, о том, как он пытал их ради информации или просто от скуки, как они плакали и умоляли Мясника оставить их в живых. Натаниэль старался не обращать на это внимания, но он был ребенком, и единственными сказками на ночь для него были истории об убийствах и пытках, которые шептал ему на ухо тошнотворно сладкий голос Лолы или глубокий шепот отца. Натаниэль не был бы таким, как Натан. Если бы ему пришлось кого-то убить, если бы это было необходимо, он бы сделал это быстро. Впрочем, Ичиро это знать не обязательно. Это были не первые его убийства, но это были единственные ничем не спровоцированные смерти. В бегах Мэри научила его уходить бесследно, и это включало в себя разрыв связей со всеми, кто раскусил их аферу. Натаниэль прострелил себе путь из Италии и разбомбил австрийские фермы. На его руках было больше крови, чем он мог надеяться смыть, но чем помешает еще немного? Ради Жана? Ради Эндрю? Он мог без проблем это вынести. После часового спарринга Рун подал сигнал об остановке, дав Натаниэлю возможность перевести дух. Он взял с ближайшей скамейки бутылку воды и сел, вытирая вспотевший лоб. Рун стоял перед ним, скрестив руки на своей мощной груди. Натаниэль вопросительно поднял бровь. — Ты медленный, — без сожаления произнес Рун. Натаниэль закатил глаза. — Давно не участвовал в спаррингах, дай мне немного форы. — На выходных Ичиро хочет поручить тебе работу, у нас нет на это времени, — ответил Рун. Рун не упомянул о его заживающих ранах. Он не обратил внимания на сцену, которую застал Хару: Натаниэль, раздетый догола и привязанный к столбу, кровь стекает по его спине, и он кричит. Понимал ли Рун, что он был в полусекунде от полного срыва, от того, чтобы затолкать Жана в запертую комнату, чтобы они могли в относительном покое и комфорте заниматься своими делами до следующего раза, когда кто-то из них пострадает? Натаниэль знал, что это не имеет значения; не имело значения, что Жан плакал, слезы падали из его закрытых глаз, пока Натаниэль был разбит на части. Не имело значения, что они каждый день проходили через ад, а от них все еще ожидали, что они будут играть в экси и вести себя на камеру так, будто внутри у них ничего не гниет. Натаниэль знал, что эта сделка с Ичиро была всего лишь соглашением, способом для Ичиро восполнить свою иерархию, пока Мясник не выйдет из тюрьмы. Защита была лишь бонусом, условием, на которое Ичиро согласился по причине, которую Натаниэль еще не выяснил. То, как Рун смотрел на него сейчас, твердо и бесстрастно, лишь подтверждало Натаниэлю то, что он уже знал: все это не означало, что они заботятся о нем и Жане. Они все еще были сами по себе, все еще боролись против империи, возможности которой были настолько велики, что Натаниэлю грозила опасность быть раздавленным под давлением выживания. В то же время, пока все менялось, не менялось абсолютно ничего. Через несколько часов Натаниэль и Жан вернутся в общежитие и будут делать вид, что спят на чистых простынях, не испачканных и мягких, а не на пропитанных кровью и шершавых. Они переоденутся в раздевалке, почувствуют на своих телах голодные взгляды Ричера и Джонсона, и если на корте их изобьют до полусмерти, они ничего не смогут с этим поделать. Натаниэль верил, что Хару и Рун не допустят, чтобы все зашло слишком далеко, но если Рико захочет причинить им боль, то остановить его будет невозможно. Лицо Руна заставило его вспомнить о своем месте, несмотря на татуировки на его коже, Натаниэль никогда не будет Морияма. Сейчас он был едва ли Веснински, и уж никак не Хэтфордом. Он был никем и ничем. Руну не стоило беспокоиться; Натаниэль никогда не забудет эту мысль. — Я буду готов, — поклялся Натаниэль. Рун кивнул, но было не похоже, что он поверил Натаниэлю. Натаниэль поднялся наверх, не обращая внимания на жжение заживающих ран, и нашел Жана в отведенной ему ванной комнате. На его ребрах были синяки, скрытые лентой, которую Рун наложил для надежности. Жан был весь в синих и фиолетовых пятнах, резкие тона перекрывали блеклые желтые и зеленые пятна, но швов не было. Жан отделался относительно легко, по крайней мере, физически, и за это Натаниэль был благодарен. — Привет, — сказал Натаниэль, закрывая дверь их спальни. — Нормально спалось? Жан осмотрел его так же, как это сделал Натаниэль, проверяя, нет ли повреждений, скрытых под одеждой Натаниэля. — Да. Натаниэль решил не спорить, пока Жан принимал душ, оставив дверь в ванную открытой. Натаниэль отвел глаза, пока его напарник заканчивал раздеваться, и осмелился открыть их только тогда, когда щелчок матового стекла двери эхом разнесся по комнате. Натаниэль дважды за ночь просыпался, один раз от собственного кошмара, а второй раз от кошмара Жана. Он не возражал; бодрствовать было лучше, чем сталкиваться со своими демонами во сне. Жан пробыл под струями воды дольше, чем обычно, но Натаниэлю хватило времени, чтобы расслабиться на мягких простынях их кровати. В Восточной башне все было приятнее. Стены не были черными, а матрас был упругим и мягким, а не бугристым. Здесь не было Рико, Ричера или Джонсона, о которых стоило бы беспокоиться. Только он и Жан. Безопасность и надежность, дверь, которую можно было запереть, чтобы не впустить все остальное. Натаниэль не открывал глаз, пока Жан одевался в мягкие треники и рубашку с длинным рукавом, несмотря на то, что видел каждый дюйм его тела в то или иное время. По привычке он вздрогнул, когда рядом с ним на кровать опустилась тяжесть, и расслабился от тепла Жана, находящегося так близко к нему. Натаниэль мог быть таким только с двумя людьми, и в настоящее время Жан был единственным, кто с ним разговаривал. Через несколько дней, когда Натаниэль сможет звонить Эндрю, не опасаясь, что его прервут, все будет лучше. У него не будет такой тяжести на груди, когда он будет представлять себе печально известную маниакальную улыбку Эндрю, искажающую его лицо и мозг таким образом, который Натаниэль не мог даже постичь. В настоящее время Жан был тем, что у него было, и Натаниэль никогда не стал бы на это жаловаться. Жан вздохнул, провел рукой по своим влажным черным волосам и устремил на Натаниэля свои серые глаза. Натаниэль никогда не понимал, что видел Жан, когда смотрел на него. В зеркале Натаниэль видел только Мясника, ни намека на свою мать, Абрама или мальчика, которым он притворялся с Эндрю. Однако Жан никогда не отстранялся от него, и это вызвало в голове Натаниэля целый ряд вопросов. — Ты расскажешь мне о сделке, которую ты заключил? — спросил Жан. Натаниэль пожал плечами. — Чем меньше ты будешь знать, тем лучше. — Да ладно тебе, Нат, — вздохнул Жан. — Я знаю, что ты просил защиты. Просто скажи мне, что тебе нужно сделать взамен, и я оставлю все как есть. — Вы с Ичиро снова болтали? — Натаниэлю удалось сохранить легкий, слегка дразнящий тон. — Немного странно, что Морияма рассказывает мне больше, чем мой собственный напарник, но я принимаю то, что могу получить. Нищим не приходится выбирать, понимаешь? Натаниэль уставился в пол, стараясь не обращать внимания на обиду в голосе Жана. — Он хочет, чтобы я заменил отца. Жан испуганно вздохнул. — Это безумие. Натаниэль, нет. Ты не можешь. — Все уже решено, — сказал Натаниэль. Он закатал рукав своей рубашки, чтобы Жан смог увидеть татуировку на запястье. Натаниэль не возражал против чернил. Он считал, что это лучше, чем другое клеймо, хотя и не намного, и если это на какое-то время отвлечет Рико и его головорезов, то Натаниэль был только за. Жан был с ним не согласен. — Что ты наделал? — прошептал Жан. Натаниэль медленно запустил руку в волосы Жана, притянув его голову так, что она слегка прижалась к плечу Натаниэля. Натаниэль часто забывал, что для Жана защита и комфорт были так же чужды, как и для Натаниэля, если не больше. По крайней мере, у Натаниэля были те годы с матерью, какими бы ужасными они ни были; мать била его и ругала, но она также защищала его. Она умерла за него. У Жана не было ничего подобного. Именно поэтому Натаниэль знал, что его партнер обижен не на него, а на обстоятельства, которые сложились не наилучшим образом. То, чем Натаниэлю пришлось пожертвовать, то чувство вины, которое Жан был вынужден испытывать, для того, чтобы они легли спать с одним швом на коже. — Все хорошо, Жан, — успокаивал Натаниэль, проводя пальцами по коже головы Жана. Дыхание Жана щекотало его шею, но Натаниэль не двигался. Он вспомнил, как впервые лег в постель с Эндрю. Они заснули, оставив между ними почти фут пространства, а когда проснулись, Натаниэль был прижат к груди Эндрю, вдыхая аромат его тела. Сейчас Натаниэль мог с уверенностью сказать, что это был первый раз, когда он почувствовал себя в безопасности. Впервые ему не снились кошмары. Впервые он спал в одной постели с кем-то, кто не был его матерью. Впервые он не хватался за пистолет под подушкой, пока приходил в себя. Он не знал, безопасен ли он для Жана. Чаще всего Натаниэль был тем, кто втягивал их в неприятности и навлекал на них Рико. Он пытался искупить свою вину, принимая любое наказание, какое только мог вынести, и никогда не позволяя Рико причинить боль Жану, не сражаясь, как загнанный в клетку зверь. Натаниэль никогда не мог стать для Жана тем, кем был для него самого Эндрю, но он мог сделать все возможное, чтобы Жан выжил. Пока Жан дышал ему в плечо, Натаниэль готовился ко всему, что должно было произойти. Рико будет зол. Он будет кровожаден и готов выместить свою злобу на всем, что попадется ему на глаза. Натаниэлю будет больно на этой неделе, даже с его новыми телохранителями. Он готовился, но это никогда не приносило пользы. Знать, что ему будет больно, и чувствовать, как его нервы раз за разом рвутся на части? Это были две разные вещи. Натаниэль готовился и надеялся, что Жан чувствует себя достаточно уверенно. *** Неудивительно, что на корте все пошло не так. Был полдень вторника, и Натаниэль уже скучал по свободному воздуху в Восточной башне. Здесь он всегда ощущался ужасно мрачным. Затхлым и пустым, каким он не должен был быть, когда в здании в любой момент времени находилось не менее сотни человек. Натаниэль и Жан пропустили три дня тренировок. Всего семь тренировок, поскольку они вернулись под землю только несколько часов назад. Они пропустили двадцать один час тренировок. Натаниэль знал, что с той секунды, как он выйдет на поле, он будет хромать. Но он все равно тренировался. Он устал, и лекарство, которое дал ему Рун, постепенно переставало действовать, но, как и во многих других случаях в жизни, у Натаниэля не было выбора, кроме как тренироваться. Он позволил глазам Рико скатиться с его спины, проигнорировал голодные взгляды на его задницу и играл, как всегда: так, как будто ему нечего терять. Команда Натаниэля проиграла с разницей в три очка, и он подумал, что Рико нуждался в повышении самооценки больше, чем он. Они закончили тренировку обычными упражнениями и подготовкой, и к тому времени Натаниэль уже был готов принять душ. Он должен был знать, что все происходит слишком легко. Двери корта задрожали, когда их отперли. Хозяин шагнул внутрь, критическим взглядом окинул стоящих перед ним людей и остановил свое внимание на Жане и Натаниэле, стоящих бок о бок в первых рядах. Натаниэль бросил едва заметный взгляд в сторону трибун, где Хару уже спускался вниз и молча шел к дверям корта. — Вам не разрешалось пропускать тренировки в эти выходные, — сказал Тэцудзи, стоя перед Натаниэлем и Жаном. — Вы должны быть наказаны. Когда-то Натаниэль стал бы спорить. Он бы плюнул ему в лицо и отказался называть его Хозяином. Он получил бы двойное наказание, но оно бы того стоило. Борьба всегда того стоила. Он не знал, верил ли в это дальше, по крайней мере, по отношению к себе. Он никогда бы не перестал бороться за Жана, или Эндрю, или даже за Кару и Ноя, но за себя? Натаниэль чувствовал себя слишком податливым. Как будто он превращался в одно из двадцати трех имен, которые дала ему мать, всегда послушного, тихого и незаметного. Именно так он себя чувствовал, глядя в мертвые глаза Тэцудзи. Тэцудзи смотрел на Натаниэля, но за его взглядом не было ничего, кроме пустоты. Натаниэль мог распознать социопата за милю, и он был почти уверен, что стоящий перед ним человек подходит под это определение. Споры не принесли бы Натаниэлю никакой пользы, но они привлекли бы к нему внимание, и Жан смог бы улизнуть с площадки вместе с остальными членами команды, а Хару прикрывал бы его спину, чтобы никто не тронул его, пока Натаниэль не придет в себя. — Извините. Видимо, я был занят, — Натаниэль пожал плечами, заставляя их расслабиться от давящей на них тяжести. Жан резко выдохнул, звук заглушился ударом трости Тэцудзи об пол. — Все вон. Тэцудзи не стал дожидаться, пока вся команда покинет площадку, и обрушил свою трость на Натаниэля. Он не считал вслух, но вел подсчет каждый раз, когда чувствовал, как под кожей трещат кости. Швы лопались один за другим, и Натаниэль чувствовал, как кровь струйками стекает по тем частям спины, которые он еще ощущал. Синяки на его бедрах могли бы оставаться неделями, но последний удар пришелся по горлу, выбив воздух из легких Натаниэля. Когда Тэцудзи закончил, он вздохнул, словно ему было неприятно так поступать с Натаниэлем. Он ушел, оставив задыхающегося юношу на полу. Натаниэль закрыл глаза, прислонившись щекой к прохладе глянцевого дерева. Двадцать один удар за двадцать один пропущенный час. Натаниэль не сказал бы, что после этого все стало легче, но его жизнь значительно улучшилась по сравнению с прошлой неделей. В ту ночь никто не пытался войти в их комнату. Дверь была закрыта. В коридоре царила тишина. Натаниэль не был в безопасности или невредим, но не было лезвий, раздирающих его плоть, поэтому он решил, что эта ночь была достаточно хорошей. Вскоре Хару должен был отвести их в Восточную башню. Натаниэль снова будет тренироваться с Руном, а Жан будет делать все, что ему заблагорассудится, подумал Натаниэль. Натаниэлю не понравилось, что его легкие наполнились свежим воздухом, как только он вышел из лифта и вошел в зал вместе с Руном и Хару. Они не выходили на улицу, и, насколько он знал, ни одно из окон не было открыто, и все же он чувствовал себя легче. Как будто ему больше не нужно было заставлять себя дышать; как будто его тело теперь могло делать это само по себе. Хару прислонился к стене, наблюдая за тем, как Рун ведет Натаниэля к длинному пустому проходу. Там стоял стол, запоздало понял Натаниэль, заваленный ножами. Все виды ножей, все те, которые Натаниэль мог назвать на ощупь или по ощущениям, когда какой-то из них разрезал его на куски. Он смотрел на лежащий на столе тесак и видел его в руке отца: Натан проводил точильным бруском по визжащему металлу, пытаясь вселить страх в своего единственного сына. Несмотря на фирменное оружие Натана, Натаниэль был лучше знаком с более длинными, тонкими и острыми экземплярами. Лола и Натан, конечно, любили пытки, но душеприказчик Мясника зашел слишком далеко. Лола могла расчленить и избавиться от тела в течение десяти минут и не оставить следов. Она любила острые ощущения, кровь на руках и крики в ушах. Натаниэль знал об этом, потому что был ее любимой жертвой. Ее ножи касались его кожи деликатно, словно она не хотела причинить ему боль. Нержавеющая сталь проникала под первые слои кожи и тянулась вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, пока по рукам не оставались следы ее беспорядка. У Натаниэля все еще оставались шрамы от тех сеансов с ней, где каждая ошибка приносила ему еще один шрам длиной в запястье цвета его собственной крови. Лола любила их свежими; возможно, поэтому она забиралась к нему в постель даже в плохие дни, даже когда он плохо слушал или слишком громко плакал. Натаниэль не заметил, что застыл на месте, пока перед его лицом не мелькнула рука. Тело его вздрогнуло против его воли, отшатнувшись назад в избитые кости и сморщенную кожу. Он стиснул челюсти, сунул руки в карманы и повернулся лицом к Руну, который, вероятно, все это время смотрел на него. — Ты что, ножей боишься, Натаниэль? — тихо спросил Рун. Он повернулся к столу. Взял один, маленький и зазубренный. Смертоносный при правильном использовании. — Странно, учитывая, кто твой отец. Натаниэль мог бы рассмеяться. В другом мире он мог бы. Воздух не застоялся бы в его легких, застыв в том месте, куда Натаниэль уже не надеялся добраться. Рун был тихим человеком. Натаниэль считал, что он держит рот на замке, когда слова не нужны. Натаниэль полагал, что Рун был человеком его типа, что он мог бы даже прикрыть ему спину в этой новой реальности. Но Рун наложил швы на его кожу несколько дней назад. Рун видел все ужасные шрамы на коже Натаниэля, когда татуировал символы рода Морияма на изуродованной коже Натаниэля. По линиям, намертво врезавшимся в кожу Натаниэля, Рун мог бы догадаться, какое оружие было использовано для нанесения столь серьезных повреждений. Натаниэль не часто позволял себе чувствовать себя обиженным, по крайней мере, мысленно, но в его сердце закралось легкое разочарование. Натаниэль взял в руки более толстый клинок, ощущая его тяжесть в руке, как шлакоблок, привязанный к ногам. Однажды Натаниэль видел, как его отец убил человека. Это, конечно, стало обычным явлением после того, как Натаниэль стал достаточно взрослым, чтобы понять, что такое смерть, чем заканчиваются последствия перехода на сторону Мясника, но был один особый момент, который запомнился Натаниэлю еще в детстве. Ему было почти семь лет. К тому времени Натана и Лолы уже почти неделю не было дома по причинам, которые Натаниэль уже не мог вспомнить, и в коридоре было так же спокойно, как и всегда. Мэри была там, но его не били уже несколько дней. Натаниэль не получил ни синяков, ни порезов, когда это случилось, и в своем семилетнем мозгу он думал, что должен был предвидеть катастрофу за милю. Когда Лола вошла в его комнату, было уже поздно, он уже спал. Иногда, когда он хорошо себя вел, Лола уходила, не забравшись к нему под одеяло и не переодевшись в пижаму. Иногда она этого не делала. В эту ночь Лола запустила руку в короткие кудри Натаниэля и тянула до тех пор, пока он не открыл глаза от жжения в коже головы. — Вставай, Младший, — зашипела ему на ухо Лола. Натаниэль вздрогнул от ее резкого тона. Обычно Лола была с ним ласкова; тогда он не поднимал столько шума и был уверен, что его не побьют, если она его тронет. Сейчас она так не говорила. Натаниэль последовал за ней из комнаты, с трудом протирая глаза от сна, пока привыкал к тусклым коридорам. Под их шагами скрипели половицы, старое дерево прогибалось при каждом движении Его шаг замедлился, когда они достигли звуконепроницаемой двери в подвал. В подвале ничего хорошего не происходило. Он знал это еще до того, как научился говорить и ходить. Натаниэль очень верил в то, что природа против воспитания. В семь лет у него не было точных слов, чтобы выразить это мнение, но он знал, что если бы он жил в другом месте — с другими родителями, без Лолы, без ножей в его коже или рук на частях, которые, как учила его Мэри, являются интимными, — то все было бы по-другому. Он не смог бы прочитать комнату и понять, стоит ли ему уходить. Он мог бы спокойно сидеть за кухонным столом, есть, а не голодать и выпрашивать еду у отца. Не было бы причин постоянно следить за отцом и ближайшим выходом. Натаниэль не родился осторожным, но ему не потребовалось много времени, чтобы стать боязливым. Параноиком. И все это было не зря. — Иди, Младший. Голос Лолы и твердая рука, подталкивающая его вперед, привели его в движение. Лола следовала за ним по лестнице, не давая ему возможности бежать. Натан стоял во весь рост, руки свободно лежали по бокам, а осанка была расслабленной. В своей стихии, Натаниэль знал по опыту. Лишь гораздо позднее он понял, почему отец называл большой стол в центре комнаты «мясным столом». (Он не понимал, что на самом деле это был не стол из красного дерева, а плита, которая с годами окрасилась в красный цвет от крови). На столе лежал человек. Эта сцена напомнила молодому Натаниэлю о первом животном, которое Лола заставила его убить. Сейчас, в восемнадцать лет, она напоминала Натаниэлю лишь тот момент, когда он понял, как много отец от него скрывал. Натан не произнес ни слова, когда Лола подвела мальчика к столу и поставила его на табурет, чтобы он мог видеть каждый сантиметр связанного мужчины. Натаниэль наблюдал, как его отец расправился с этим человеком с помощью единственного клинка, почти такого же, как тот, который Натаниэль держал в руке сейчас, все эти годы спустя. Он все еще помнил крики, то, как его барабанные перепонки звенели в черепе от их громкости. Натаниэль не понимал, почему запомнил это в таких ярких деталях, но, когда он крутил нож в руке, в памяти всплывало только это: его отец снимает кожу с человека с терпением и легкостью, точно это была не первая и не последняя его жертва. Натаниэль обратил внимание на мишени, висевшие в двадцати футах от них, на номера, обозначавшие различные части тела, в которые нужно было целиться. Он посмотрел на Руна, подбрасывая нож вверх-вниз, погружаясь в кожу того, кем он никогда не хотел становиться, и глубоко вздохнул. Лезвие вылетело из его пальцев, приземлившись с густым звуком, когда дерево встретилось с острым металлом. Его взгляд не отрывался от глаз Руна. — Боязнь не имеет ничего общего с моими умениями, — ответил Натаниэль, заставив себя поднять бровь. Рун перевел взгляд на цель, отметил расположение ножа, а затем снова повернулся к Натаниэлю. — Понял. Натаниэль кивнул. — Тогда начнем. Рун наблюдал за тем, как Натаниэль метает клинки в неподвижные цели и движущиеся объекты. Он слушал, как Натаниэль перечислял основные артерии и то, сколько времени потребуется человеку, чтобы истечь кровью, когда одна из них будет перерезана. Натаниэль подумал, что быстрее было бы пойти и убить кого-нибудь, чтобы доказать, что он не полный дурень, но на его руках и так скоро будет кровь, поэтому он стойко промолчал. Они закончили тренировку еще одним спаррингом, где Рун был явно грубее, чем утром. Натаниэль задавался вопросом, специально ли Хару скрыл от него, что его избил Тэцудзи, или же Руну просто было плевать. Ответ не имел для Натаниэля особого значения, особенно когда он знал, что в будущем ему придется выполнять эту работу с более серьезными травмами. Времени на утешения и поблажки не было, и не похоже, чтобы Натаниэль знал определение этих слов. Каждый день перед пятничной игрой проходил примерно одинаково. На тренировках Натаниэля наказывали больше, бросали об плексиглас при явно недопустимых захватах и били тростью Тэцудзи, когда он не мог удержать рот на замке. Однако швы держали его на плаву, и работа Руна была более тщательной, чем Тэцудзи мог надеяться сделать. Натаниэлю не нравилось насилие, но он прекрасно умел его творить. В четверг днем Хару и Рун, наконец, осознали этот факт. На этот раз они начали с матча на ринге, двое против одного, чтобы оценить возможности Натаниэля в борьбе с несколькими нападающими. Натаниэль с легкостью попадал в Алекса, Стивена и Абрама; было не так много случаев, когда только один человек пытался убить его и Мэри. Он заблокировал правый хук Хару, поймав его кулак и вывернув его за спину, чтобы толкнуть его спотыкающееся тело в более крупную фигуру Руна. — Ты многое утаил, Маленький Н, — задыхаясь, рассмеялся Хару, восстанавливая равновесие. — Может, ты просто не внимателен, — возразил Натаниэль. Хару вернулся на свое место, бросив на Руна взгляд, который Натаниэль не смог понять. — Вполне возможно. Он знал, что они не используют против него всю силу, но, несмотря на это, в ушах стоял звон. Он сосредоточился на схватке, на движении конечностей и мощных ударах, вместо того, чтобы думать о том, как Натан превратился в Мясника. Натан начал изучать ближний бой, а затем перешел к выбранному им оружию. Натаниэль мог сколько угодно говорить себе, что он не его отец, что он кто-то лучший, другой и совсем не такой, как Натан. Но эти слова не меняли фактов. Сейчас Натаниэль находился в Восточной башне. Не было никаких размытых деревьев, проносящихся мимо него, пока он ехал через границу штата. Натаниэль не мог увидеть немецкую сельскую местность, даже если прищурится. Он не чувствовал запаха сигаретного дыма своей матери и не ощущал ее руку в своих волосах, пока она заставляла его повторять детали его новой личности. Натаниэль был недвижен. Ни вперед, ни назад. Он блокировал очередной удар по ребрам и думал, наступит ли когда-нибудь конец. *** Сегодняшний день Натаниэль уже давно понял, сколько дерьма может вынести его разум, прежде чем его придется отключить, но он так и не выяснил, как справиться с особым видом Эндрю, и не приблизился к этому. На соседней взлетно-посадочной полосе ждал самолет, а в нескольких часах езды находилась будущая жертва, которая жила, не зная, что Натаниэль уже на пути к тому, чтобы покончить с ее жизнью. Натаниэлю хватило всей этой поездки на машине, чтобы загнать мысли об Эндрю ниже, ниже, ниже; думать о нем сегодня не представлялось возможным. Хару бросил на него странный взгляд, когда Натаниэль порывисто опустился на пассажирское сиденье, выдыхая воздух против напряжения, бурлящего в его венах. Натаниэль смотрел, как Эндрю исчезает в отеле, а затем отвернулся от окна. Он встретил поднятую бровь Хару поджатием губ, устраиваясь на сиденье так, чтобы не опираться всем весом на самые сильные ушибы. — Что? — спросил Натаниэль, когда Хару продолжил на него смотреть. Хару покачал головой, ухмыляясь. — Ничего. — Давай, говори, о чем думаешь. — Просто… — Хару запнулся. Натаниэль сузил глаза. — Когда ты спрашивал, есть ли у нас время, чтобы съездить по делам, я не ожидал, что это будет свидание. Натаниэль нахмурил брови. — Что? — Рун будет просто в восторге от этого, — рассмеялся Хару, наконец ставя машину на задний ход. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — Он и пари проиграл, кстати. Я ему говорил, что ты связан с Миньярдом. Натаниэль покачал головой. — Он мой друг. — В наши дни дети так это называют? — Хару фыркнул. — Ничего удивительного, Ичиро догадался, что что-то происходит, когда он оказался втянут в твою сделку. — Он мой друг, — резко повторил Натаниэль. — Он не сумасшедший, и ему не нужно было принимать эти лекарства. Вот и все. Хару посмотрел на него, нахмурившись, и свернул на объездную дорогу вместо шоссе. — Хорошо, малыш. Я понял. Эти слова не успокоили Натаниэля. Хару не мог этого понять. Он никогда не мог понять, насколько Натаниэль был для Эндрю незнакомцем, в то время как Эндрю был привычным и родным. Натаниэль не знал, как понять свои мысли, когда Эндрю появлялся в его голове, потому что ему не с чем было сравнивать. Это была не любовь. Это была не похоть. Это было не влечение или интерес. Эндрю был просто его, и Хару не мог этого понять, потому что этого не мог понять даже Натаниэль. Натаниэль наблюдал за темнотой за окном, думая о своей матери. Он думал об Эндрю и задавался вопросом, как бы сложилась его жизнь, если бы он поехал за ним в Колумбию, а не остался в Калифорнии. Поймали бы его Морияма? Прожил бы он несколько лет в относительном мире и комфорте или Эндрю тоже был бы убит? Натаниэль не мог заставить себя пожалеть о том, что принял личность Нила, ведь она привела его к Жану. Он готов был вернуться и сделать то же самое тысячу раз, если бы это означало, что он сможет уберечь Жана от еще одного удара. Эндрю должен был жить, и если бы Натаниэль был с ним, этого бы просто не случилось. Натаниэль думал, что Жан был предназначен для того же самого, с той лишь разницей, что Жану нужен был кто-то, чтобы оттащить его, в то время как Эндрю всегда стоял на своем. Натаниэль смотрел на пыль, гравий и густой лес, пытаясь убедить себя в том, что это лучшее, что может быть в его жизни. *** Его цель находилась в Кентукки. Мэри никогда не возила его так далеко от Западного побережья, и он не мог сказать, что что-то упустил. Хару полетел с ним на самолете, а Рун остался с Жаном, держа пост в его номере, поскольку Вороны вернутся в Западную Вирджинию только утром. Однако сейчас он был предоставлен сам себе. Хару оставался в соседнем внедорожнике, связываясь с Натаниэлем через маленький наушник. Сейчас Натаниэль чувствовал себя как Абрам, в тот короткий период времени после смерти матери и до того, как в его жизни появился Эндрю. Одиноким и неприкасаемым. Он держался в тени на улице, идя параллельно фонарям, чтобы выглядеть как любой другой пьяный человек, не попадая под прямые лучи света. Он обратил внимание на решетки вдоль улицы, считая секунды между каждым шумом, когда дверь открывалась и закрывалась, впуская или выпуская из здания другого человека. Его цель жила в паршивом жилом комплексе в четверти мили к северу. Натаниэлю больше нравилось ходить пешком, чем высаживаться прямо на улице, и Хару без колебаний согласился. Это время дало ему возможность собраться с мыслями. Он молча повторил расположение своего оружия (глок на поясе и съемный глушитель в левом кармане, по одному ножу на запястье под рубашкой, два небольших ножа в каждом ботинке и запасная пушка в кармане брюк) и прокрутил в голове план (проникнуть внутрь, обнаружить цель, выстрелить в затылок глушителем, выбраться). Натаниэль прокручивал в голове планы этажей и запасные пути, подкрадываясь к кустам, не решаясь прикоснуться к ним, чтобы случайно не наделать шума. На входе в вестибюль был замок, но охраны не было, поэтому Натаниэль вставил в щель пару отмычек и проскользнул внутрь за пятнадцать секунд. Его отец обладал мастерством, опытом и весом в сто пятьдесят фунтов, но Натаниэль был быстрее. Умнее. — На месте, — прошептал Натаниэль в микрофон, едва слышно, чтобы ни один звук не раздался в ночи. — Услышал, — подтвердил Хару. Натаниэль сделал глубокий вдох и понадеялся, что Хару не слышит биение его сердца через наушник. Он мог позволить панике легко овладеть им, позволить острым шестам пронзить его сердце и легкие, пока он не станет всего лишь куском мяса внутри невредимого тела. Он проигнорировал ту часть себя, которая хотела погрузиться в это чувство, хотя бы для того, чтобы выбраться из ситуации, в которую он сам себя загнал, но что толку от этого? Натаниэль столкнулся бы с последствиями своих действий, и эти последствия имели имена, лица и жизни, которые он не имел права прерывать, не тогда, когда он мог обеспечить их безопасность, забрав чужую. Он не обращал внимания на панику и страх, пока шел. Он мог подняться на лифте, рискуя застрять в древнем металлическом кубе, или подняться по лестнице на четвертый этаж. Колени Натаниэля подкашивались, когда он поднимался по шатким ступенькам, а когда добрался до четвертого этажа, тихонько выдохнул через нос. Он надел латексные перчатки, позаботился о том, чтобы его рыжие волосы были спрятаны под капюшоном толстовки, и отключил ту часть себя, которая была чужой для этой жизни. Позже будет время подумать о том, что произошло дальше. Дверь отперлась с тихим щелчком, голова его цели обернулась с места на диване, быстрые руки потянулись к глоку, стоявшему на журнальном столике. Как легко нож Натаниэля выскользнул из ножен, попал в руку и прямо в сонную артерию его жертвы, когда он шагнул в квартиру и одним плавным движением закрыл дверь ногой. Он знал, что увидит в своих кошмарах: широко раскрытые глаза, полные удивления, страха и мольбы, на которую он никогда не сможет поддаться. Натаниэль погрузился в спокойствие, настолько холодное, что оно должно было вызвать мурашки по его рукам. Позже Натаниэль мог бы спросить себя, когда он стал таким человеком. Когда отрезание безымянного пальца правой руки человека не беспокоило его. Медная вонь крови заполнила его ноздри, просочившись в обсидиановые штаны, но Натаниэль ее почти не чувствовал. Он сунул палец в плотный черный пакет, застегнул молнию и завернул его еще в один пакет, после чего положил его в задний карман. Через несколько дней он мог бы усомниться в своем здравомыслии: как он мог встать с колен, оглядеть эту дерьмовую квартиру и не почувствовать сочувствия к человеку, которого только что убил. Как бы то ни было, Натаниэль лишь без нужды проверил пульс и закрыл широко раскрытые веки мужчины. Он задержался у двери, прислушиваясь, нет ли снаружи какого-нибудь движения, и распахнул ее только тогда, когда за дверью воцарилась тишина. Натаниэль вложил нож обратно в удобные ножны, не обращая внимания на то, как кровь впитывается в ткань, делая кожу липкой и влажной, и скользнул обратно к лестнице, закрыв за собой и квартиру, и дверь на лестничную площадку. Он шел в тени до самой главной дороги, выйдя на тротуар только тогда, когда несколько компаний подростков высыпались из ближайших баров, не подозревая, что среди них бродит хищник. — Вне поля зрения. Цель уничтожена, — снова произнес Натаниэль себе под нос, стараясь не обращать внимания на легкое жужжание, доносящееся из наушника. Жизнь продолжается, знал он. Мир продолжает вращаться, и время не останавливается. На его руках была кровь, а на ноже — улики, но обойти это было невозможно. Натаниэль знал, что ему нужно всего несколько часов, чтобы все снова стало реальным, более осязаемым, менее похожим на помехи в сломанном телевизоре. Ему нужно было несколько минут побыть одному, без Хару, Жана или Ичиро. Только он и его пустой разум, пока он пытался вернуться в реальность. — Подтверждено, — раздался в ответ голос Хару с легким акцентом. Натаниэль подошел к затемненному седану после короткой прогулки. Прежде чем он услышал щелчок замков, он три раза быстро постучал костяшками пальцев по стеклу с пассажирской стороны, о чем они с Хару договорились заранее. Натаниэль едва успел опуститься на сиденье, как Хару уже отъехал, крепко нажимая на газ. Никто из них не произнес ни слова, пока они не выехали на пустую дорогу, направляясь обратно к взлетно-посадочной полосе. — Быстро ты, — сказал Хару в темноту. Натаниэль обратил внимание на свет на приборной панели, тихий радиоприемник на заднем плане и то, как стремительно Хару ехал по дороге. Он чувствовал время, как в кино: постоянный цикл несовершенной сцены, которую снимают снова, снова и снова, пока каждая деталь не станет идеальной. Он никогда не двигался вперед, никогда не получал правильного ракурса, правильного освещения. Натаниэль был в центре этой петли, стоял неподвижно, когда ему следовало бы бежать со съемочной площадки. — Как ощущения? — спросил Хару, когда ответа не последовало. — В первый раз, когда я убил кого-то, у меня получилось не так хорошо, как у тебя. Натаниэль издал горький смешок. — Возможно, это потому, что он был не первым, кого я убил. Хару повернулся к нему, и Натаниэль встретил его взгляд своими пустыми глазами. — Скольких до него? Натаниэль подумал о Германии и Австрии. Италии и Испании, Калифорнии и Аризоне. Он вернулся к Балтимору и короткой паре недель в Мексике. Слишком много людей, слишком много крови на его руках, слишком много синяков на его коже, потому что неважно, кого он ранил, кого убил, в конце концов, этого никогда не было достаточно. — Сбился со счета, — сказал Натаниэль через мгновение. Не совсем так, но произнести эту цифру вслух он не мог никогда. Натаниэль наблюдал за пейзажем за окном, чувствуя дежавю уже в миллионный раз за сегодняшний день. Он не обращал ни на что особого внимания, когда они подошли к самолету, сели в него и взлетели, направляясь обратно в Западную Вирджинию. Он не чувствовал кожи под бедрами и не замечал пятна крови, которые остались, когда он встал, чтобы выйти из самолета. А вот Хару заметил, и смотрел на пятна дольше, чем Натаниэль мог выдержать. Хару повел его в Восточную башню, где должен был находиться Жан, пока Натаниэль не вернется на ночь. Вместо того чтобы пойти в спальню, которую Натаниэль занимал в дни тренировок, Хару вручил ему телефон и указал на балкон, который, как он видел однажды, использовал Ичиро. — Позвони своему мальчику, — сказал Хару. — Соберись, пока тебя не позвал Маленький Лорд. Натаниэль посмотрел на устройство в своей руке и кивнул Хару, после чего тот оставил его одного. Натаниэль закрыл балконные двери и сел спиной к металлическим прутьям, не обращая внимания на то, как они впиваются в его заживающие шрамы, и набирал наизусть выученный номер Эндрю. Он понял, что Эндрю взял трубку, когда гудки прекратились и вызов погрузился в тишину. — Так значит ты отвечаешь на звонки всех подобным образом, да? Видимо, я не такой особенный, как думал. — Абрам, — голос Дрю пробился в душу Натаниэля, собирая воедино его разбитые кусочки с помощью клея, в котором чувствовалось, что это Абрам, а не сын мясника. — Где ты? — В Гнезде. Только что вернулся. Дрю вздохнул, Натаниэль хотел бы почувствовать этот поток воздуха на своей шее. — Откуда вернулся? — Не заставляй меня говорить об этом, — прошептал Натаниэль. Ему было наплевать на то, как отчаянно это звучало. Его также не волновало, что он не мог сдержать мольбы в своем голосе. — Я никогда не заставлял тебя что-либо делать, Абрам. И не собираюсь начинать сейчас, — ответил Эндрю, голос был монотонным и ласковым одновременно. — Как прошел твой день? — спросил Натаниэль в надежде поговорить о чем-то другом, кроме смерти, убийств и крови, которую он не мог смыть. — Ужасно. Ники не знает, как перестать тратить мои деньги. — Ты можешь сказать ему прекратить. — Тогда будет казаться, что он мне небезразличен, — проворчал Эндрю. Натаниэль слегка хихикнул. — Разве нет? — Не говори глупостей, Абрам. — Ничего не могу с собой поделать, — сказал Натаниэль. — Это пробуждаешь во мне ты. — Ты сам все это делаешь. — Возможно. Эндрю минуту молчал. — Я не буду спрашивать, если ты не хочешь. Но ты скажешь мне, если тебе будет больно? Натаниэль хотел взглянуть на него, увидеть, как его губы образуют слова, которые, как Натаниэль знал, были предназначены только для него. — На мне нет ни царапины. — Хорошо, — сказал Дрю, и в его голосе звучало облегчение. Натаниэль улыбнулся. — Я знал, что ты заботишься обо мне. — Не обманывай себя. — Это так. Можешь не признаваться, я и так все знаю. Что-то на линии зашуршало, будто Эндрю передвигался, а затем его голос вернулся, негромко ворча сквозь помехи. — Можешь поделиться, если хочешь. Если тебе это нужно. — Не думаю, что смогу сейчас, — честно ответил Натаниэль. — Кажется, у меня не было времени, чтобы все обдумать. — Ты всегда был немного медлительным. Натаниэль фыркнул. — Быстрее, чем ты. — Я тебя ненавижу. Натаниэль только сильнее улыбнулся. — Знаю. Натаниэль не знал, как долго они разговаривали, но когда он открыл глаза некоторое время спустя, на линии уже стало тихо, раздавался лишь ровный ритм мягкого дыхания спящего Эндрю. На цементный балкон просочилась кровь, образовав пятно по форме его бедра. Натаниэль видел глаза мертвеца каждый раз, когда моргал. Ичиро скоро позовет его, и в конце концов эти чары будут разрушены рассказами об убийствах и розоватой воде из душа, а пока он мог притвориться Абрамом. Притвориться, что знает, какого хера он делает, что он живет, а не просто выживает. Он мог притворяться. Натаниэль слушал негромкое похрапывание Эндрю, и ему не нужно было притворяться, что той ночью его не мучили кошмары. *** Последствия новой сделки Натаниэля по мере того, как тянулась неделя, становились все тяжелее. Рико, наконец, выяснил, что из высшего звена пищевой цепи поступил приказ быть помягче с Натаниэлем и Жаном, и эта информация не помогла обуздать бесконечную жажду крови, которой он, казалось, был пропитан. Рико заставлял их оставаться на корте в течение нескольких часов после окончания тренировки каждый день. Им разрешалось есть один раз в день, обычно обед или ужин, и они снова начали ограничивать запасы воды. Натаниэль позволял Жану получать большую порцию еды каждый день; Жан был выше его почти на двенадцать дюймов, но весил меньше Натаниэля. Спустя шесть дней после его убийства в Кентукки Ичиро снова нашел для него работу. Натаниэль хотел было пожаловаться, но мысль о том, что у Жана будет мягкая кровать, запертая дверь и трехразовое питание, заставила его промолчать. К пятнице у Натаниэля подкашивались ноги, а тело работало только за счет мышечной памяти. Воронам предстояла домашняя игра против Бельмонтских Черепах, которые были почти что вычеркнуты из чемпионата. Натаниэль знал, что Лисы легко победили их, и это было благословением, поскольку он не думал, что сможет отыграть полный матч против грозной команды и выполнить свою работу. Злобного оскала Рико было достаточно, чтобы Натаниэль толкнул Жана за его меньшее тело, став барьером между животным перед ним и мальчиком у него за спиной. Жан достиг предела, Натаниэль знал. Такое случалось время от времени; эта полная неспособность защитить себя. Он все еще был лучше, чем в те годы, когда до прихода Натаниэля он без протеста брал все, что давал Рико. Теперь Жан сопротивлялся, даже если Натаниэль призывал его держать рот на замке. Жан стал сильнее, по крайней мере, в его голове, но все еще были моменты, когда казалось, что он забыл, как много преодолел. Бывали моменты, когда его разум брал верх над телом. Натаниэль был почти рад, что может предложить хоть какое-то подобие покоя, но тот факт, что это продлится не более суток, заставлял его желудок сжиматься от гнева и разочарования. Натаниэль не выкладывался на полную. Он почти не забивал, даже почти не касался мяча, но впервые в жизни это не имело значения. Он начинал понимать, что в будущем не будет никакого экси. Ичиро заставит его бросить, он знал. В этом мире не было места для отвлечений, а экси для таких, как он, был всего лишь отвлечением от боли, страданий и гребаного отчаяния, через которые прошли и он, и Жан. В перерыве Хозяин трижды ударил его тростью, отчего звезды прижались к закрытым векам Натаниэля. Боже, как он устал. Как же он блядски устал. Ему нужно было только доиграть игру, а потом поспать несколько часов в самолете под бдительным присмотром Хару. А может, на этот раз с ним будет Рун. Натаниэлю было все равно, кто там будет, лишь бы один из них остался в Восточной башне с Жаном. На площадке Рико заменили на Энгла, младшего нападающего. Энгл забил трижды, но чаще всего мяч переходил к Натаниэлю. С мячом в ракетке Натаниэль отбивал его от стены и потолка, не доверяя другим старшим защитникам вернуть мяч до финального гудка. В конце второго тайма Вороны вели со счетом 29-3. Натаниэль первым подбежал к Жану, обхватил пальцами край его джерси, чтобы удержать рядом, а затем, пропустив послематчевое рукопожатие, поспешил в раздевалку. Они оба быстро оделись, не потрудившись принять душ. Скорее всего, в ближайшие несколько часов на Натаниэле будет кровь, а у Жана будет возможность помыться, пока он будет в Восточной башне. Хару и Рун стояли прямо у раздевалки, непринужденно расположившись на диванах в гостиной, словно они были студентами, а не наемными убийцами. — Готовы? — спросил Хару, встретившись взглядом с Натаниэлем. Натаниэль кивнул тяжелой головой. — Ага. Рун двинулся к двери, выглянул, чтобы убедиться, что все чисто, прежде чем направиться к выходу. Натаниэль чувствовал беспокойство Жана по мере того, как приближалось время их расставания. Они оба не очень хорошо переносили разлуку, несмотря на то, что чаще всего вместе им было больно. Натаниэлю не нравилось признавать это, но он предпочел бы видеть Жана в безопасности и тревоге, если бы это означало, что он не погиб. Жан страдал от голода. Ему нужна была еда, вода и ночь, чтобы просто, блядь, поспать. Натаниэль дал бы ему это, чего бы ему это ни стоило. — Убедись, что ты ешь не слишком быстро, хорошо? Последнее, что тебе нужно, это вызвать тошноту, — сказал Натаниэль на мягком французском, следуя за Руном в темный коридор. — Ты не должен браться за работу, учитывая, что ты ел и отдыхал меньше, чем я, — огрызнулся Жан. — Я буду в порядке. — Твое понятие «в порядке» не совпадает с общепринятым, Дьявол, — ответил Жан, в его тоне сквозило поражение. — Всего несколько часов, Жан. Ты даже не заметишь моего отсутствия. Жан оскалился, ему не понравилась какая-то часть этого предложения. — Просто будь в безопасности, ладно? — Всегда, — сказал Натаниэль. — Отдохни немного. Жан кивнул, результат того, что он почти не ел и не отдыхал, окончательно въелся в его тело. Его плечи ссутулились, когда Рун повел его по коридору в направлении, противоположном Хару и Натаниэлю. Когда они добрались до взлетно-посадочной полосы, Натаниэль потратил около пяти минут на изучение досье в своих руках, прежде чем предаться комфорту мягкой кожи и сидений с подогревом. Сон настиг его несколько секунд спустя. *** Натаниэль уже несколько раз бывал в Южной Каролине, но ему хотелось бы выполнять эту работу в любом другом месте. Находиться так близко к Эндрю было похоже на пытку другого рода, когда причины его пребывания в этом штате были менее чем благоприятными. Хару разбудил его легким прикосновением, отступив назад, прежде чем нож Натаниэля успел найти себе место в его брюхе. Самолет готовился к посадке, а до цели оставалось совсем немного. Пальцы Натаниэля бегали по газете взад-вперед, его глаза поглощали фотографии и правонарушения в списке преступлений так быстро, что даже Эндрю был бы впечатлен. Тревор Мартин, двадцать четыре года, официально работал механиком в захудалой мастерской в нескольких милях к югу от своей квартиры. Неофициально он пытался перевезти нескольких девушек из Америки в Венесуэлу. О семье Морияма можно было сказать многое, но они не занимались торговлей людьми. Натаниэль внимательно просмотрел поэтажные планы дома Тревора, отмечая входы и возможные выходы в последний момент. Он не думал, что под зданием будут туннели, как это было у его отца, но Натаниэль на всякий случай держал эту мысль в голове. Он держал при себе то же оружие, что и на прошлой неделе, добавив еще один запасной магазин в карман на всякий случай, а также большой нож на бедре. Невозможно быть слишком предусмотрительным. Натаниэль чувствовал, как снова погружается в холод. В спокойствие, которое он ощущал, несмотря на то, что ему предстояло сделать. Теплое одеяло было сорвано с тела, в котором было слишком жарко, и конечности оказались в ледяном, спертом воздухе. Натаниэль еще не решил, нравится ему это ощущение или нет. Он отмахнулся от своих мыслей, сосредоточившись на текущей задаче. Хару припарковал седан примерно в полумиле от дома, использовав другую машину, нежели на прошлой неделе, и Натаниэль снова оказался один. С Тревором будет сложнее, Натаниэль знал. Тот, кто занимается торговлей людьми, легко не сдастся, особенно если он параноик. В квартире Тревора была своя система сигнализации в дополнение к охране, выставленной перед лифтами. Здание не было высококлассным или дорогим; Натаниэль мог предположить, что охрана внизу была нанята Тревором и оплачивалась кровавыми деньгами. У охраны должны были быть пристегнуты пистолет и нож, как минимум. Еще один был бы спрятан под столом, прямо у сигнальной кнопки, которая предупредила бы Тревора, чтобы он убирался из квартиры. Натаниэль подумал, что по крайней мере у него будет что-то вроде вызова, способ игнорировать чувство отца, заползающее на передний план его тела. Натаниэль не стал задерживаться в кустах, так как через пятнадцать минут ему предстояло устроить беспорядок. Во время прогулки он еще раз обдумал свой план, а когда закончил, проверил альтернативные планы, которые ему удалось придумать; Ичиро и впрямь нужно было начать давать ему эти файлы заранее. Когда он добрался до жилого комплекса, то остановился прежде, чем его заметили камеры. На нем снова были брюки-карго, а также другая толстовка темного цвета. Натаниэль натянул ткань на голову, надвинув капюшон на глаза, и пошел с опущенной головой к парадному входу. Он подумывал о том, чтобы забраться на здание, но в конце концов отказался от этого, когда понял, что не делал этого с детства. С тех пор, как была жива его мать. Натаниэль протиснулся через вращающиеся стеклянные двери, не потрудившись остановиться у стойки администратора, где находилась охрана, поскольку поздний час не выявил никаких других наемных работников. Он нажал кнопку подъема в лифте, чувствуя на спине, обтянутой курткой, взгляд охранника. — У Вас здесь с кем-то встреча? — спросил охранник, голос звучал слишком близко для удобства. Натаниэль не ответил. — У Вас должно быть разрешение, чтобы подняться наверх. Я бы посоветовал Вам уйти, пока мне не пришлось Вас заставлять, — его голос был уже ближе. Еще несколько шагов, и он окажется прямо в зоне комфорта Натаниэля. Натаниэль прислушивался к его дыханию, к его замешательству, когда Натаниэль даже не обернулся. Он прислушался к шагам: кожаные туфли на ковре, мягкое постукивание в тихом фойе. Он подождал несколько секунд, пока не почувствовал призрачное дыхание на шее, прикосновение пальцев к тыльной стороне локтя, а затем нанес удар. Натаниэль выхватил нож из бедра, повернулся и нанес удар одним плавным движением. Кровь потекла по его пальцам, обхватившим ребристую рукоятку, красным цветом заливая бледную кожу. Глаза охранника потухли через несколько секунд после того, как Натаниэль вытащил нож из его сонной артерии, и это действие сопровождалось влажным хлюпаньем. Он вытер нож о пиджак охранника, размазав кровь по ткани, и шагнул в открывшийся лифт. Он предпочитал подниматься по лестнице, когда это было возможно, но так будет быстрее на случай, если где-то поблизости окажется еще один охранник. Натаниэль не стал убирать нож в ножны, предпочитая держать его за спиной, пока лифт поднимался вверх. Дзиньканье остановившегося подъемника было ироничным даже для слуха Натаниэля. Он почувствовал, как на его лице появилась отцовская улыбка, и Натаниэль изо всех сил постарался ее подавить. Натаниэль легко нашел квартиру Тревора, взглянув на клавиатуру вместо обычного замка. Он не знал об этом, но это не сильно помешало его плану. Натаниэль послушно постучал в дверь. На первый взгляд, Тревор не представлял собой ничего особенного: сальные темные волосы, простая одежда, щетина на щеках и подбородке. Только пистолет «sig-sauer», который он держал перед головой Натаниэля, отличал его от прочих. Натаниэль не в первый раз смотрел в дуло пистолета и, учитывая его новую профессию, сомневался, что в последний. Однако это был единственный раз, когда оружие держал не член его семьи. Натаниэлю показалось, что шрамы от пуль на его животе покалывают в ответ на прикосновение металла к коже, но, возможно, это было его воображение. Глаза Тревора сузились, и он с усмешкой оглядел Натаниэля с ног до головы. На первый взгляд Натаниэль не выглядел устрашающим, и, поскольку Тревор считал, что только у него есть оружие, он сомневался, что стоящий перед ним человек думал, что будет мертв через несколько минут. — Кто ты, черт возьми, такой? — спросил Тревор, голос был тихим, но ровным. Натаниэль не ответил. Он вспомнил, как его отец разговаривал со своими жертвами, как его голос становился похож на сочувствие, а затем сменялся на зловещие нотки, которые преследовали Натаниэля в собственных кошмарах. Натаниэль знал, что Натану нравилось играть со своей добычей, прежде чем полакомиться ею, знал, что удовольствие доставляет прелюдия, предвкушение удачного убийства. Но Натаниэль не был его отцом; он держал рот на замке. — У тебя есть три секунды, чтобы заговорить, прежде чем я всажу пулю в твой мозг, — сказал Тревор, в его тоне чувствовалось раздражение. Натаниэль задался вопросом, сколько девушек боялись этого звука, сколько раз они слышали это особое изменение в поведении и молились о своей смерти до того, как он подойдет слишком близко. Ему было интересно, даровали ли им милосердие. Он не стал на это полагаться. Натаниэль представил себе слишком много обиженных девушек, детей, оторванных от привычной жизни и брошенных в место, где другие хотели причинить им только боль. Натаниэль знал, каково это, предательство и тьма, которые проникали в ранее чистые вены, забивая их грязью и отчаянием. Натаниэль усмехнулся отцовской ухмылкой и всадил нож в живот Тревора. Тревор упал не сразу. Его тело покачнулось от неожиданности, но, похоже, адреналин успел попасть в его организм, ибо он успел всадить пулю Натаниэлю в плечо прежде, чем тот успел подумать дважды. Тревор хлестнул его пистолетом, приклад нашел мягкое место на голове Натаниэля. И это его очень разозлило. Натаниэль вырвал нож из живота Тревора, вызвав у того болезненный стон, а затем нанес еще один удар, на этот раз гораздо ближе к бешено колотящемуся сердцу. Натаниэль не терял времени даром. Он вытащил нож и ударил снова. И снова. Натаниэль позволил Тревору с грохотом упасть на землю, пытаясь содрать собственную улыбку с лица. Его пальцы были в крови. На коже оставались следы Тревора. Натаниэль подумал, что у него тоже идет кровь, но на плече было лишь легкое жжение, а тело было слишком холодным и онемевшим, чтобы чувствовать что-то еще. Натаниэль подобрал с земли гильзу от пули, засунул ее в карман и, отбросив тело Тревора за порог, закрыл дверь. Натаниэль спустился по лестнице. Одна рука оставалась на рукояти ножа, который теперь не висел на бедре, а другая сжимала плечо. Меньше всего ему хотелось, чтобы какой-то наемный полицейский нашел его кровь на месте убийства. Точнее, двойного убийства. Натаниэль забыл об охраннике. Он пошел другим путем к машине, сэкономив несколько минут, и бросил свое избитое тело на пассажирское сиденье. Хару взглянул на него и завел двигатель. — Какого хера там произошло? — прорычал Хару, переключаясь на заднюю передачу. — Ебаный Тревор. Натаниэль осторожно снял толстовку, стараясь не замечать, как много крови уже пропитало ткань. Затем он снял рубашку, используя зеркало на козырьке, чтобы оценить повреждения. Пуля все еще оставалась в коже; Натаниэль мог видеть ее через небольшое круглое отверстие в плоти. Ему повезло, что Тревор был достаточно глуп, чтобы использовать обычные патроны, а не разрывные пули, потому что в противном случае Натаниэль мог бы и не добраться до машины. — Я не слышал выстрела, — сказал Хару, яростно оглядываясь на открытую дорогу и своего пассажира. — Близкий контакт. Не так уж и громко, — сказал Натаниэль. Натаниэль взял пристегнутый к руке нож поменьше и поправил козырек, включив небольшой верхний свет. Он простерилизовал лезвие зажигалкой, дождавшись, пока кончик не начнет слабо светиться, а затем начал выковыривать пулю из плеча. Боль была притуплена, но он знал, что это больше связано с выбросом адреналина, чем с чем-либо еще. — Какого хера, Натаниэль? — Хару посмотрел на него широко раскрытыми глазами, на что у Натаниэля не было времени. — Какого черта ты творишь? — Вытаскиваю эту блядскую пулю. — Дождись, пока мы вернемся в Гнездо, Рун сделает все сам, — сказал Хару. Натаниэль оскалился, чувствуя, как металл задевает металл. — Ну, в меня стреляют не в первый раз, так что я, думаю, справлюсь. — Ты себе еще больше навредишь. — Какая сраная трагедия, — Натаниэль почувствовал, как кровь потекла по руке, стекая на живот. Ему нужно было срочно зашить эту рану, пока он не потерял слишком много крови. — Мы далеко от Пальметто? Хару сузил глаза. — Очень далеко. — Меньше часа? — Я не собираюсь сейчас везти тебя к твоему парню. Определись с блядскими приоритетами, — жестко сказал Хару, японский акцент усилился. — Я бы предпочел наложить швы как можно скорее, а я не захватил с собой сраную зубную нить, — так же грубо ответил Натаниэль. — Мы быстро. — Ты ведь в курсе, что я вижу тебя насквозь? Натаниэль горько усмехнулся. — Учитывая, что у меня в плече в прямом смысле дыра, меня это не удивляет. — Господи Иисусе, парень, — пожаловался Хару, но все равно развернул машину. Натаниэль тяжело дышал через нос, наконец-то почувствовав первые крупицы настоящей боли. Он выходил из тумана, понял он, путь, расчищенный для него мыслями о безопасности, комфорте и конкретном блондине. Натаниэль закрыл глаза и пожелал, чтобы Хару ехал быстрее.