Kakairu Oneshots

— Ты нашел хоть одного? — Да, только один остался в живых. Плешивая сучка, но нам как раз подходит. Котенок. — Прекрасно. Принеси его сюда. Он не знает, что они говорят, не понимает человеческой речи, но он узнает эти три ужасающих звука. Принеси его сюда. Они таскают его за хвост и волосы. Тычут его в бока, дают пощечины, выставляют за дверь. Здесь очень странные комнаты. Восемь крошечных кабинок — они либо сделаны из железа, либо насквозь пропитаны кровью. Сейчас уже трудно уловить разницу. Он дрожит и съеживается в углу. В этом месте всегда причиняют боль. Он чувствует запах Альфы, всепоглощающий запах крови, металла, пота и грязи. В комнате слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Ему страшно, потому что он слишком хорошо знает, что сейчас произойдет. Он переживал это уже десятки раз раньше. Сильные руки сжимают его талию, слишком сильно, острые когти впиваются, проливая кровь. Он воет, но не сопротивляется. Он никогда не сопротивляется; так все закончится быстрее. Его с силой швыряют вниз, лицом на твердый пол, и знакомый вкус собственной крови наполняет его рот. Грубая хватка возвращается, и он зажмуривает глаза, вскрикивая от вторжения. Это всегда самое худшее. Альфа сейчас внутри него, безрассудно врывается в него и разрывает нежную кожу, причиняя ему дикую боль, пока кровь не начинает действовать как смазка, и становится немного легче. Он хнычет, плача тяжелыми, незаметными в темноте слезами. Но всем плевать. Проходит целая вечность — альфа злится, пытается продержаться подольше, но, наконец, он кончает прямо в него, и сперма горячей струйкой течет Ируке в матку. Альфа выходит и отбрасывает омегу в сторону. Он снова бесполезен. Вскоре дверь открывается, и люди хватают его, хватают за волосы и тащат обратно в конуру. На грязном постельном белье крошечная кучка крошек, губка небрежно валяется где-то рядом на полу. Он жадно поглощает еду, берет губку и вытирается. Она пропитана водой — грязной, с привкусом железа, смешанная со следами его собственной мочи с пола. Он сворачивается калачиком на развороченных остатках своего постельного белья, молча кладет голову и закрывает глаза. Он уже знает, как игнорировать боль. Проходят дни. Его избивают, и один из них бьет ему татуировки — рваные красные линии — из-за чего он не сдерживается и плачет. Они ненавидят, когда он плачет. А может и любят, потому что получают полное право избить его сильнее. Он беременен. Прошло несколько недель, и точно говорить еще нельзя, но он почему-то в этом уверен. Люди, кажется, тоже знают, но им все равно. Им всегда на него плевать.

***

— СЮДА! Голос незнакомый. Он открывает глаза, потому что крик прозвучал слишком близко, но никак не реагирует. Это бойцовский ринг, тут всегда слышны крики. Вокруг его клетки бегают люди, кричат, слышны звуки пальбы. Творится полнейший хаос; само по себе это не ново, но что-то все равно ощущается по-другому. Он устало подтягивается к решетке, пытаясь разглядеть размытые в темноте фигуры. Он слаб, слишком слаб. Прошло много времени с тех пор, как его кормили, и воды у него тоже почти не осталось. Раздаются крики: диких и озверевших альф выпустили из клеток. Люди, по-видимому, понадеялись натравить их на этих пришельцев. Он с криком падает на спину, когда альфа-медведь падает всем своим весом ему на клетку. Из его шеи торчит дротик. На всех новоприбывших одна и та же форма — зеленый верх, черный низ — как будто они из одной команды. Среди них он, к своему удивлению, видит таких гибридов, как и он сам. Медведь глухо рычит, и он снова визжит, прижимаясь к задней стенке своей клетки, когда еще один дротик вонзается в шерсть альфы, заставляя его упасть, на этот раз окончательно потеряв сознание. Кто-то присаживается на корточки снаружи — черно-зеленый, как и другие, с лохматыми белыми волосами и разными глазами — один черный, как ночь, другой красный, как кровь. Он скулит от запаха древесного дыма и пороха, от подергивания ушей и ощетинившегося хвоста: альфа-волк. Волк обнажает острые зубы, и он не может сказать, гнев это или разочарование, но в любом случае это нехороший знак. Затем, на идеальном диалекте, волк говорит: — Мы здесь, чтобы спасти тебя, малыш. Потерпи еще немного. Он отворачивается и прыгает, набрасываясь на альфу-собаку, прежде чем она смогла добраться до одного из его напарников. Его учили языку, на котором говорили вся дичь, он рос среди этой дичи — таких же загнанных и забитых омег. Хищникам всегда было плевать на них. Они быстро появлялись в их жизни и так же быстро исчезали, не заботясь ни о своих щенках, ни о вынашивающих их омегах. Именно поэтому он мало что понимал, если к нему обращался какой-либо гибрид-хищник. Сейчас около его клетки возник кто-то посторонний, альфа-кролик, который вырывал решетку, будто она была сделана из бумаги. Он шипит от ужаса, когда огромный гибрид присел рядом с ним на корточки. — Все в порядке, — пророкотал кролик, — Я Гай! Мы здесь, чтобы спасти тебя! — он вытащил его из клетки, несмотря на легкое сопротивление, и очень аккуратно поднял на руки. Что-то кольнуло в шею, и он отключился.

***

Он медленно открыл глаза. Он лежал на чем-то странном. На чем-то мягком, теплом, сухом. Здесь даже воздух свежий. Должно быть, это сон. Возможно, воспоминание о том времени, когда его еще не похитили. Затем он слышит голоса. — Это чертовски отвратительно! — шипит один из них, мужчина, на языке дичи. — Я знаю, — говорит женщина, — Но это все, что в наших силах. Ваш одиночный рейд был крайне рискованной затеей. — Поверь мне, — рычит первый голос, — Я вырос там. Они воплощение бесчеловечности; ты же сама видишь, они держали гребаную омегу на разведение, блять! Девушка вздохнула. — Мы знаем очень мало, мы не можем… — Разве ты не видишь, что он беременен, Куренай?! — кричит мужчина. Он вздрагивает, прячась обратно под одеяло — теперь он видит, что лежит на чем-то вроде огромной собачьей подстилки. Тут они его замечают. Девушка, темноволосая альфа-мышка, вскакивает на ноги, подергивая ушами. Он съеживается. — О боже, он проснулся, — теперь она явно говорит на человеческой речи, потому что он её не понимает, — Я пойду позову Цунаде. Девушка исчезает за дверью, которую он сначала и не приметил. Фигура опускается перед ним на колени; это альфа. Тот самый волк. — Привет, крошка, — успокаивающе мурлычет он. Этот голос теплый, успокаивающий. Но он знает, что это ловушка, — Теперь ты в безопасности. Все кончено, теперь все будет в порядке. Он дрожит, но альфа излучает такие успокаивающие феромоны, что он успокаивается, и расслабляется настолько, что несколько серебристых слезинок начинают скатываться по его щекам. Волк не кричит и не пытается ударить его, даже когда тихие, прерывистые рыдания начинают сотрясать его узкие плечи, и новые слезы начинают скатываться по лицу. Он просто… сидит. Наблюдает. Успокаивает. Дверь открывается, и на этот раз появляется высокая, молодая женщина со светлыми волосами и с каким-то огнем в глазах. Ему это нравится. Это напоминает ему о его матери. Женщина, она обычный человек, выгоняет волка из комнаты. — Привет, — тихо говорит она. Ее улыбка не жестокая, и он не знает, как она хочет, чтобы он отреагировал. Он нерешительно поднимает голову. Не слишком сильно, он знает, что его побьют, если он будет слишком смелым. — Все хорошо, — успокаивает она. Он не может понять, что она говорит, но, похоже, он пока справлялся хорошо. Его уши непроизвольно подергиваются. Она достает откуда-то тарелку с запеченным фазаном, и у него вырывается тихий писк, почти хныканье. Он съеживается, ожидая удара, которого так и не последовало — должно быть, она его не услышала. Прошло много времени с тех пор, как ему предлагали мясо, но он знает, что на это лучше не соглашаться. Наказание никогда не стоит еды. Затем дама хватает свой халат, натягивает его и встает. Она пододвигает к нему тарелку и снова улыбается своей странной, теплой улыбкой, а затем выходит из комнаты, не сказав ни слова. Котенок ждет минут десять, а может и больше. Дюйм за дюймом он начинает подползать вперед, осторожно подергивая носом. Большие глаза цвета тапиоки нервно оглядывают каждый угол маленькой комнаты, а пушистый коричневый хвост опасливо машет из стороны в сторону. Наконец он добирается до фазана и замирает. Ничего не происходит. Никто не кричит на него, никто не достает палки, чтобы ударить его. Нервничая и дрожа, он вытягивает шею и делает пробный кусочек. Это божественно. Хныкая, он утыкается носом в тарелку, жадно поглощая еду, прежде чем они успеют её забрать. Это так вкусно, и еда даже не царапает его горло. Он облизывает тарелку, поддерживая ее руками. Он знает, что его побьют, но ему уже все равно. Так котята в его животе получат хоть какие-то питательные вещества, а он может и потерпеть. Скрип двери пугает его, и он забивается в дальний угол кровати, где сворачивается в крошечный комочек, и дрожит, обхватив хвостом свой раздутый живот. — Все в порядке, — раздается знакомый голос, — Я не причиню тебе вреда. Это волк. Он начинает дрожать еще сильнее. Это неправильно. Волки не должны знать язык дичи, особенно альфы, но этому, похоже, все равно. — Ты помнишь свое имя, крошка? — спрашивает волк неописуемо нежным голосом. Имя? Его… его имя? Он так давно им не пользовался, что уже успел позабыть. — А9114, — шепчет он. Иногда его так называли. — Не твой номер, крошка, — терпеливо говорит волк, — Твое имя. То, что подарила тебе твоя мать, — красный глаз мягко светится в темноте. Он медленно качает головой. — Я помню тебя, — говорит волк, и сердце кота начинает колотиться, — Я был бойцом на ринге, — продолжает альфа, — Меня специально вывели для этого, я убивал с момента моего первого гона. Моя клетка была рядом с твоей, в течение нескольких дней, после того, как мне пересадили глаз. Тогда ты был таким крошечным, едва ли больше котенка. Ты сказал мне, что все будет хорошо. Ты действительно не помнишь меня, Ирука? Ирука. Так его звали. Дрожь пробирает его тело. Как он мог забыть? — Как давно тебя начали разводить? — спрашивает волк. — С-с моей первой течки, — шепчет Ирука. Волк рычит, и он снова сворачивается калачиком, мяукая. Рычание прекращается. — Больные ублюдки, — шипит волк, — Я даже не знал, что они держат омег для разведения. — О-они все умерли, — Ирука слабо заикается, — Н-но я б-был сильным. Он держит голову низко опущенной, каждый его инстинкт кричит: заткнись, они причинят тебе боль! Но, в конце концов, его любопытство берет вверх. Он навостряет уши. — Здесь ты в безопасности, крошка, — бормочет волк, — Мы вытащили тебя. Здесь никто не может прикоснуться к тебе. — Тогда они убьют меня! — задыхается кот, в волнении хлестая себя хвостом, — Я-я не бесполезен, я ведь понес, видишь? Клянусь! Пожалуйста, не убивай меня! Нет! Разноцветные глаза наполнились печалью. — Сколько у тебя было пометов? — тихо спрашивает волк. Он должен подумать. — Восемь… нет, девять… девятнадцать, — отвечает он, широко раскрыв влажные от ужаса глаза. Он все еще полезен! Он все еще может родить для них котят! — Что… как ты вообще жив? — шепчет альфа. Ирука открывает рот, чтобы ответить, но тихо вскрикивает, когда дверь за альфой распахивается. При звуке хлопка, всего на мгновение, сочувствующая боль в этих глазах сменяется чем-то другим, чем-то холодным, жестким, смертоносным. Ирука замирает, хотя выражение лица альфы уже исчезло. Он знает эти глаза. — Какаши! — раздается голос светловолосой леди, — Как ты думаешь, что ты… — Какаши-сан? — выдыхает кот. Кажется, что из комнаты выкачали весь воздух, но Ирука не боится. Какаши смотрит на него… с жалостью? — Крошка, — рычит волк. Ирука ломается и заливается слезами. Женщина опускается на колени рядом с ним. — Что ты ему сказал? — требует она от альфы, который издает низкий рычащий лай. — Я знаю его! — рычит Какаши, — Он, черт возьми, причина, по которой я смог сбежать! — Ты смог выбраться благодаре победе в бою! — Я СДАЛСЯ! — признание гневно разносится по комнате, — Я был готов умереть. Они забрали мой глаз, вживили мне эту штуку, чтобы я выглядел более устрашающе, они заставили меня сражаться с другими гибридами, и я сдался. Я собирался погибнуть в следующем бою. А потом… потом он сказал мне: «Ты сможешь это сделать, Какаши-сан». Шесть слов дали мне силу, в которой я нуждался, чтобы убить этого гребаного тигра и завоевать свою свободу. Так что да, он — причина, по которой я сейчас стою здесь. Блондинка усмехнулась. — Что. Ты. Ему. Сказал. — шипит она. — Я спросил, как его зовут, рассказал, откуда я его знаю, что он в безопасности, спросил, сколько у него было пометов, как долго его ра… — Ты спросил его О ЧЕМ?! — Как долго его разводили и сколько пометов у него было! А что?! — Ты ИДИОТ, — сердито огрызается она, — Ты хоть понимаешь, какую травму он пережил?! Представь, что ты посвящаешь все свое существование — каждый кусочек пищи, воды, энергии, питательных веществ, любви, всего себя своим детям, на протяжении нескольких месяцев! Они, блять, часть тебя, ты их носишь под сердцем! А как насчет родов?! Ты хоть представляешь, насколько это больно и опасно? И, наконец, детей, которым ты отдал все, чтобы они появились на свет живыми, отбирают у тебя через час после рождения, и так каждый гребаный раз! Это не как… проигрыши на ринге. У него каждый раз отбирали его собственных детей, его котят! Она указывает на дверь, печально качая головой. — Пошел прочь! Какаши не протестует; его глаза полны боли. Поджав хвост, он закрывает за собой дверь. Мягкая рука опускается на голову Ируки. Он дергается. Никто никогда не прикасался к нему так нежно. Он же просто инкубатор. Бесполезное животное. И все же прикосновение мягкое. Женщина гладит его приплюснутые уши, нежно почесывает кожу головы, и это заставляет его расплакаться еще сильнее. — Ч-ч-что я С-С-СДЕЛАЛ?! — всхлипывает он, а его грудь тяжело вздымается, — П-просто верни м-м-меня О-ОБРАТНО, ПОЖАЛУЙСТА, я не х-хочу больше б-бояться! Но она его не понимает. Она что-то кричит в дверь, и мгновение спустя она распахивается. В проеме появляется альфа-кролик, тот самый, который спас его раньше. У него в руке игла, и Ирука захлебывается в рыданиях. — П-пожалуйста, н-н-нет, — умоляет он, — Нет! Кролик опускается на колени со странной печальной добротой в глазах и ерошит волосы омеги. — Не бойся, — успокаивающе говорит он, — Это просто для того, чтобы успокоить тебя. Это не повредит ни тебе, ни детям. Кот медленно наклоняется вперед, позволяя альфе вонзить иглу ему в шею. Он отключается еще до того, как падает на кровать.

***

Проходят недели. Они кормят его смесью мяса, сухарей и человеческой пищи. У него всегда есть вода, хотя это и проклятие, и благословение, потому что он на пятом месяце, и ему приходится постоянно бегать в туалет. Он начинает чувствовать себя комфортно, больше улыбается, даже время от времени заводит разговор с кроликом, которого зовут Гай-сан. Но ничто не длится вечно. Какаши-сан не навещал его с тех пор, как женщина накричала на него. Ирука понимает, но он вроде как скучает по нему. Хотя в этом даже есть смысл. Однако пока он не готов ворошить их общее темное прошлое. По крайней мере, пока он беременен. День выдался теплым и солнечным, и Ирука наслаждался солнечными лучами лежа на своей кровати — Гай-сан сказал ему, что это матрас, а не собачья подстилка, — где он мирно дремал. Какаши тихо толкает дверь, улыбаясь при виде спящего котенка. Он осторожно на цыпочках подходит к гнезду из одеял, различных мехов и перьев и начинает раскладывать другие материалы. Одна из их воинов, гибрид-голубь по имени Темари регулярно делиться своим пухом и линялыми перьями для гнезда. Кот шевелится. Без предупреждения он вскрикивает, хватается за что-то во сне, хотя у него нет когтей, и скулит. Какаши не сдерживает феромоны, чтобы успокоить омегу; это далеко не первый кошмар, который приснился Ируке. Однако феромоны не помогают; во всяком случае, запах омеги становится еще более резким. Какаши хмурится и нервно оглядывает всего Ируку. Сначала он не двигается, пока наконец в нос не ударил знакомый запах. Какаши побледнел и сорвался с места, отправляясь на поиски Цунаде. Кровь.

***

Проходит почти шестнадцать часов, прежде чем ирьенин выходит из комнаты Ируки. Она вся в его крови, халат и юбка пропитаны ею, хотя руки у нее чистые. Она осторожно кладет одну из них на плечо волка. — Выкидыш, — говорит она ему дрожащим голосом, — Жестокое обращение, которому он подвергся на боевом ринге, плюс шок от внезапной смены образа жизни… травма была слишком сильной. Ее лицо сморщивается в плаксивой гримасе. — Их было четверо, — шепчет она, — Они все… никто из них не выжил. — О, Боже, — выдыхает Какаши, — О Боже, нет, пожалуйста, скажи, что это шутка. Я даже не буду злиться, просто скажи, что ты пошутила. Цунаде печально качает головой. — О, нет, — прерывисто шепчет Какаши, — Бедняжка… — Он… он звал тебя, — говорит она и всхлипывает. Какаши толкает дверь и заходит внутрь, взгляд сразу же останавливается на фигуре, лежащей в гнезде в позе эмбриона. — Крошка? — шепчет он, — Я здесь. Тебе что-нибудь нужно? Ируке удается перевернуться, и сердце Какаши разрывается, когда он смотрит прямо в эти большие, красивые, наполненные болью глаза. — Я потерял их, — в отчаянии рыдает он, — Теперь они убьют меня, как и всех остальных. И… и мои дети. Я потерял их всех. Мои котята. Мои дети, — его голос срывается. Какаши хочется плакать. — О, Ирука, нет, — выдыхает он, опускаясь на колени рядом с кроватью, — Ты не умрешь. Ты не умрешь, я здесь. Ты в безопасности, я обещаю. Мне так жаль, мне так, так жаль. — Откуда ты знаешь?! — плачет омега. — Я буду защищать тебя, — отвечает Какаши, сдерживая слезы, — С этого момента. Клянусь. Он протягивает руку, чтобы коснуться — нежно, так нежно — спутанных от пота прядей длинных волос цвета красного дерева. Его пальцы перебирают колтуны, перебирают узлы и завитки и время от времени поглаживают бархатистый мех у основания плоских черных ушек. Ирука хнычет. — Давай, давай, давай, пожалуйста, давай, — умоляет он. Какаши требуется минута, чтобы понять, чего он хочет, но как только до него доходит, он, не теряя времени, сбрасывает обувь и забирается в гнездо. Ирука тут же сворачивается калачиком у него под боком, с его губ срываются тихие стоны боли. Какаши осторожно притягивает котенка к себе на колени, успокаивая его. Рыдания, ужасные, душераздирающие вопли сотрясают все тело Ируки. Он утыкается лицом в плечо альфы, отчаянно цепляясь за него в поисках утешения. Какаши тихо завывает старую песню, которую, как он помнит, его мать напевала из своей клетки, когда она еще была жива. Наконец, причитания Ируки переходят в тихое, задыхающееся мяуканье и, наконец, в тишину, когда он поддается непостижимому изнеможению и погружается в благословенное беспамятство. Какаши знает, что он плачет. Слезы оставляют серебристые дорожки на бледных щеках, и его напев прерывается, когда тихие рыдания сжимают его горло, а уши прижимаются к макушке. Он осторожно обнимает спящего омегу всем телом, баюкая его, как маленького. Запах чистого белья и чая наполняет чувства волка, когда он утыкается носом в мягкие волосы. Он никогда не встречал омегу, который настолько хорошо бы пах. Даже сейчас, когда запах прокис потерей, болью, кровью и холодным металлом страха, он пахнет так тепло и успокаивающе, что это убаюкивает Какаши и, в конце концов, он засыпает. Вскоре альфа-волк и омега-кот крепко прижались друг к другу, как настоящие друзья, находящие утешение в присутствии друг друга.

***

На следующее утро солнце встает рано, теплый свет омывает двоих, уснувших в мягком гнезде. Какаши затуманенно поднимает голову, морща нос от чудесного запаха. Он нежно тычется носом в существо у себя в объятиях, пока пушистые уши и длинные спутанные волосы не елозят ему по лицу, и сонные темно-карие глаза не встречаются с его разноцветными. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает он. Ирука вздыхает и кладет голову на грудь волка. — Плохо, — признает он, — Но уже лучше. Тихое дыхание обдувает ключицу Какаши, и ему приходится через силу перестать вилять хвостом от удовльствия. — Какаши-сан, — шепчет омега, — Мы можем… мы можем выйти наружу? Я хочу почувствовать солнце. — Они тебя еще не выпускали? — спрашивает волк, удивленный и немного расстроенный. — Я думаю, они боялись, что я ослепну, — отвечает Ирука, утыкаясь носом в горло волка, — Гай-сан сказал, что я должен быть осторожен, так как я провел большую часть своей жизни под землей. Но теперь я привык к солнечному свету, у меня есть окно. Я хочу почувствовать траву и ветер. Я хочу увидеть мир. Пожалуйста, Какаши-сан? Какаши колеблется. — Ты уверен, что готов к этому? Улыбка Ируки слабая и почти незаметная, но она есть, и альфа гордится, потому что знает, что он — причина этой крошечной, милой улыбки. — Но ты ведь будешь со мной, — бормочет омега, — Ты сказал, что защитишь меня, верно? С тобой я буду в безопасности. Какаши перестает пытаться контролировать свой хвост, позволяя ему бешено вилять, почти мурлыча от мысли, что его омега доверяет ему, чувствует себя с ним в безопасности. — Хорошо, — смягчается он, — Если ты сможешь встать и пройтись. И только после завтрака, хорошо? Ирука не отвечает, но он толкает Какаши в грудь, свешивая ноги с кровати. Ждет, нервно подергивая хвостом в ожидании боли. Какаши задерживает дыхание. Наконец котенок кивает сам себе. — У меня больше ничего не болит, — объявляет он. Какаши вздыхает с облегчением и приподнимается, медленно помогая Ируке встать. Когда кот благополучно встает на ноги, Какаши ведет его по коридору на кухню. Ирука слегка присаживается на табурет, в то время как Какаши достает миски, сковороду и множество ингредиентов. — Ты когда-нибудь пробовал блинчики? — спрашивает он. — Ммм… нет, не думаю, — отвечает Ирука с легкой улыбкой. — Считай, ты не жил, — заявляет волк. — Ты готовишь, обнимаешь, защищаешь… разве может быть лучше? Какаши хихикает. — Да, я классный, — шутит он, — Я ещё и стирать умею. Ирука присвистывает в притворном одобрении. — Твоя омега, должно быть, с ума сходит от ревности, — отмечает он. Какаши оборачивается, склонив голову набок и в замешательстве навострив уши. — Я не женат, — говорит он, виляя хвостом, — Ты знаешь это, ты бы учуял омегу, если бы она была. Ирука мурлычет. — Правда? — спрашивает он, — У кого-то такого сильного и красивого, как ты, нет пары? Какаши поднимает бровь. — Серьезно? Я ждал тебя. Я хочу тебя. Но ты еще не готов, поэтому я пока подожду. Ирука усмехается, глядя вниз на свои туго сплетенные пальцы. — Чем, черт возьми, я это заслужил? — бормочет он себе под нос, — Я тощий, грязный и совершенно бесполезный. Я даже понести не могу, а это все, что от меня требовалось. Какаши выключает плиту и обходит столешницу, чтобы нежно взять лицо Ируки в ладони. — Боже, ты когда-нибудь смотрелся в зеркало? — спрашивает он, затаив дыхание. Ирука отводит взгляд, качая головой. Какаши тянет его назад, положив руки на высокие загорелые скулы. — Ты чертовски красивый, — бормочет он. Омега краснеет, — И, — продолжает Какаши, — Ты не бесполезен. Ты умный, забавный и самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Я не знаю никого, кто смог бы встать на ноги после того, что ты пережил. Наклонившись, он запечатлевает поцелуй на лбу омеги и в последний раз с любовью гладит его по щеке, прежде чем вернуться к тесту для блинчиков. Ируке блинчики понравились; на вкус они были как домашний уют. Наконец, Какаши выводит своего омегу через парадную дверь. Ирука просто стоит там целых пять минут, наслаждаясь видами, звуками и запахами. Слезы наворачиваются на его глаза, но это слезы счастья — он так сильно, так чертовски невероятно счастлив. Какаши берет его за руку и целует тыльную сторону, прежде чем вывести котика на луг. Ирука улыбается, когда впервые солнечные лучи по-настоящему касаются его лица. Он мог бы привыкнуть к этому.

***

Три года спустя

Ирука, улыбаясь, потягивается и лениво встает с кровати. Его форма — черно-зеленая — висит в шкафу, и он, не теряя времени, сразу же её надевает. Сегодня день, когда он примет Какаши как свою пару. Они так долго ждали, пока Ирука исцелится, признает и забудет свою прошлую жизнь и примет тот факт, что отныне он в безопасности. Какаши на кухне, готовит что-то, подозрительно пахнущее французскими тостами. Ирука подходит к нему сзади и прислоняется к его плечу, мурлыкая. — Доброе утро. Сильная рука обвивается вокруг его талии, и он удовлетворенно вздыхает, наблюдая, как счастливо подергиваются волчьи уши седовласого мужчины, когда он кладет тосты на тарелку и протягивает ее коту. Ирука ставит тарелку на стол, ждет, пока альфа выключит плиту, забирает у Какаши тарелку и также ставит ее на стол. Какаши поднимает бровь, глядя на него, скорее заинтригованный, чем раздраженный. — Какаши-сан, — говорит омега, нервно подергивая хвостом, — Ты… все еще хочешь меня? — Я… что? — Какаши проснулся пару минут назад, и его мозг еще не особо вошел в дневной ритм. — Да, — наконец говорит он, — Я же говорил тебе. Всегда только тебя. А что? Ирука делает глубокий вдох, наклоняется вперед и прижимается губами к губам своего альфы. Какаши реагирует немедленно, обвивая руками талию Ируки и притягивая его так близко, благоговейно баюкая. Вот почему Ирука хочет быть с ним. Потому что он относится к омеге как к человеку, с таким же уважением и пониманием. И в то же время он относится к нему как к нечто столь драгоценному и хрупкому, не позволяя ни себе, ни кому-нибудь еще причинить ему боль. Какаши любит его. Он это знает. Поцелуй углубляется, рука скользит по его растрепанным волосам и слегка наклоняет его голову. Какаши хорош на вкус — как его французские тосты, смешанные с запахами древесного дыма и солнечного света, которые у Ируки ассоциируются со счастьем и домом. Кто-то позади них кашляет, и Ирука отдаляется от альфы, улыбаясь тому, как Какаши на мгновение прижимает их лбы друг к другу, прежде чем повернуться лицом к постороннему. — Доброе утро, Куренай, — приветствует Какаши. — Вы теперь вместе? — спрашивает она. Ирука счастливо улыбается, откидываясь назад в объятиях своего альфы. — Да, — радостно говорит он. Она ворчит, направляясь к плите. — Очень вовремя. Ирука хихикает от поцелуя, который Какаши оставляет на его макушке, прежде чем отпустить его, чтобы они смогли сесть за стол. Потребовалось очень много времени, чтобы добраться до этой точки — полного исцеления. Но Ирука наконец-то счастлив, он наконец-то в порядке, и солнечный свет, струящийся сквозь окно, немного похож на надежду. Может быть, думает он, скоро по дому будут бегать маленькие серебристо-каштановые котята и щенки. Он думает, что мог бы привыкнуть и к этому. — Чему ты улыбаешься, милый? — с нежностью спрашивает Какаши. — Да так, ничего, — отвечает Ирука, — Я просто… счастлив. Счастлив, что я здесь, счастлив, что ты спас меня, счастлив, что ты хочешь меня, что мне позволено хотеть тебя. Счастлив быть живым. Да, я просто счастлив. И так оно и есть.