воронёнок

       Тишина в комнате была гнетущей, давящей на перепонки и нервы, которые были натянуты словно струна, и вот-вот были готовы лопнуть от перенапряжения.        Если бы кто-то когда-нибудь сказал Лукреции о таком исходе событий, она бы посмотрела ему в лицо, презрительно скривившись, и вновь отвернулась бы, не веря ни единому слову. Потому что это казалось чем-то нереальным и до жути странным. Она словно была во сне, и это наверное новый уровень кошмара, где её напарником становится Брайан Моррис, и теперь, они будут жить бок о бок, в одной комнате, которую Лукреция раньше делила с Хлоей, и впредь не хотела делить ни с кем.        И уж точно не с Брайаном, являвшимся, наверное, уже бывшим другом насильника и садиста.        Во рту появляется неприятный привкус, а живот скручивает от тревоги, когда Лукреция вновь осознаёт: теперь Брайан её напарник.        Богу было мало её страданий? Если да, то в таком случае он полный ублюдок.        Лукреция сидела за своим письменным столом, уткнувшись взглядом в раскрытый блокнот, где слегка кривым, но всё ещё аккуратным почерком, было написано:

Запись 102 Наверное это самый худший день в моей жизни. Брайан Моррис стал моим напарником. Брайан, который лучший, бывший друг Эдгара.

       Мозг ещё силком воспринимал эту информацию. Весь последний час, пока Брайан обустраивался в комнате, занося свои вещи и занимая кровать Хлои, Лукреция так и сидела за этим столом, бездумно пялясь в тетрадь и пытаясь выдавить из себя хоть что-нибудь. Хотелось писать, хотелось выплеснуть все эмоции, скопившиеся внутри и словно вулкан, вот-вот готовые взорваться. Но мыслей было много, слишком много, и Лукреция не могла ухватиться ни за одну из них.        Ей всё ещё нужно было время, чтобы принять всё происходящее и хорошо обдумать, потому что сейчас у неё ничего из этого совершенно не получалось.        Много вопросов, но мало ответов. А Брайан не выглядит расположенным к разговору. Становиться друзьями с ним, она не собирается абсолютно, это не входит в её планы. Они союзники, и только. Поэтому, Лукреция думает, что наверное всё-таки придётся обговорить с ним несколько правил.        — Надеюсь, ты не будешь доставлять себе и мне проблем, — в тишине комнаты раздаётся её спокойный, равномерный, даже слегка уставший голос.        Всё это дерьмо, творящееся вокруг, её измотало. Она устала от всего, и теперь судьба снова испытывает её терпение, подкидывая ей подарок в виде Брайана Морриса. Лукреция хорошо знакома с этим чувством, с этой паникой и смирением, потому что ни на что больше она не способна, но, живот всё равно скручивает от неприятных ощущений а руки дрожат, так, словно она стоит на улице, на морозе, а не в собственной комнате, которая…        Теперь принадлежит и Брайану.        Твою же мать…        Она хорошо сохраняет невозмутимый вид снаружи, хотя внутри так и кричит от бессилия и страха, такого животного страха, что ей даже трудно сделать глоток воздуха, без комка в горле.        Брайан молчит некоторое время, словно замер, и Лукреция, осторожно поворачивая к нему голову, замечает что это и правда так. С его влажных волос на белую простынь капают капельки воды. Моррис утонул где-то в своих мыслях, впившись взглядом в какую-то книжку перед ним, просто тупо смотря на неё, нечитаемым взглядом.        Спустя секунду, он таки отмирает, берёт в руки лежащую на постели книгу и откидывается на стенку позади него. В глаза ей он так и не смотрит.        — Можешь мне не объяснять, я знаю всё предельно чётко и ясно, — меланхолично отвечает он, в своём привычном стиле Брайана Морриса, не выказывая никакого интереса к диалогу.        Лукреция едко усмехнулась.        — Бёрк постарался? — спросила она, обратно поворачиваясь к блокноту перед ней, медленно перелистывая на самые ранние записи.        Тут было много что написано, и Лукреция понимала, что скорее всего, ей придётся хорошенько их спрятать куда-нибудь, чтобы ненароком Моррис не наткнулся на них. Когда в её комнате разгуливали Якоб или Жан, об этом переживать как-то не приходилось, они бы ни за что не нарушили бы её личное пространство, вторгаясь туда со своим упрямством и любопытством. Лукреция полностью им доверяла, но вот Брайану — нет.        Мысли о доверии были даже смешны ей.        На самом то деле, ей скорей придётся зачистить всю комнату, а не только собственный стол.        Она услышала тяжёлый вздох Брайана позади себя.        — Чего ты добиваешься этими вопросами, Мартинез? — Лукреция даже приподняла бровь от удивления. Кто-то за долгое время обратился к ней по фамилии, которую, ей казалось, не знало даже пол команды, обращаясь к ней просто как к «Лу».        — Пытаюсь познакомиться со своим новым напарником, — пожала плечами Лукреция, и её слова скорей прозвучали как вопрос, а не утверждение, за что она чуть ли не прикусила язык.        Уверенность в ней таяла с каждой секундой, отдавая главенство панике и страху. Она горела изнутри. Столько времени пробыть одной, а после резко оказаться с напарником, даже не подозревая об этом? Лукреция себе не этого хотела. Она вообще желала обходиться без кого-либо, предпочитая одиночество.        Парные игры вызывали в ней отвращение и острое понимание того, что рано или поздно, ты всё равно привязываешься к человеку подле себя, и плевать, нравится ли он тебе, или нет. А после, отпускать этого человека, уже практически невозможно. Лукреция помнит первые дни без Хлои, и вспоминать это, она скорей не желает.        Но даже так, почему её парой должен был стать именно он?        — Оставь свои вопросы на потом, я не в настроении сейчас отвечать, — холодно отзывается Брайан, и в его голосе Лукреция слышит такую вселенскую скуку, что внутри поднимается недовольство и раздражение от того, как же невозмутимо сейчас себя ведёт Моррис. Его совсем не колышет вся эта ситуация?        Она резко разворачивается к нему всем корпусом, встречаясь с абсолютной пустотой со стороны Брайана. Он сидит, облокотившись спиной на стенку и спокойно читает книгу в руках, ни на миллиметр не поднимая на неё взгляда.        Раздражение внутри неё лишь усиливалось.        — Какого чёрта ты здесь делаешь? — резко рявкает Лукреция, и ей становится самой не по себе от того, как агрессивно звучит её голос.        Брайан спокоен как удав.        — Очевидно, теперь живу.        Лукреция нервно смеётся, качая головой. Он чертовски её раздражает и кажется, издевается над ней.        — Серьёзно, черт возьми? Серьёзно, Брайан? Ты думаешь, это так клёво, приходить сюда и рушить моё личное пространство фразой «мы теперь напарники?», — зло проговаривает Лукреция, сама не замечая того, как её тон поднимается с каждой произнесенный ею фразой. — Ты это на зло мне делаешь?        — Ты слишком самонадеянная, Мартинез, — говорит Брайан, тяжело вздыхая, словно с маленьким ребёнком разговаривая. Взгляда он всё ещё не поднимает. — Мне плевать на тебя, что бы ты там себе не надумала.        Лукреция сжимает кулак. Внутри неё взрываются вулканы, она горит от чувства брезгливости и несправедливости, которые переполняют её до краёв. Брайан невыносим, он не желает с ней общаться, показывая это всем своим видом. Он бесит её просто до невозможности, что она впервые замечает в себе желание кого-то ударить.        Так её никто прежде не раздражал.        — Да какого чёрта?! — всплеснула руками от негодования Лукреция. — Просто какого чёрта ты в моей комнате?!        — В нашей комнате, если точнее.        — Заткнись, — огрызается Лукреция. — Слышать твой голос не могу. Мерзкий.        — Тогда зачем ведёшь со мной диалог, Иссусе? — закатив глаза, насмешливо тянет Брайан, наконец поднимая на неё свой взгляд и кидая книгу в сторону, словно ненужную вещицу. Лукреция не без удовольствия замечает, что спокойствие Морриса было просто напускным, потому что сейчас, он выглядит раздражённым до предела. — Женщина, ты саму себя хоть понимаешь, а? — нетерпеливо спрашивает он, приподнимая одну бровь словно в искреннем замешательстве и постукивая себя по виску. — У тебя там, — намекнул он на голову. — Всё нормально?        Лукреция не выдерживает.        — Почему Хозяин решил сделать тебя моим напарником?! — воскликнула она, чуть ли не рыча от злости и агрессии.        — Потому что я попросил, — самодовольная, даже горделивая улыбка расплылась на его лице, Лукреция же опешила. Его глаза горят странным огнём, он смотрит и улыбается своей широкой улыбкой, той улыбкой, которую никогда прежде она не видела. — Я попросил Хозяина пересилить меня к тебе и сделать нас напарниками. Это я, чёрт возьми. Довольна? Теперь отстанешь от меня?        — И почему же? — спросила его Лукреция, прищурившись. — Чем тебе Бёрк так не угодил? Вы же были лучшими друзьями. Прямо таки подружками, ходили всегда за ручку, так что же случилось, м? — хмыкнула она, возвращая ему в ответ улыбку, пропитанную ядом, наблюдая за тем, как с каждым словом Брайан становится всё мрачнее и мрачнее, закипая.        — Всем, — твёрдо ответил он, спустя несколько секунд. — Всем, понимаешь, Лукреция? Он всем мне не угодил, начиная от ежедневного вранья и чёртовым шантажом. С того, что, он, блять, трусливый ублюдок! — Лукреция вздрогнула от резкого крика, в ужасе расширив глаза и инстинктивно делая шаг назад, наблюдая за бешенством Брайана, который вскочил со своего места. Его синие глаза лихорадочно блестели, когда он сделал шаг к ней. — Ты знаешь, Лукреция, как это тяжёло находится рядом с ним, понимая, кем он на самом деле является? Каково это, слышать крики боли и помощи, понимая, что ни черта не можешь сделать, кроме как просто слушать и осознавать, что там, в твоей комнате, позади тебя, кого-то насилуют прямо на полу, — Брайан засмеялся истерически, выглядя так, словно сейчас заплачет. Лукреция в ужасе прикрыла рот рукой. — И ты не можешь ничего сделать! Ничего, понимаешь?! Как и он, — он тяжело сглотнул. — Он каждый гребанный раз говорил, что ничего не может с этим поделать, он каждый раз блевал в туалете и рыдал от бессилия, всё время шепча о том, что он не хочет этого делать, не может, не желает! Но всё равно делал! Думаешь, за этим приятно наблюдать? — последние слова, он практически прошептал ей в лицо, вплотную подходя к ней и своим тяжёлым дыханием обдувая ей щеки. Лукреция замерла в этом положении, смотря на то, как слезятся глаза Брайана. — Я не мог больше выносить этого, — сдавленным голосом сказал Моррис. — Эдгар ничего не предпринимал, ему было легче взять и исполнить приказ, вместо того, чтобы противостоять этому. Он говорил, что не может иначе, что его жестоко накажут, но лучше уж так, чем то, что он творит! Я не понимаю его, я не понимал его ещё с самого начала и отчаянно пытался понять, но больше — нет. Хватит с меня этих сцен насилия, — Брайан опустил голову вниз, его отросшая чёлка упала ему на лицо. — Поэтому, прошу тебя, Лукреция, не задавай мне лишних вопросов, дай мне спокойно отдохнуть от всего. Я не желаю сейчас разговаривать ни с кем. Только не сейчас, когда я еле выбрался из этого ужаса.        Он замолк, и, немного отдышавшись, отошёл от неё, вновь падая к себе в постель, на этот раз ложась спиной к ней и выключая свет на тумбочке, полностью укрываясь своим одеялом. Лукреция боялась даже сделать вдох, шокированым взглядом впившись в пустоту перед ней. Слов она не находила.        Она была просто в глубокой растерянности.        Громкие и жестокие слова Брайана всё ещё раздавались в её голове словно эхом, и она, проморгалась, пытаясь всё осознать. И её чуть не вырвало от отвращения, что она резко зажала рот рукой, подавив её выдох ужаса. Её глаза прослезились.        Мерзость, мерзость, мерзость.        Каждое слово Брайана, что теперь не выходили из её головы, вызывали у неё мерзость, отвращение, ненависть, и что самое худшее — жалость. Ей было жаль их. Ей было жаль гребанного Эдгара, того, по чей вине всё и происходит сейчас.        Брайан… он выглядит так, словно чуть не сошёл с ума. Такой усталый, подавленный и по-настоящему сломленный. Из него словно вырвали всё светлое и живое, засунув в комнату ужаса, в котором… Наверное, именно поэтому их стены были звукоизоляционные, чтобы не слышит всего того, что слышал он и делал Эдгар.        Мерзость.        Наконец, она резко села обратно на стул, и открыв чистую страницу блокнота, начала быстрым, неаккуратным и небрежным почерком писать, пытаясь одними словами передать все свои эмоции и чувства.

Запись 103 Сегодня я узнала одну из самых ужасных вещей, что когда-либо слушала. Их насиловали прямо в комнате неподалёку от меня, на глазах у Брайана. Зачем Рико всё это делает? Он пытается таким образом запугать, проучить? Мне кажется, он просто пытается добить. Мне мерзко и противно от любой мысли об этом. Ведь на их месте в любое время могу оказаться я. Хоть завтра или прямо сейчас. Брайан говорит, что Эдгар плакал. Что он не хотел этого делать. Но делал. Он трусливый ублюдок, боящийся того, что его накажут. Либо ты, либо тебя. Кажется, он так мне прошептал однажды, когда вновь насиловал на холодным полу. Я его ненавижу, так сильно, что не передать словами. Он заслуживает всё самое худшее, он заслуживает того, чтобы гореть в Аду. Как и Рико. Они оба этого заслуживают.

***

       Эдгар Аллан высоко ценил спортивные команды, выходящий от имени их университета, и стоит ли говорит о том, что их главной гордостью были именно «Вороны»? Но наверное, это и правильно, ведь именно это команда в первую очередь принесли им такую высокую характеристику и такую популярность среди молодёжи Америке и даже за их пределами. Когда появляется вопрос, куда поступать, чаще всего Эдгар Аллан оказывается в этом списке топ университетов, хотя бы за продвинутость спортивных команд в ней.        Поэтому, и неудивительно, что в честь них, в Эдгаре Аллане есть целый зал наград, посвящённый только Воронам, с отдельный стеной, которые полностью обвешан игроками команды, буквально всех поколений, начиная от самого начала до сегодняшних дней. И конечно, Лукреция вместе с остальными шестью парнями, занимает самое почётное место в центре стены, где, конечно, на самой верхушки Рико, со своей единицей. Он взирает на неё к фотографии серьёзным взглядом и прищуренными глазами, что Лукреция невольно поежилась от дискомфорта.        Он даже её с фотографии пугать успевает.        Чуть ниже, после всех них, на неё смотрит она сама. Взгляд абсолютно пустой и холодной, губы сжаты в тонкую линию, а семёрка на щеке словно поблескивает ярким светом. Эту фотография была сделана сразу же после того, как она получила татуировку, наверное поэтому выглядит такой подавленной и грустной. Также, ниже, на портрете, золотистым написано: «Лукреция Мартинез. Номер 7. Нападающая.»        И так во всех портретах, с именами игроков, их номера и позициям.        Кевина здесь нет, и скорее всего, университет не принял убеждения Рико оставить всё как есть, убрав уже бывшего студента и бывшего Ворона с почётного стенда. Лукреция считает, что это полностью правильно, даже ни на миг не сомневаясь.        Она проходит дальше, восхищаясь тем, как всё здесь на самом деле красиво. Как только зайдя в зал, у тебя перехватывает дыхание от обилия золотых медалей и кубков, которых здесь больше чем что либо. Лукреция смотрит на свой самый первый кубок, стоящий в ряду с другими, которые выиграла в своей первой официальной игре. Тогда, Маркус почему-то не стал жадничать, а дал ей шанс поблистать немного своими талантами, отдавая мячи и позволяя самой зарабатывать очки.        Лукреция идёт дальше к большому круглому столу, где лежит множество альбомов, фотографий и журналы, из которых на неё взирают самые разные Вороны, и даже она сама, на одном из журналов, под названием «Life Exy». Фотосессия, в который она принимала участие вместе с Эдгаром и Брайаном, в начале их первого курса. У неё потерянный взгляд, слишком длинные стрелки на глазах, и волосы в небрежной укладке. Ей сказали не улыбаться, да и вряд ли бы Лукреция смогла.        Но, в конце концов, она считает, что фотосессия в какой-то степени удалась. Эдгар и Брайан не поубивали её за всё их время прохождения на съёмках, ни разу не цеплялись и полностью были заняты друг другом. Тогда, это было для неё настоящим счастьем.        Она осматривает фотография дальше, пока, взглядом не цепляется за один из них, который слишком сильно привлекает её внимание. Малая Лига.        Множество детей поставлены в длинный ряд, и у каждого из них на лице улыбка до ушей, такая детская и беззаботная, что смотря на это, Лукреция сама невольно расслабляется. Рико, обнимающий, почти одного роста с ним, Кевина, тоже там, стоит улыбаясь в камеру, показывая знак мир, пока Дэй своими зелёными глазами удивлённо глядит прямо в камеру. Они ещё дети, им едва ли по тринадцать-двенадцать лет.        Что-то теплеет в груди Лукреции при долгом взгляде на них, но она быстро оттогоняет это чувство. Тогда они были детьми, ещё светлыми и невинными. Но сейчас нет.        Оставив их наконец в покое, она разглядывает фотографию дальше, видя всё неизвестные лица детей, но и встречая парочку знакомых. Александр определённо присутствовал на этой фотографии. Он улыбается также, как и дети рядом с ним, и он всё так же огромен, как и всегда. Она слышала как-то, что Александр правда был в Малой Лиге, пока не уехал в другую страну, и вернувшись через несколько лет, не подал заявку снова. Конечно, его приняли моментально.        Отвлекшись от размышления про Александра, Лукреция замечает двух огненных макушек прямо в сторонке, под конец ряда, и одного их них она знает точно. Этого милого ребёнка с длинными рыжими волосами и со сладкой улыбкой на губах, у Лукреции язык не поворачивается назвать Эдгаром Бёрком, но именно им он и является. И что он делает в Малой Лиге, Лукреция не понимает, ведь никто и никогда ей рассказывал об этом, или по крайней мере, она не слышала. Малыш Эдгар прямо-таки и пылал харизмой и притягательностью, что Лукреция невольно засмотрелась на него. Второй мальчик, стоящий рядом с ним, такой харизмой не отличался.        Он и не улыбался. Наверное, один из немногих детей здесь, кто не улыбался. Он просто глядел на камеру своими голубыми-голубыми глазами, чуть удивлённо, пока улыбающийся от уха до уха Эдгар, обнимал его за плечи, прижав к себе. Рядом с Эдгаром, этот мальчишка был буквально малышом. Такой мелкий и кудрявый с пухлыми щеками, что у Лукреции появилось непроизвольное желание затискать его.        Она хмыкнула, наблюдая за фотографией.        Этого ребёнка она видела не впервые, ведь уверена, что замечала его в каких-то других фотографиях. Возможно, в те, которые ей показывал Рико ещё давным давно? У него тоже были эти альбомы, и он позволял ей рассматривать их, с радостью рассказывая о каждом человеке там. Так что да, она почему-то уверена, что видела. А ещё, этот миленький мальчик с нежными выражениями лица, отдалённо кого-то напоминал ей, настолько отдалённо, что она просто не могла ухватиться за обрывки своих воспоминаний, чтобы вспомнить. Но… просто было чувство, что она уже видела где-то этот щенячий взгляд и это вьющиеся волосы, что она уже встречалась с ним и, может быть даже общалась.        Но Лукреция была в беспонятии.        — Его зовут Натаниэль Веснински, — неожиданно, раздался за её спиной знакомый ей голос, и Лукреция чуть не выранила фотографию в руках. Она в негодаваний повернулась к Эдгару, который спокойно посмотрев на неё в ответ, встал рядом с ней не на близком расстоянии. — Он, — указал пальцем на кудрявого малыша. — Натаниэль, — словно пробуя на языке, медленно повторил Эдгар.        Тяжёлый вздох вышел из груди Лукреции.        — Что ты здесь делаешь? — возможно, вышло резче чем хотела она, но при взгляде на него, в голове Лукреции словно на пластинке начались прокручиваться вчерашние слова Брайана.        Эдгар примерительно поднял руки.        — Расслабься, Лу. Я не собираюсь тебя трогать. Я пришёл сюда, чтобы просто скоротать время.        — Да ну, — хмыкнула она.        Эдгар неопределённо пожал плечами.        — В любом случае, успокойся и прекрати смотреть на меня таким взглядом. Ты мне не интересна, — безразлично сказал он, тоже беря в руки какие-то альбомы и начиная их рассматривать, игнорируя её.        Лукреция плотно поджала губы. Вчерашений разговор, или скорей ссора с Брайаном, отрезвила её мозг. Она не смогла спокойно спать после них. «Он блевался в туалете и рыдал от бессилия», — сдавленным голосом Брайана звучало в её сознании, когда она наблюдала за ним. «Он говорил, что не может иначе, что его жестоко накажут», — она прикрыла глаза, пытаясь избавится от этого голоса в голове.        Хватит. Лукреция больше не хочет вспоминать эту мерзость.        Появление Эдгара подпортило её настроение, она не хотела находится рядом с ним, и всё же, это не испортило её интерес:        — Ты играл в Малой Лиге? — спросила она как можно будичным голосом, ставя фотографию обратно на стол.        Эдгар взял её почти моментально.        — Да, играл некоторое время, — ответил он задумчиво рассматривая детей. — Но, после ушёл оттуда, из-за некоторых причин. И конечно, спустя недолгое время снова вернулся в Гнездо, но уже как проданный, — проговорил Эдгар, натянуто усмехнувшись, словно через силу.        Лукреция осторожно взглянула сначала на его пустое лицо, а после на фотографию, тихо задавая вопрос:        — А кто этот мальчик на фотографии?        — Ты про него? — указал он пальцем на ребенка, стоящего рядом с ним. Лукреция кивнула. — Я же сказал, Натаниэль Веснински. Я с ним ещё с младенчества был знаком, он был моим лучшим другом, — тёплая улыбка расцвела на пустом лице. — Наши отцы… коллеги, и мы часто виделись, после чего подружились. Он играл в позиции защитника. Такой мелкий, но жуть какой быстрый и проворный.        Лукреция с тихим любопытством наблюдала за таким… спокойным Эдгаром, который с теплотой во взгляде и в голосе, говорил о своём друге детства, что ей стало в некотором степени неловко.        Она впервые видела его таким.        — А где он сейчас? Играет в другой команде?        И как только вопрос слетел с губ Лукреции, вся теплота а лице Эдгара исчезло и его взгляд потежелел и он весь помрачнел.        — Я не знаю, — тихо ответил Эдгар, сжимая фотографию в руках. — В один день, он просто исчез.        — Что? — не поняла Лукреция.        — Он исчез, вот и всё. Словно его никогда и не было. Я… — Эдгар запнулся, впившись нечитаемым взглядом на фотографию. А после поставил обратно на стол. — Не знаю. Просто не знаю.        Эдгар выглядел рассеянным, грустным и опустошенным. Лукреция чётко осознавала те чувства, которые она испытывает к нему, но, хоть и немного, была готова признать то, что возможно, Бёрк имел привычку болезненно привязываться к людям. Что Эдгар тоже имел такие человеческие чувства.        — Он хорошо играл, да? — спросила Лукреция спустя минуту неловкой тишины.        — Да, — кивнул Эдгар. — Кевин всегда бубнил, что Натаниэлю нужно много работать, чтобы стать достойным игроком, Рико было просто плевать, его никто не волновал кроме Дэя, а я… для меня он всегда был лучшим.        Вот как.        Лицо мальчика всё ещё казалось таким знакомым, но и не незнакомым одновременно. Находиться здесь рядом с Бёрком и стоять, разговаривая с ним, казалось сюрреалистичным сном. Противоречивые чувства боролись в ней, Эдгар выглядел таким одиноким, что ей было одновременно и жаль его, и одновременно ненавистно смотреть на него. «Он заслужил это», — крутилось в мыслях, но что-то глубоко сидящее в ней отчаянно качало головой и молчало.        Лукреция не понимала себя, ей было противно от всего. Хотелось содрать с себя кожу, заткнуть уши и забыться, но она продолжала стоять, взглядом буравя фотографии разложенные перед столом, пока Эдгар с какой-то невозможной мягкостью продолжал рассматривать Натаниэля, и это, мозг Лукреции отчаянно не хотел принимать.        — В детстве, когда нам было по шесть-пять, Натаниэль приходил к нам в поместье вместе со своим отцом, — неожиданно, начал Эдгар, и Лукреция вздрогнула, а Бёрк сделал вид, словно ничего не заметил. Хотя, возможно и вправду ничего не заметил. — Его отец был… довольно жёстким человеком. Всегда следил за поведением Натаниэля и за малейший проступок очень сильно ругал его, — он на секунду сжал нижнюю губу, а после выдал: — Иногда мог ударить. Ниэль боялся его до жути, да, и я тоже слегка побаивался. Когда предлагал поиграть, всегда отказывался, сидел на одном диване и не двигался с места, а мой брат Энтони смеялся с него и всё продолжал издеваться, называя трусливым мальчиком-зайчиком. До сих пор ненавижу его за это. Но, тогда он правда был похож на зайчика, — на его губах заиграла задорная улыбка, и тон его голоса был таким довольным. Лукреция изумленно молчала. — Мне было так жаль смотреть на него. Всегда в поникшем, грустном виде. Мне хотелось его рассмешить, повеселить, сделать счастливее. Чтобы он улыбался и не смотрел на нас таким загнанным взглядом раненого зайчонка, — Эдгар повёл плечом, разминая, и его губы ещё сильнее растянулись в улыбке, и то, что Лукреция сейчас видела перед собой, никаким образом не вязалось у неё с образом того Бёрка, которого она знает многие годы. Впрочем, в последнее время, он часто её удивляет: — Я творил полную хрень, говорил всякую чушь, клоуном прикидывался перед ним, и перед собственным братом крупно так позорился. А этот гад только и любил глумиться, издеваясь. Но, — он поднял голову, мечтательно посмотрев на вверх, а после неожиданно повернул голову в её сторону, и от взгляда, которым одарил её Эдгар, Лукреции стало трудно дышать: — Натаниэль улыбался. И это было единственным, что меня волновало.        В горле пересохло.        Открой сейчас Лукреция рот, её голос бы просто не прозвучал, потому что она так долго молчала, что казалось, разучилась говорить. И снова стало так мерзко и противно, что она просто не могла объяснить, из-за чего вообще взялись все эти чувства. Почему, она просто не может развернуться и уйти, показав свою неприязнь, которую на самом деле испытывала? Почему стоит тут, словно прикованная к полу, даже не смея пошевелиться?        Это было безумием. Её медленным горением.        Уж лучше бы никто из них не открывал рот и не говорил с ней. Когда, они игнорировали её и относились с такой же неприязнью, как и она, было намного легче. А сейчас… сейчас Лукреция просто не знает.        Наконец, Лукреция смогла вернуть дар речи, и тому, как отчужденно-холодно прозвучал её голос, она была сама удивлена:        — Зачем ты мне всё это рассказываешь?        Эдгар посмотрел на неё, и грустно улыбнулся, от чего что-то внутри Лукреции дрогнуло:        — А кому же ещё? — тихо ответил он. — Ты единственная, кто сейчас меня слушает. Даже несмотря… — он запнулся, и машинально облизнул губы. — На всё.        Лукреция молчала. Молчала наверное целую минуту. А после, усмехнувшись, сказала:        — Я рада, что ты сейчас страдаешь.        На этот раз, боль в глазах Эдгара её не тронула, и она спокойно развернувшись ушла из Зала.

***

       Наблюдать за первокурсниками было довольно таки интересным занятием, хоть и утомительным.        Сегодняшняя тренировка прошла как и обычно, и Лукреция уже успела привыкнуть в отреченности Эдгара, и нелюдимости и молчаливости Брайана, и тому, что они почти не контактируют друг с другом, хотя раньше буквально не отлипали, словно две приклеенные друг к другу подружки. Хоть Брайан и раньше был немногословным, но сейчас стал ещё более унылым и безрадостным, смотря на людей таким взглядом, словно те убили его родных.        От молчаливого и угрюмого Морриса получается дикая смесь.        Если не обращать внимание на этих двоих и исключить из общей картины, то всё и правда было как обычно. Рико, очевидно слишком занятый чем-то на данный момент, и внимания не обращал на других, просто тренируясь, отрабатывая приёмы и связки с Якобом и Лукрецией, даже не делая замечаний на очевидные ошибки игроков. Он лишь раз сказал Уильямсу быть внимательнее, а в остальном, держался от всех в стороне и был просто… Рико. Обычным Рико, которого ничего не злит и не раздражает, и который более чем доволен и не ищет никакого развлечения.        Но даже такой Рико вызывал в ней страх, особенно тогда, когда он подошёл к ней во время тренировки и обнял за плечи, хваля её перед Йоханом, даже скупо улыбнувшись. Это её шокировало, ведь это такое редкое явление. Если Лукреция правда делает успехи, то Рико хвалит её, обычно простым «молодец», или более длинным «отлично поработала сегодня». На этот раз он сказал целое предложение: «Эй, Йохан, тебе не кажется, что Лу научилась контролировать свой темп и броски во время игры? Её мячи просто идеально попадают в мою клюшку».        Руки у него были как обычно холодными, хватка крепкой, что синяки обязательно останутся на плече, но, почему-то на этот раз с нежным касанием к спине. Просто невесемо, самими кончиками пальцев, но такое ощутимое, что Лукреция не могла не вздрогнуть. И его прикосновения ощущается до сих пор. Как пальцы, словно пёрышко, незаметно и нежно проходят по её позвоночнику, а тяжёлое дыхание после бега опаляет её уши, тут же быстро исчезая. Он ушёл так же быстро, как и пришёл, не оборачиваясь и больше не смотря на неё.        Лукреция радовалась этому, потому что вскоре Рико покинул корт.        — Мартин, ты чего как девчонка маешься тут, не можешь отобрать у меня один мяч?! — гневно закричал Якоб, срывая с головы шлем и угрожающе надвигаясь на первокурсника, который весь сжался от страха, что даже через щели шлема были видны его выпученные в ужасе глаза. — Как с такой защитой, мы собираемся выиграть матч, а?! Да Сильва, который в собственных ногах путается, будет получше тебя!        — Эй! — возмутился третьекурсник, который до этого весело общался Винсентом, посмотрев на Якоба обиженным взглядом. — Не сравнивай меня с сопляком. И не путаюсь я в ногах.        Якоб просто отмахнулся, кажется, сказав что-то по типу: «Да ты сам сопляк».        — Успокойся, Якоб, ради Бога, — прикрыл глаза Жан, уставший от ора Новака, который не затыкался с момента, как начал тренировать защиту первокурсников. — У меня голова болит от твоих криков.        — Нет, а ты сам попробуй их потренировать, нервы откажут, — указав на первокурсников, ответил Якоб, обвиняюще смотря на Жана, который снова тяжело вздохнул и обратно откинул голову на колени Лукреции.        Райан, стоящий на воротах, утомительно вздохнул, опустившись на корточки, а Ричер, успевший снять свой шлем, обеспокоено переводил взгляд с Мартина, на Якоба, кажется, пытаясь вымолвить хоть слово, но боясь, что сделает только хуже. Наблюдать за ними правда весело, и, в какой-то степени, обидно. Они имели право на такую ошибку, имели право не уметь что-то делать, в то время, как Лукреции приходилось через пот и кровь заниматься, чтобы играть идеально и не получать наказание от Хозяина или Рико.        Хотя, было даже интересно, когда эти первокурсники начнут получать наказание от Рико. Или уже?        — Якоб — гроза всех первокурсников! — громко засмеялся Александр, поднимаясь со скамейки и беря свою экипировку. Практически все подхватили этот смех, но, наткнувшись на тёмный взгляд Новака, замолкли. — Иди, отдыхай ковбой, — подойдя, он хлопнул Якоба по груди, надевая шлем на голову. Новак озадаченно нахмурился, наблюдая за действиями Александра, но согласно отступил. — Я потренирую наших первокурсников. Иначе, боюсь, Мартин сейчас откинется от страха.        Лукреция невольно улыбнулась.        — Пусть научится стоять на воротах и не дрожать словно щенок, — пробурчал Якоб, разворачиваясь, и идя в их сторону. — Йохану будешь отчитываться сам.        — Есть, кэп!        Якоб плюхнулся рядом с ними, тут же беря в руки бутылку воды и делая большой глоток, что капелька стекла по его подбородку.        — Смотри, не захлебнись, — хмыкнула Лукреция, на что Якоб красноречиво ответил ей хмурым взглядом.        Почему-то, он был раздражительнее некуда.        После отроботки защиты первокурсников, Вороны ещё немного поиграли в связке друг с другом, и на этом их вечерняя тренировка окончилась. Наверное, потому что и Рико и Хозяин были заняты своими собственными делами, и Йохан также ушёл, оставив всё на Якоба, на этот раз их тренировка прошла более свободно и даже, можно сказать, легко. Чем бы там они не занимались, это как раз было на руку Лукреции, потому что она откровенно говоря чувствовала себя так, словно на ней потоптались сорок титанов.        Жасмин и Анна, стоит признать, кажется пришли в себя и в отличие от парней, более-менее привыкли к жизни в Гнезде, потому что делали успехи. Их игра была не так хороша, как должна быть у Воронов, но они делали огромные шаги к этому. Всё же, Хозяин никогда не ошибается с выбором игроков в команду, и если сравнивать игру их первокурсниц с игроками из других команд, они определённо одержали бы победу.        Лукреция проторчала слишком долгое время в душе, тщательно отмывая своё тело от грязи, пота и крови от мелких, открывшихся ран, и просто стоя под горячим напором воды, думая обо всём, что произошло с ней в последние дни. Хотя думать не хотелось, хотелось просто умереть.        Она потеряла тот самый момент, когда мысли об Брайане и Эдгаре слишком сильно заполнили её голову. Якоб сказал, что она дура и не должна беспокоиться об этом, но, как чёрт возьми игнорировать то, что ты видишь собственными глазами? Дерьмо что творится между ними, так или иначе, явно связано с ней. И нет, у неё не получается на это забить и просто не обращать внимания. Лукреция говорила, что она слишком чувствительное дерьмо? Так вот, она правда дерьмо.        Надев обычные черные шорты и огромную кофту поверх них, она, собрав волосы полотенцем, вышла из раздевалки, чувствуя, как голые ноги обдувает холодом. Всё же, стоило взять с собой штаны, потому что в Гнезде всегда холодно и не стоит ходить в таких шортах, особенно осенью, когда приближается зима и холод лишь усиливается.        Конечности приятно ныли, тело было свежим, а в голове было умиротворение, потому что все голоса наконец заткнулись, оставив её в покое. Наверное её и правда хватит на сегодня. Как и предполагала Лукреция, в коридоре никакого не наблюдалось, ведь она провела в душе по меньшей мере два часа. Все давно уже лежали в своих кроватках или ели поздний ужин в столовой. Сейчас же, у Лукреции в планах просто уснуть, потому что есть не хотелось от слова совсем.        Неожиданно, когда Лукреция уже хотела развернуться и уйти по коридору, как услышала чей-то приглушённый стон. Это было настолько тихо, но она всё равно услышала. И если, до этого Лукреция думала, что ей холодно, то нет.        Теперь её бросило в настоящий мороз, который сковывал всё её тело.        Она стояла там, в коридоре, уставившись на стену перед собой, пока стон не повторился вновь. Это не было стоном удовольствия. Это было стоном боли, то, что она знает и может определить лучше всего. Медленно развернувшись, Лукреция всё в том же тихом шоке уставилась вдаль коридора, ведь уже поняла, откуда исходит звук. Здесь, он мог исходит только оттуда.        Дверь мужской раздекалки слегка приоткрыта, и оттуда, на тёмный коридор падает небольшая дорожка света. Сомнений никаких нет.        Там кого-то насилуют.        И самое глупое, что делает Лукреция, это тихим шагами идет туда, пытаясь максимально не издавать никакого звука. А стоны продолжаются, и по мере приближения, лишь усиливаются.        — Пожалуйста! — голос, который не может определить Лукреция, умоляет прекратить и всхлипы, которые он издаёт, заставляют сердце Лукреции сжаться под натиском боли и страха. — Прошу…        — Умолкни, — грубо и жёстко. А после звук шлепка, и ещё один громкий стон боли.        Лукреция сглатывает. Голова идёт кругом, а мысли бросают её в ту тучу жутких воспоминаний, и теперь, вместе мужского голоса, она слышит свой собственный. Ладошки вспотели от переживания, а она слишком крепкого сжатия явно останутся следы ногтей.        Ей так страшно, так плохо и так невыносимо. Но, она должна просто посмотреть и проверить. Узнать, кто это, и… уйти.        Лукреция останавливается перед дверью, заглядывая через небольшое приоткрытую дверь, а её тело дрожит.        И она замирает, когда видит.        Потому что там, крупное тело Феза Грэхема зажав под собой, насилует Эдварда Уильямса, с тяжестью вбиваясь в его тело.