Попаданец в шехзаде Мехмеда

POV Автор «Четыре дня спустя» Мехмед сидел в своих покоях, погрузившись в тишину и страницы древнего фолианта. Комната была окутана мягким золотистым светом свечей, чьи огоньки мерцали, отбрасывая на стены подвижные тени. За открытым окном струился прохладный ночной воздух, принося с собой запах апельсиновых деревьев из садов, и где-то вдалеке звучала неразборчивая молитва муэдзина. Он читал сочинения персидского мудреца — человека непростой судьбы. Когда-то мальчиком он был украден с матерью по приказу шаха и брошен в жестокий мир чужого дворца. Но прошли годы — и тот, кто начинал как слуга, стал ученым, государственным советником и тайным шпионом султана Селима Хана. В его словах, наполненных болью, прозорливостью и мудростью, Мехмед находил отражение собственных мыслей. «Друг — это тот, кто молчит, когда ты кричишь. Кто уходит, чтобы ты стал сильнее. Кто знает, что преданность — не клятва, а выбор сердца». Слова жгли. Казались до странного личными. Он потерял счёт времени — будто растворился в каждой строчке. Раздался стук. Глухой, осторожный, будто и сам не хотел нарушать тишину. — Войди, — тихо произнёс он, не отрываясь от книги. Орхан-ага появился почти бесшумно — как и подобает тому, кто служит в покоях наследника. Его фигура слилась с полумраком комнаты. Лишь отражение света в его серьге напомнило, что он — здесь. — Что-то случилось? Я тебя не звал, — голос Мехмеда был спокоен, почти отстранён. — Ам… шехзаде, простите, — начал евнух, опустив голову. — Как вы приказывали ранее… я привёл Джихан хатун. Приказать вернуть её обратно? — Что? — Мехмед поднял голову. Взгляд его скользнул по комнате — свечи почти догорели. За окном — плотная тьма. Он увидел своё отражение в окне, и только тогда осознал: ночь уже давно вступила в свои права. — Уже так поздно?.. — Я, с вашего позволения, отдам распоряжение, чтобы хатун вернулась к себе, — почтительно произнёс Орхан, готовясь удалиться. — Нет, не стоит. Пусть войдёт. — Мехмед закрыл книгу и встал. Движения были неторопливыми, лениво-грациозными. — Как там Клара? - евнух на миг замялся. — Хатун в своих покоях. Когда мы начали готовить место для Джихан хатун, она узнала, что этой ночью… — он на мгновение опустил глаза — Вы проведёте её с другой. И, признаюсь, была сильно расстроена. - Мехмед отвернулся, подошёл к окну, провёл пальцами по холодному стеклу. — Думаешь, я совершаю ошибку? — тихо спросил он. — Клара… добрая, чистая и я чувствую, что… начинаю влюбляться. Слишком быстро, слишком сильно. Орхан заговорил после небольшой паузы. Его голос был ровным, спокойным, но за ним слышался опыт многих лет, пережитых в стенах дворца: — Шехзаде, простите за откровенность. Но я видел слишком много историй — трагических, искренних, лживых. Здесь, в этом дворце, в этом гареме — ни одна женщина не может быть единственной. Их учат с юности. Они знают, к чему готовятся. Это правила. Это не жестокость — это порядок. - Мехмед смотрел куда-то в ночь, как будто надеялся разглядеть в ней ответ. — Но если… — продолжил Орхан, — Когда-нибудь вы выберете среди всех ту, одну-единственную… ту, кого сердце признает. Та, что родит Вам наследника, даст Вам опору… Вы сможете выделить её, дать ей титул Хасеки. Это уже будет не игра. Это будет выбор сердца. — И всё же, — проговорил Мехмед почти шепотом, — Ты думаешь, Клара не надеется? — Конечно, надеется. Все надеются. Но она уже провела с вами четыре ночи подряд. А это, шехзаде, — редкость. Это многое значит. Мехмед долго молчал, потом кивнул. Евнух с лёгкой улыбкой поклонился и вышел. Спустя мгновение в комнате появился новый аромат — лёгкий, свежий, чуть пряный - Джихан. Она вошла тихо, но уверенно, как будто не первый раз. Девушке было всего шестнадцать, но в её глазах уже была взрослая, опасная искра. Её лёгкое синее платье, больше похожее на полупрозрачную накидку, мягко колыхалось при каждом её шаге. Волосы — густые, чернильно-чёрные, свободно лежали на плечах, спускаясь до пояса. В свете свечей её кожа казалась светлой и бархатистой, как лепесток жасмина. — Шехзаде, — тихо произнесла она, опустившись в поклон. Но взгляд её остался прямым, открытым. Никакой покорности. В её взгляде была гордость. И вызов. — С вашего разрешения, — добавила она чуть громче. Её пальцы без спешки развязали тонкий шнурок на шее. Платье скользнуло по телу, соскользнуло на пол, как вода по мрамору, обнажив стройную фигуру — юную, изящную, хрупкую и в то же время полную скрытой силы. Мехмед провёл взглядом по её телу, задержавшись на изгибах талии, на легком румянце на скулах. — Вау… — выдохнул он, почти неосознанно. Джихан была совсем не такой, как Клара. В ней не было скромности. Не было робости. В ней была огненная, уверенная в себе дерзость. Она подошла к нему, плавно, как кошка, и, склонив голову, замерла — ожидая. Он протянул руку, коснулся её шеи, провёл ладонью вниз, чувствуя, как под кожей замирает дыхание. — Ты не боишься меня? — спросил он, улыбаясь краешком губ. — Ни капли, — ответила она, поднимая на него взгляд. В её глазах плясали огоньки — не страха, а власти. *** Утреннее солнце мягко проникало сквозь тонкие узорчатые занавеси, расплескивая по мраморному полу золотистые отблески. Клара уже давно была на ногах — тщательно уложенные волосы, лёгкий аромат розового масла на запястьях, лёгкое, невесомое платье пастельного цвета. Она была уверена, что сегодня всё будет, как и в предыдущие дни: ага постучит в покои, склонившись в пояс, пригласит её на завтрак к шехзаде. Но время шло. Никто не приходил. Ни евнух, ни калфа. Ни звука. Сначала она просто тревожилась. Потом — терялась в догадках. А спустя еще немного времени, не выдержав, вышла сама. Волнуясь, но сохраняя достоинство, направилась к покоям Мехмеда. Остановившись у массивных дверей, она чуть пригладила платье и сдержанно, но твёрдо произнесла: — Сообщите шехзаде, что я пришла. - евнух, стоявший у входа, слегка приподнял голову, с уважением, но без сочувствия: — Шехзаде не один. - Клара замерла. — Вы… всё же передайте. Он захочет меня ви… — она не успела договорить. Из-за двери донёсся звонкий женский смех. Узнаваемый - смех Джихан. А следом — смех Мехмеда. Тот самый, который она слышала в свои счастливые вечера. Что-то внутри оборвалось. Дыхание сбилось, стало трудно стоять. В горле встал ком, глаза наполнились влагой, которую невозможно было сдержать. Не проронив больше ни слова, она отошла от двери, села у окна, и слёзы сами потекли по щекам. Руки дрожали. Она не рыдала вслух — просто тихо плакала, закрыв лицо ладонями. Евнухи переглянулись. Один из них сделал шаг вперёд, но другой жестом остановил его. Они не знали, что сказать. Да и могли ли что-то сказать? А в это время, за дверью, Мехмед и Джихан неспешно завтракали. Комната наполнялась мягким светом утреннего солнца, ароматом инжира, дыни и винограда. На низком подносе стояли серебряные блюда, еда была приготовлена с утончённым вкусом — но Мехмеда больше привлекала не пища, а собеседница. Джихан сидела ближе, чем позволяли правила. На ней было лёгкое шёлковое платье тёмного цвета, которое подчёркивало каждый изгиб. Она говорила спокойно, почти мурлыкала, будто пела. Но мысли её были куда мрачнее слов. Она смотрела на шехзаде, будто любовалась, но внутри представляла, как именно её госпожа, Махидевран-султан, прикажет убить его. Возможно, даст маленький пузырёк с ядом — незаметным, растворимым в вине или шербете. А может, прикажет задушить его ночью, когда он будет спать. Или... просто вложит в её руку кинжал и скажет: «Ты должна». Джихан знала: она обязана исполнить любой приказ. Иначе давно уже была бы рабыней у какого-нибудь паши — в лучшем случае. Всё, что у неё есть, — дано Махидевран. И забрано может быть так же легко. — Шехзаде, — произнесла она, медленно протягивая ему кисть винограда, — в чём бы вы хотели меня увидеть этой ночью? Соблазнительно, почти игриво, она вложила ягоду прямо ему в рот. Мехмед усмехнулся, откинувшись на подушки. — Сегодня ты будешь отдыхать в покоях фавориток. - Джихан тут же надула губы, склоняя голову набок, будто обиженный ребёнок: — Вы не хотите меня видеть? Уже надоела вам?.. — Хах, не это, — рассмеялся он. — Просто завтра мы с отцом отправляемся в Манису, к Мустафе. У него сын родился, надо навестить. Сколько пробудем — неизвестно. Надо выспаться перед дорогой. — Уезжаете?.. — она притихла. — А как же я? Что мне делать здесь без вас? — Я же не навсегда. И не на войну, — мягко ответил он. — Как только сам смогу отправиться в свой санджак — возьму тебя с собой. Тогда увидимся чаще. — Дай Аллах, шехзаде, — с благоговением проговорила Джихан. Она придвинулась ближе, коснулась его плеча, провела пальцами по щеке и поцеловала в губы. — Ведь отныне… моё тело и душа принадлежат только вам. Мехмед смотрел на неё, и в какой-то момент запутался. В её глазах была страсть, преданность, желание. Необузданная, дерзкая сила, которая тянула его. Рядом с ней Клара казалась бледной — тусклой, слишком послушной, слишком хрупкой. Она боялась говорить. А Джихан — нет. Но он всё же знал: в сердце должно хватить места на обеих. По крайней мере… пока. *** Клара сидела в комнате фавориток, прижав руки к животу — он болел от постоянного напряжения и сдавленного плача. Она не вставала уже несколько часов: слёзы иссушили губы, еда осталась нетронутой. В комнате пахло пудрой и горечью жасмина; мягкие диваны и ковры казались чужими и холодными. Дверь приоткрылась, и в проём вошла Фахрие калфа, высокая и чинная, в платье тёмного бархата. Клара резко поднялась, инстинктивно распрямилась и сделала поклон — стараясь не выдать, что ещё дрожит. — Будешь здесь теперь жить, — коротко сказала Фахрие, отступая в сторону, чтобы прошла новая фаворитка шехзаде. Голос был ровный, без теплоты. Вид у неё был такой, будто она объявляет порядок, а не утешает разбитую душу. Клара с усилием стерла последние следы слёз и выпрямила плечи. В глазах выступила стыдливая гордость. — Почему сюда? — спросила она, голос едва слышен. — Разве других комнат нет? — Есть, — ответила Фахрие, не глядя долго. — Но у тебя спросить забыла. Вы будете жить вдвоём. Никаких ссор, без драк и скандалов — иначе накажу. Она отошла; вслед за ней в комнату внесли два тяжёлых сундука, украшенных латунью — точно такие же, какие уже привезли Кларе раньше. Серебро, шелка, и всё это — как напоминание: вчерашняя привилегия может стать сегодняшней обязанностью. Как только дверь закрылась, Джихан вошла с лёгкой ухмылкой, и воздух между девушками напряжённо затрещал, как тетива. Она двигалась вперёд с хищной грацией, глаза блестели уверенно, как у охотницы. — Ты не рада мне? — её голос был ядовит и одновременно притягателен. Клара сжала кулаки, но попыталась отвечать гордо: — Разве можно?.. Ты змея, что приползла к шехзаде. — Да, змея, — фыркнула Джихан, приближаясь вплотную. — И я — ядовитая. Советую быть осторожной и… забыть о шехзаде, Мехмеде. Отныне у него есть я. Ты — в прошлом. – девушка оценивающе посмотрела на Клару, после чего фыркнула. - Но не унывай: придёт время — и тебя выдадут замуж. — она сморщила нос, насмешливо добавив: — Ах, когда я вчера шла к моему… — слово «моему» она произнесла с намеренным акцентом, и в глазах её мелькнул тонкий вызов. — «Шехзаде сказал, что не примет меня», — кривляя продолжила Джихан, почти шёпотом, но с издевкой. — «Что там хоть сто красных платков — в его покоях и постели только ты будешь». Как видишь, твоё место я заняла и тут, и там. - Клара рванулась вперёд, голос дрогнул: — Замолчи! — она махнула рукой, пытаясь оттолкнуть соперницу. Джихан поймала её ладонь в воздухе, сжала резко, но не жёстко, затем отпустила. На коже остался красный след от пальцев. Клара ощутила жжение — и ещё большее унижение. — Ты слаба для этого места, — прошипела Джихан. — Не смей приближаться ко мне. Наступлю — и не замечу. - Клара, приободрившись, тихо произнесла: — Какая же ты... — слово застряло у неё во рту. — Какая? — Джихан склонила голову, глаза искрились. Между ними висело напряжение, как натянутая струна. — Мерзкая, — выдохнула Клара, и это было всё, что у неё получилось. Ухмылка Джихан лишь слегка смягчилась — и та повернулась, грациозно выйдя из комнаты, словно оставляя за собой шлейф победы. Почему Джихан не ответила на последнее оскорбление? Да потому, что в её сознании уже мелькнуло иное — память о прошлом, о том, кем она была когда-то, и кем стала сейчас. *** «Шесть лет назад. Город Бреслау, Польша.» В особняке графа Янковского, что стоял на окраине, царила иллюзия простой семейной идиллии. Глава семьи, Филип Янковский, со отражением тёплого света в глазах мастерил маленький деревянный кораблик вместе со старшим сыном — Яношом, тринадцати лет, и младшим — Александром, девяти. Жена Анна сидела рядом с дочерью Марией, учила её вышивке — тонкие нитки по белой ткани, забытые песни и мир мечтаний. Но этот мир рухнул в одно мгновение. В комнату ворвался слуга, весь взвинченный и испуганный: — Турки пришли! Они в Бреслау! — его слова отозвались в доме, как глухие удары молота. Люди переглянулись. Планы, тайники и укромные комнаты — всё всколыхнулось. Граф, не растерявшись, повёл семью к стене, за которой скрывался тайный проход. Он знал этот дом до каждой балки; в строении была спрятана небольшая комната, ведущая в тоннель, который выводил в густой лес. — Быстро, — скомандовал он, собирая детей и жену. Алекса, держась за свой деревянный кораблик, побежал следом. Филип, с суровым, но спокойным лицом, открыл тайный люк — маневр, известный только ему и жене. Вручив факелы старшему сыну и жене, он целовал анну на прощанье, не скрывая тревоги: — Забирайте детей и бегите. Я приду... позже. — Папа, а ты? — дрожал голос Марии. — Я приду, — ответил он тихо. — Я приду.  - в коридорах уже слышались крики и топот. Янош закричал, но крики быстро заглушили шаги чужих сапог. Семья рванулась по сырому каменному проходу, стены которого давили холодом. Время таяло; они бежали, опираясь лишь на слабое пламя факелов. Но у судьбы был другой план. Внезапно Анна схватилась за грудь, её рука сжалась; Мария обернулась и увидела, как у матери поблёк взгляд, из губ начала струиться кровь. Анна упала на колени, потом на пол, глаза остекленели. Из её спины торчали стрелы — одна вошла глубоко, словно поражая сердце. — Бежим! — выпалил Янош, и дети рванули к выходу, но трагедия уже вошла в их жизни. Последний крик, прощальное имя — и картина распалась на крик, плач и проклятья в адрес захватчиков. Это был последний миг, когда брат и сестра видели мать живой. Вскоре Мария с братьями оказалась пленницей. Её доставили в Стамбул, где вдоль стен и в залах, наполненных чужой речью и запахом специй, её выставили на взгляд сразу многих. Там, где сердца людей могли быть куплены за мешочки с монетами, маленькая девочка стояла среди десятка таких же несчастных — разной национальности, возраста и роста, но одинаково сломленных. Они шли вдоль рядов, женщины выбирали, щупали, присматривались; кто-то улыбался, кто-то хмурился. Когда служанка остановилась перед Марией и чуть улыбнулась, она произнесла коротко: — Её возьму. – мужчина, приглядывавший за торговлей, подошёл и принял мешочки с золотом, как будто не замечая судьбы, которую переводил из рук в руки. — Зачем Махидевран-султан понадобились все эти девушки? — спросил он шепотом. — Это не твоё дело, — отрезала служанка. — У каждой уже есть своё назначение. И действительно: для каждой из девочек и женщин, подобранных судьбой в этом чужом городе, готовилось своё, строго поставленное задание — роль, которую им придётся играть в хоре дворцовой жизни. Кто-то станет любимой, кто-то — инструментом, кто-то — тенью. А те, кто выживет, вынесут с собой только одно: память о прошлом, и умение прятать своё сердце за маской послушания. POV Мехмед Я направился в покои Валиде и Джихангира, намереваясь проведать их перед отъездом. Но оказалось, что мать с утра отправилась к повелителю. Причину я мог только догадываться — и это уже не радовало. — Что?! — резко вскрикнул я, когда Орхан-ага сообщил мне, что произошло ночью. Я не мог поверить в услышанное. — Что сделала моя Валиде?! — Этой ночью госпожа подвесила Фирузе-хатун в музыкальном классе и едва не задушила её, — спокойно доложил ага, будто рассказывал о мелкой шалости. От ярости я сжал кулак и метнул пустой стакан о пол. Он разбился, словно отражая моё собственное раздражение. — Почему?! — шагнув вперёд, я оказался лицом к лицу с евнухом. — Почему ты не помешал этому?! — Судя по всему, госпожа не собиралась убивать её, а лишь хотела преподать урок, — ответил он, стараясь сохранить достоинство. — Да? Ты так думаешь?! — голос мой стал низким, опасным. — А если бы всё пошло не по плану? Что, если бы она умерла? Кто понес бы ответственность? Всё снова свалили бы на Валиде! Отравили — Хюррем. Умерла — Хюррем. Пропала — и опять Хюррем! - я прошёлся по комнате, отбрасывая гневные мысли, словно пепел. — Я не раз говорил, что никаких действий с Фирузе не должно быть. Я сам разберусь. Сам! - в этот момент я заметил на столе лист бумаги — старый рисунок, который вернул мне Орхан. Я взял его, скомкал в ладони. — Тем более, — продолжил я уже спокойнее, — эта женщина из рода Сефевидов. А изменников у нас не щадят. Но не так. Не так. Мне хотелось выпить, забыться, сжечь всю эту головную боль в горле хорошей водки… Но чёрт возьми, это же Турция. Сухой закон, благочестие и постоянное наблюдение. — Следи за ней. Особенно, когда мы уедем в Манису. И упаси Аллах, если я вернусь, а Фирузе будет мертва. Я устрою казнь — и начну с тебя. — Слушаюсь, шехзаде, — Орхан склонил голову, и я вышел, оставив его среди осколков и напряжённой тишины. *** В покоях матери всё было тихо. Джихангир лежал на кровати, прижавшись к подушке, рядом с ним сидела Михримах, ласково гладя его по голове. — Михримах, что случилось? — подошёл я к ним и сел на край постели. — Хотела взять Джихангира в сад, — тихо ответила сестра. — Но он даже не ел сегодня. - я наклонился к брату, коснулся его кудрявой головы. — Что с тобой, храбрый лев? Ты же должен есть, если хочешь вырасти большим и сильным. — Я хочу, чтобы меня покормила Фирузе. А мама не пускает её, — пробурчал Джихангир, обиженно надув губы и уткнувшись в подушку. Он выглядел таким упрямым и трогательным, что сердце мое сжалось. — Джихангир… — начала Михримах. — Давай я тебя покормлю или Мехмед. — Нет! Я хочу Фирузе! — упрямо тянул он. — Только она. - я вздохнул. Вот тебе и привязанность. Кто бы мог подумать, что мой младший брат так к ней привяжется. — А что говорит Валиде? — спросил я. — Отправилась к повелителю, чтобы он позвал Яхью Эфенди. Оставила меня с ним. - понятно, Валиде не собирается отступать, но я знал, что нужно делать. — Здесь можно поступить только так, — сказал я, вставая. — Джихангир, пойдём со мной. — Куда? — он приподнялся, глаза блеснули. — В мои покои. — я повернулся к слугам. — Позовите Фирузе. Пусть придёт в мои покои и принесёт туда завтрак для Джихангира. — Валиде будет против, — сказала Михримах, приподнимаясь. — Есть у тебя лучший вариант? — спросил я. Она промолчала. Ответ был очевиден. — Я так и думал, — сказал я. — Скажи Валиде, что вы гуляли, он поел, и всё в порядке. Я в это время буду у отца. Сегодня заседание дивана. — Хорошо, — наконец ответила сестра. Я посмотрел на Джихангира — он впервые за весь день улыбнулся мне. И я понял: делаю всё правильно. Хотя… что-то внутри меня подсказывало: пришло время пересмотреть свои планы. Если Фирузе смогла так быстро втереться в доверие и к моему брату, кто знает, куда она метит дальше? Но с учётом того, что моя мать уже в курсе её существования, вопрос отправки Фирузе в путешествие на тот свет — лишь вопрос времени. POV Автор. День шел своей неспешной чередой. Слуги Хюррем, Сулеймана, Мехмеда и Михримах хлопотали с раннего утра — собирали вещи своих господ к предстоящему отъезду, проверяли каждую мелочь, стараясь ничего не упустить. В коридорах дворца царила деловая суета. Но гарем... ох уж этот гарем. — Языки без костей! — с порога крикнула Нигяр, врываясь в общую комнату, где наложницы и служанки уже готовились ко сну. — Быстро — спать! Комнаты обитательниц гарема были поделены на группы. Прежде всего — на служанок (синие накидки) и наложниц (красные). Наложницы, в свою очередь, делились на две категории: одни принадлежали к гарему юного шехзаде — их было пока не более десяти, другие — ко двору самого падишаха, и их число приближалось к трём сотням. Но сегодня вечером все различия стирались. В темноте общей спальни звучали шёпоты, сплетни и догадки — кого из девушек сегодня позовут в покои наследника. Те, кто уже давно входил в покои султана, давно потеряли надежду. У него была законная жена и любимая наложница, почти не покидающая его хальвета. Всё внимание теперь было приковано к шехзаде Мехмеду. Но ни одна из них даже не догадывалась, насколько далеко от истины были их догадки. В покоях фавориток Клара стояла перед небольшим зеркалом, висящим на стене. Она тщательно поправляла волосы и украшения на шее — готовилась к ночи, словно к бою. Сегодня она была уверена — её позовут. — Ха, — тихо усмехнулась Джихан, войдя в комнату. Она поставила кувшин с водой на столик между кроватями и села на свою постель. Взяла со стола экзотическую ягоду, стала лениво крутить её в пальцах. — Куда-то собралась? — Не твоё дело, — резко отрезала Клара. — Жаль тебя. Опять нарядная, опять одна будешь спать. Шехзаде тебя не позовёт. — Не неси чушь, — Клара повернулась к ней с неожиданным спокойствием и почти милой улыбкой. — Лучше ешь, раз уж молчать не умеешь. Так от тебя будет хоть какая-то польза. - её спокойствие только сильнее задевало Джихан. — Шехзаде вообще никого не позовёт. Завтра он уезжает к брату, должен выспаться… - хотя, может, с тобой ему и удастся уснуть. — Не плюйся ядом, а то на всех не хватит, — спокойно бросила Клара. В дверь постучали. Обе девушки одновременно ответили: — Да! - на пороге появилась Фахрие калфа. Она внимательно осмотрела Клару и кивнула: — Вижу, ты уже готова. Молодец, пойдём. - Клара сделала несколько шагов к выходу, но в этот момент Джихан резко вскочила. — Куда это она?! — Шехзаде пожелал видеть её этой ночью, — спокойно ответила калфа. — Или тебя тоже отвести? - Джихан замолчала. А Клара, бросив на неё победную улыбку, вышла вслед за женщиной. Дверь мягко закрылась. Тут же по комнате разнёсся звон разбитого стекла — кувшин с водой и тарелка с ягодами полетели на пол. — А-а-а! — закричала Джихан, сжав кулаки. — Я вам ещё покажу! И ей, и ему! Ещё все увидят, что меня нельзя оставлять в тени… *** Ужин проходил в тишине. Они сидели на мягких подушках, в окружении света лампад и тонких ароматов благовоний. Мехмед время от времени бросал взгляд на Клару. Она почти не ела, с отсутствующим видом крутя в пальцах гранатовое зерно. — Что случилось? — наконец спросил он, не выдержав. — Ничего, шехзаде. Разве могу я жаловаться вам? — Жаловаться? На что? — Вы…. — наследник. У вас столько наложниц… А я всего лишь одна из них. Мне положено молчать и повиноваться. — Это из-за Джихан хатун? — спросил он прямо. Клара подняла взгляд. — Так я и подумал... — Еще две ночи назад Вы сказали, что я заняла особое место в вашем сердце. А потом... позвали её. Будто меня и не было. Будто я — пустое место. Я думала… я надеялась... — Но разве я сказал обратное? Если бы ты была забыта — разве ты сидела бы здесь со мной, этой ночью? - она чуть расслабилась, и он уловил в её глазах робкую, почти неуловимую улыбку. — Простите меня за мои слова, — тихо сказала Клара. Мехмед протянул руку и осторожно коснулся её щеки, приподняв лицо. — Я хотела бы попросить у вас кое-что… прежде, чем вы уедете в Манису. — О чём ты хочешь попросить? — Я… я хочу принять ислам. Верить в вашего Бога. В Аллаха. "Ого," — пронеслось в голове. Это уже не просто Клара — это решение. Серьёзное. Ответственное. "Интересно, а я сам хоть что-то знаю об этой религии?" — подумал Мехмед. Или, точнее, Макс, оказавшийся в его теле. "Впрочем… мысль о многожёнстве звучит не так уж плохо." Он глубоко вдохнул и, сам не до конца понимая, что делает, взял со спинки кровати лёгкую ткань и накинул её Кларе на голову. — Повторяй за мной: Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — Его раб и пророк. – слова сами полились из шехзаде, пока он сам пытался понять откуда он все это знает Клара послушно, слово в слово, повторила за ним. Глаза её были закрыты, голос — тихий, но твёрдый. — И… это всё? — спросила она удивлённо. — Принять ислам — легко, — ответил Мехмед. — Гораздо труднее — жить как мусульманка. - он замолчал. На мгновение показалось, что это говорит не он. А кто-то, чей голос и память остались в этом теле… тот, кто действительно жил этой жизнью. — Теперь тебе нужно новое имя, — сказал он, чуть нахмурившись, подбирая подходящее. — Нурбахар, — прошептал наконец. — Это имя теперь твоё. Нурбахар… "Свет весны". POV: Автор «Три дня спустя». Санджак Сарухан, провинция Маниса Султан стоял перед входом во дворец, в котором не был уже почти двадцать лет. Он сложил руки за спиной, вглядываясь в фасад здания, будто пытаясь найти в нём следы времени. Всё казалось прежним — те же колонны, те же стены, всё те же деревья в саду. — Отец, — позвал Мехмед, подходя сзади. — Валиде и Михримах уже прибыли. - Султан обернулся в пол-оборота, и оба они посмотрели на въезжающую в сад карету. — Всё здесь, кажется, не изменилось, — тихо сказал повелитель. — Как будто время обошло это место стороной... — Моему брату повезло. Управлять столь важным санджаком — это великая честь. Здесь он научится управлять государством… и когда настанет день — дай Аллах, нескоро — сможет стать достойным падишахом. Султан взглянул на сына и вдруг заметил в его лице что-то… расстроенное. — Ты чем-то опечален? — Повелитель, всё в порядке… — Говори прямо. Я вижу — что-то тревожит тебя. — Я… — Мехмед замялся, но всё же продолжил: — Я знаю о законе султана Мехмеда Фатиха… И чем старше мы становимся, тем чаще я думаю: что будет, когда брат Мустафа… Когда он окажется перед выбором? Поднимет ли он руку на братьев? - Султан на миг задумался. Затем положил руку на плечо сына и с теплотой посмотрел в его глаза. — Никто не знает, что принесёт завтрашний день… А уж тем более — день, когда я предстану перед вратами рая. Но одну вещь я помню ясно. - он обернулся — к ним подходили Хюррем и Михримах. — В ту ночь, когда ты родился… мне приснился сон. По дворцу раздавалось пение птиц. Они словно прокладывали мне путь к моим покоям. Я следовал за ними, и когда вошёл в комнату… там была только темнота. Всё вокруг — непроглядная тьма. Но вдруг появился свет. Он осветил трон. А на троне лежал младенец - ты. — И что это значит? — Не знаю. Но уверен — это добрый знак. - Султан повернулся к семье. — Пойдёмте. Мустафа уже, наверное, заждался. - повелитель и Хюррем пошли вперёд, а за ними — Михримах и Мехмед. — И как это ты решил оставить своих фавориток? — ехидно поинтересовалась сестра. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Михримах. — Хорошо, не обсуждай. Но если мать узнает, что ты приходил в гарем попрощаться с той хатун, с которой провёл всего одну ночь… уверена, ей это не понравится. - Мехмед остановился и пристально посмотрел на сестру. — Если ты когда-нибудь проболтаешься маме, я покажу ей твою тетрадь со стихами. Ту, которую ты прячешь у себя в комнате. — Что?.. Какая тетрадь? — растерялась Михримах, не в силах скрыть волнение. — Та, что стоит за вазой на полке. – как Михримах не старалась, но испуг в ее лице был виден. «Два дня назад» Мехмед бережно держал лицо Нурбахар в ладонях. Он поцеловал её в лоб, а затем заглянул в глаза — в них было столько искренности и преданности, что, казалось, она сейчас растворится в его руках. — Шехзаде… Как я выдержу без вас? Вы ещё не уехали, а я уже скучаю. — Это ненадолго. Если хочешь, я привезу тебе подарок из Манисы. Что желает твоя душа? — Лишь вашего скорейшего возвращения. - он мягко улыбнулся. — Потерпи немного — и мы снова встретимся. - он нежно поцеловал её, но внутри не возникло того волнения, которое охватывало его раньше. Быть может, потому что сердце его уже было занято другим… или же устало от игр. — Возвращайся в гарем, — сказал он. — А подарок я сам выберу. Такой, чтобы ты улыбнулась. - развернувшись, он направился к выходу — ему предстояло ещё попрощаться… с другой. Спустя несколько минут шехзаде уже входил в общий зал гарема. — Внимание! — громко объявил евнух. — Шехзаде Мехмед! Все девушки выстроились в два ряда, склонив головы. Мехмед прошёл мимо, окинув их короткими взглядами. Затем свернул в сторону покоев фавориток. Услышав его приближение, Джихан хатун встала и, опустив голову, ждала. Когда дверь открылась, она резко подняла взгляд. — Шехзаде… - Мехмед шагнул вперёд, протянув руки, чтобы обнять её. Но она отвернулась. — Что случилось? — Простите… Я не смею поднимать на вас глаза. Я лишь одна из наложниц. Вещь, которой распоряжаются. — О чём ты говоришь? — нахмурился он. — Вчера Вы сказали, что хотите остаться один. А позже я узнала… что вы позвали к себе Нурбахар. Это Ваш выбор, и я его поняла. — Ах, вот в чём дело, — с усмешкой покачал головой Мехмед. Он взял её за плечи и заглянул в глаза. — И что же ты поняла? — Что вы меня не любите. Но… даже если это так — я готова быть рядом. Закрыть глаза на ваши чувства. Или на их отсутствие. — О, Аллах… Иметь фаворитку — это значит иметь проблемы, — фыркнул он и крепко прижал её к себе. — Во-первых, если бы я ничего к тебе не чувствовал — я бы не пришёл попрощаться. Во-вторых, если бы не любил — ты бы не получила право выходить в сад, когда тебе вздумается. Он почувствовал, как она напряглась… а затем медленно подняла на него взгляд и едва заметно улыбнулась. — И в-третьих… — добавил Мехмед, став серьёзным. — Если ты ещё раз попытаешься манипулировать мной, все твои страхи станут реальностью. - улыбка исчезла. Он поцеловал её в лоб и сделал шаг назад. — Я привезу тебе подарок. Не скучай. - Джихан низко поклонилась. И только когда наследник ушёл, она выпрямилась и осталась одна. Именно в тот момент она поняла — женские слёзы и интриги не работают с этим шехзаде. Он не только силён, но и умен. А значит — пора пересмотреть стратегию. Пора выбрать новую сторону на шахматной доске. Подойдя к кровати, она вытащила из-под матраса маленький флакон с ядом — подарок от Махидевран Султан. Джихан улыбнулась. Её взгляд упал на кубок с шербетом — тот самый, из которого должна была пить только Нурбахар. *** Когда Мехмед вошёл в покои Михримах, его встретила не сестра, а одна из служанок. Девушка поспешно поднялась с подушки, склонившись в почтительном поклоне. — Шехзаде, — произнесла она сдержанным голосом. — Михримах Султан сейчас у Хюррем Султан. Прикажете её позвать? — Не нужно, — отмахнулся Мехмед мягко. — Я подожду. Он прошёл к тахте, стоящей у письменного столика, и опустился на неё, устроившись поудобнее. Комната его сестры всегда отличалась особым уютом — тёплый свет, ароматы жасмина и сандала, расшитые подушки, сложенные книги. Его взгляд заскользил по полкам, пока не остановился на вазе, стоящей не по центру, а чуть в стороне. Это вызвало у него лёгкое раздражение — в характере Мехмеда было стремление к порядку и симметрии. Он поднялся, чтобы поправить вазу. Но стоило ему лишь слегка наклонить её, как из-за неё выглянула старая, потёртая кожаная тетрадь. Края страниц были пожелтевшими, корешок надорван. Он осторожно вытащил её, как будто прикасался к чужой тайне. Открыв первую попавшуюся страницу, он наткнулся на изящно выведенные строки: Не спрашивай Меджнуна о любви: он очарован. Не надейся, что тайну откроет тебе Ферхад: это только сказка. Спрашивай меня о знаках любви — я расскажу тебе. Милая моя, станешь свечой, а твой милый — мотыльком… Губы шехзаде тронула лёгкая улыбка. — Прекрасно, — прошептал он. Он перевернул тетрадь, открыл первую страницу. Внизу, небрежным, но уверенным почерком стояло: «Яхья». — Михримах… — протянул он в полголоса, прищурившись. — Так и у тебя уже есть тайны? *** Почти у самого входа во дворец их встретил Мустафа. Рядом с ним — его сокольничий, высокий, крепкий мужчина в дорожной одежде. — Повелитель, добро пожаловать, — Мустафа склонился и поцеловал руку отца. Сулейман кивнул и крепко обнял старшего сына. — Спасибо, Мустафа. — Мехмед, здравствуй, — тепло обратился он к брату. — Рад тебя видеть, Мустафа, — Мехмед шагнул вперёд и тоже обнял его. — Поздравляю с сыном. Он и сам удивился — пока они были далеко, он и вправду скучал. — И я рад видеть тебя, брат, — отозвался Мустафа. — Как дорога? Без происшествий? — Хвала Аллаху, всё прошло хорошо. – ответил шехзаде. — Хюррем Султан, — вежливо склонил голову Мустафа в сторону матери братьев. Та в ответ слегка улыбнулась. — Михримах, — с искренней радостью он обнял сестру. — Ты изменилась, красавица. — Наконец-то увижу твой санджак, — сказала Михримах с интересом. — Я столько слышала о его великолепии и садах. — Мы обязательно прогуляемся по ним вместе. — С удовольствием, — мягко улыбнулась она. — Повелитель, — продолжил Мустафа, оборачиваясь к отцу. — Разрешите представить моего друга и сокольничего — Ташлыджалы Яхью. Я говорил Вам о нём. - услышав имя, Мехмед невольно обернулся к сестре. Она стояла чуть в стороне, и в её взгляде мелькнуло что-то… ускользающее. Вот и сложился пазл. Сулейман посмотрел на Яхью с безразличием, чуть кивнул, не удостоив его ни слова, и положил руку на плечо Мустафы. — Пойдём, покажи мне всё. Позже поговорим о делах. - Мехмед с Джихангиром последовали за ними. Хюррем и Михримах шли позади. — Вот я и вернулся, — сдержанно произнёс Сулейман, оглядываясь. — Здесь начался мой путь. Здесь ты родился, Мустафа. — Повелитель, здесь до сих пор помнят Ваше правление, — с уважением отозвался тот. — Люди до сих пор славят то время. - Сулейман улыбнулся, но ничего не ответил. По дороге Мехмед слышал, как его мать и сестра обсуждали богатство санджака, величие дворца, красоту сада. Всё это казалось ему роскошным, но чужим. *** Когда они вошли во дворцовый гарем, их уже ждали: Махидевран Султан, главная наложница Мустафы — Фатьма, и девушки из гарема. — Внимание! — прогремел голос евнуха, распахивая двери. — Султан Сулейман Хан Хазретлери! - султанша склонилась в почтительном поклоне, затем улыбнулась: — Добро пожаловать, Повелитель. — Поздравляю, Махидевран, — произнесла Хюррем, сделав шаг вперёд. — Спасибо, — её улыбка была ровной, но взгляд — острым. — Надеюсь, путь не был утомительным. - затем она перевела взгляд на Михримах. — Ты с каждым днём всё краше. Почти невеста. — Благодарю, Вы тоже выглядите великолепно, — ответила девушка вежливо, но с холодной вежливостью. — Повелитель, — вмешался Мустафа. — Думаю, Вы пожелаете ознакомиться с текущими делами санджака? — Позже, — отозвался Сулейман. — Хочу сначала осмотреть дворец. - они двинулись дальше. Мехмед, шагая следом, обернулся на гарем. Девушки, богатые ткани, аромат благовоний — всё говорило о власти, которой обладал здесь Мустафа. Он — хозяин всего этого мира. Когда-нибудь и у меня будет свой дворец. И свой гарем… — подумал он. — Но сейчас он живёт так, как будто уже султан… POV Мехмед. Вернувшись в свои покои, я велел слугам оставить меня одного и, не раздеваясь, рухнул на постель. Казалось, я только прикрыл глаза — но, когда их открыл, за окнами уже сгущались вечерние сумерки. Разбудил меня ага, склонившийся надо мной: — Шехзаде, вас желает видеть Мустафа Хазретлери. - честно говоря, вставать совсем не хотелось. Но отказать брату — не вариант. Приведя себя в порядок наспех, я отправился в его покои. Коридоры были длинными и почти неосвещёнными, и я шёл медленно, немного отстав от слуги. Мысли текли вразнобой, и лишь резкий женский голос заставил меня вздрогнуть: — Я сказала всё! — донёсся крик из-за приоткрытой двери. — О никяхе можешь забыть… навсегда! Внутри что-то звякнуло, а затем послышался торопливый звук поворачиваемой дверной ручки. Я машинально сделал шаг вперёд, когда дверь распахнулась, и из комнаты вылетела Фатьма — фаворитка Мустафы. Щёки пылают, глаза сверкают. Я приподнял бровь. — Интересно… - она даже не заметила меня. Я подошёл ближе, заглянуть внутрь — и в тот же миг едва не столкнулся с девушкой, выходившей следом. Она выглядела испуганной. Заплаканные глаза, дрожащие пальцы, взгляд в пол. — Шехзаде, — она поспешно поклонилась. — Простите. — Постой, — сказал я, когда она попыталась обойти меня. Девушка замерла, и после короткой паузы повернулась, смиренно опустив голову. Как подбитый голубь. Слишком юная для таких слёз. — Если Фатьма довела тебя до слёз... значит, ты одна из наложниц моего брата? - она молча кивнула. — Прекрасно. — я скрестил руки на груди. — Тогда скажи мне: о каком никяхе шла речь? Она открыла было рот, но в этот момент за поворотом показался мой слуга. Девушка с благодарностью в глазах кивнула и, не дождавшись ответа, скрылась в коридоре. "Никях… Мустафа?.. Или не он?" Когда я вошёл в покои Мустафы, он сидел на тахте, а рядом стоял Ташлыджалы Яхья. Они что-то обсуждали негромко, но при моём появлении оба обернулись. — Ты, надеюсь, не был занят? — с едва заметной иронией спросил брат. — Нет, — пожал я плечами. — Отдыхал после дороги. - я прошёлся по комнате, оглядываясь. Это было не просто жилое пространство — скорее, библиотека. Полки ломились от книг, и среди них я заметил нечто непривычное: несколько томов на языке, который я пока знал плохо. — Это что, итальянский? — я вытянул том с тиснённой обложкой. Мустафа подошёл ближе. — Да. «Божественная комедия» Данте. Подарок от Ибрагим-паши… почти перед его смертью. — Он взял книгу в руки, взглянул на неё, как на что-то живое. — Будто чувствовал. — Он всегда был проницательным, — согласился я. — Но и довольно… избирательным. Всё лучшее он отдавал тебе. - Мустафа посмотрел на меня с лёгким недоумением. — Я плохо знаю итальянский, — добавил я, пряча яд под улыбкой, — но очень хорошо говорю на английском. — Язык Британии? — Именно. — Хорошо. — Он кивнул, отпустив тему. — Ещё немного — и итальянский освоишь. — Уверен. У меня большие планы. - в этот момент в дверь постучали. — Войдите, — разрешил Мустафа. Ага вошёл и, склонившись, сказал: — Повелитель Вас ожидает. — Отлично, — отозвался Мустафа. — Пойдём. Не будем заставлять отца ждать. - он направился к выходу. Я шагнул следом, но, заметив, что Яхья остался чуть позади, остановился и повернулся к нему. — Слушай, — негромко начал я, глядя прямо в глаза. — Совет тебе дам. — Шехзаде? — Прежде чем признаваться в своих чувствах кому-либо… подумай, равны ли вы. - Яхья напрягся, но промолчал. — Когда Михримах отдаст тебе ту тетрадь, — продолжил я ровно, — скажи ей, что это ваша последняя встреча. Так будет лучше. - он выпрямился, но ответить не посмел. — И помни: если я узнаю, что вы продолжаете общаться… я сделаю всё, чтобы она увидела в тебе лишь предателя. Не дожидаясь ответа, я повернулся и пошёл следом за братом. *** Мы стояли в покоях Мустафы, выстроившись в строгом порядке — от колыбели до дверей, словно участники тщательно поставленной сцены. Первым стоял отец, держащий на руках новорождённого — ещё крошечный, но уже облечённый в молчаливую власть будущего шехзаде. Следом — сам Мустафа, статный, гордый, сдержанно улыбающийся. Рядом с ним Махидевран Султан, вся сияющая гордостью. Моя Валиде — немного в стороне, но взгляд её, как всегда, был острым и проницательным. Я стоял чуть позади, рядом с Михримах. А за Махидевран, чуть поодаль, — Фатьма. Невозмутимая, но напряжённая. Повелитель читал молитву, склонившись над внуком, голос его звучал тихо, но весомо, как будто каждое слово ложилось не только на дитя, но и на всех нас — тяжестью, предвестием, знаком. — Твоё имя… — произнёс он, приподняв мальчика, — Сулейман. - моё сердце резко дрогнуло. Я не смог скрыть удивления. Валиде, стоящая рядом, тоже подняла на меня взгляд — короткий, многозначительный. — Твоё имя — Сулейман, — повторил отец, не сводя глаз с младенца. — Дай Аллах, твой путь будет долгим и праведным. — Аминь, — отозвались все почти хором. — Ты будешь великим и победоносным. — Аминь. — Ты приведёшь нашу Империю к новым победам. — Аминь. Имя. Имя, которое носит сам падишах… Имя, равное пророчеству. Как бы отец ни улыбался, все мы поняли: это был не просто жест — это был знак. Самый прозрачный намёк, который только мог быть. Он видел в Мустафе — и в его сыне — продолжение своей воли, своей династии, своего величия. А я… я понял, что отныне должен действовать. *** День выдался ветреным. Густые тучи нависли над дворцом, и резкие порывы ветра ломали ветви деревьев, валили вазоны, срывали покрывала с террас. Из-за непогоды прогулку по рынку перенесли — и весь день я провёл в комнате, безвольно перелистывая книги из библиотеки Мустафы. Иногда я просто сидел у окна, слушая, как ветер воет в каменных арках, думая о том, как легко буря снаружи отражает бурю внутри. Я скучал по вещам своего времени. Как же сейчас не хватало экрана, телефона, привычной музыки, даже банального пульта от телевизора. Но вместо этого я читал — то итальянские хроники, то что-то на фарси… и продумывал план. Я знал, что между Мустафой и отцом, несмотря на внешнюю идиллию, была тонкая трещина. И моё дело — не дать ей зарасти, а, напротив, расколоть до основания. Достаточно одного правильного момента, чтобы между ними пробежала чёрная кошка, и чтобы имя "Сулейман" потеряло своё сияние. Когда я узнал, что отец собирается ужинать в покоях Мустафы, я понял — шанс передо мной. Я не стал торопиться, а выждал момент, затаившись возле лестницы. И долго ждать не пришлось. Султан поднимался по ступеням неспешно, величественно, как всегда, окружённый молчаливыми стражниками. Я поспешил вперёд и, по воле случая или судьбы, Мустафа сам открыл мне дверь. — Мехмед? — удивился он. — Что ты здесь делаешь в такой час? Повелитель скоро придёт. — Правда? Тогда мне лучше уйти… — проговорил я, будто и правда только, что об этом узнал. — Нет. Если пришёл — говори, — он положил руку мне на плечо. — Что случилось? – я опустил глаза, словно колебался, хотя на деле каждое слово уже было отрепетировано в голове. — Я… Я сегодня узнал о предстоящем никяхе. - его лицо выдало реакцию — пусть и на секунду, но глаза прищурились, челюсть напряглась. — Фатьма устроила скандал. Весь гарем слышал. Кричала какой-то хатун, что никакого никяха не будет, что ты её выгонишь… Это вышло за пределы тайны, брат. — К чему ты ведёшь? — он убрал руку с плеча, голос стал холоднее. — Я клянусь, я никому не скажу, — понизил я голос, изображая искренность. — Но, как брат… прошу тебя. Отправь её. Повелитель не одобрит этот союз. Ты навредишь себе. — Спасибо за твоё беспокойство, Мехмед, — отозвался он сухо. — Но я сам решу, что мне делать. — Я не хочу, чтобы ты попал в немилость, — сказал я тихо. — Если отец узнает… — Он уже знает. Комната замерла. Дверь за спиной скрипнула — на пороге стоял падишах. Только слепой не заметил бы гнев в его глазах. Это был не просто отец. Это был султан, и гнев его был хладнокровным, опасным. Мы оба склонили головы, молча, как провинившиеся мальчишки. — Повелитель, — начал я, осторожно поднимая взгляд, — Вы не так поняли… - он поднял руку. Знак молчать. — Мехмед. Выйди. — Но, отец… — Выйди. - я почувствовал, как кожа на спине становится ледяной. Я перевёл взгляд на Мустафу. Он не отвёл глаз — не с гневом, но с разочарованием. Я отвернулся, склонился перед султаном и вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре я выпрямился и усмехнулся. Скинул с себя маску наивного мальчика. План сработал. Одна сцена. Один разговор. Один слух. Иногда достаточно даже не слов, а вовремя приоткрытой двери. И, думаю, мы вернёмся в столицу немного раньше, чем планировали. *** Утром следующего дня мы отправились на базар. По обычаю, чтобы не привлекать внимания, переоделись в простые, даже оборванные одежды. Ткани были грубыми, запах чужого пота въелся в ворот, но это была малая цена за возможность пройтись по улицам, будто мы обычные люди. Но даже под чужими нарядами — мы были собой. А это значило, что молчание отца по-прежнему висело над нами, как тень ятагана. Он не сказал ни слова Мустафе с самого вчерашнего вечера. Не взглядом, не жестом — только ледяная отстранённость. И та была страшнее любого крика. Я не выдержал. Подойдя ближе к брату, сказал негромко: — Мустафа… прости. — За что? — он даже не повернулся. — Если бы я не пришёл тогда к тебе… вы бы с отцом не поссорились. - он замер на шаг, но затем пошёл дальше. — Мехмед, не стоит. Я не виню тебя. Он бы всё равно узнал — от тебя или от кого-то другого. Это было вопросом времени. — Позволь мне поговорить с ним. Может, я... — Не лезь, — резко отрезал он, остановившись. Его голос был твёрдым, но в глазах жила усталость. — Мы с отцом сами разберёмся. - он ушёл вперёд, длинными шагами рассекая людскую толпу. Я задержался на месте, посмотрел ему вслед — и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Медленно повернув голову, я поймал взгляд Ташлыджалы Яхьи. Он стоял чуть в стороне от Мустафы, но его глаза не отрывались от меня. Холодные, напряжённые. Словно ждал… вызова? Я улыбнулся — вежливо, почти насмешливо — и чуть приподнял руку, будто приветствуя. Он, не ответив, последовал за своим господином. — Ты. — я окликнул одного из агов, шагавшего неподалёку. Тот подошёл, склонив голову. Я незаметно достал мешочек с монетами и огляделся — отец разговаривал с торговцем, Мустафа тоже был увлечён беседой. — Слушай внимательно. Отправляйся к лавочникам и купи два подарка. Разных. Понял? Не одинаковых, но примерно одной стоимости. — Что именно прикажете? — Не знаю... что-то женское. Платок, украшение, отрез ткани. Ты сообразишь. — Слушаюсь, шехзаде. — Он снова поклонился и растворился в толпе, оставив меня одного. Я обернулся, чтобы догнать брата, и в этот момент кто-то неуклюже толкнул меня плечом. Я повернулся, готовый осадить незнакомца, но взгляд сам собой поднялся… вверх. На крыше одной из лавок, сидя в тени навеса, я заметил лучника. Он затаился — настолько искусно, что его можно было не заметить вовсе. Но я увидел его. Лук был натянут, стрела — направлена вниз. Прямо на Мустафу. Это было не игрой. Это был покушение. — Мустафа! — выкрикнул я и бросился к нему. Он повернулся — слишком поздно. Мир качнулся. Резкая боль пронзила мне спину, как раскалённое железо. Воздух исчез — как будто лёгкие перестали существовать. Я рухнул на колени, пытался вдохнуть, но только захрипел. Люди закричали. Базар взорвался паникой, визгами, беготнёй. Кто-то наступал, кто-то замирал от страха. Сквозь всё это я увидел, как Мустафа рванул ко мне. Как отец, бледный, с ужасом на лице, побежал следом. — Мехмед! — кричал кто-то. — Мехмед! — вторил второй голос, а может, третий. Мир тускнел. Голоса звучали глуше. Я падал в бездну, и последнее, что видел — это небо. Тёмное, заволочённое серыми облаками. Без солнца. Без звёзд. А потом… темнота. Наверное, смерть не приходит как в книгах — громко, с криками и долгими прощаниями. Она подступает внезапно, хладнокровно, как стрелок на крыше: без предупреждений, без пафоса. И в ту секунду, когда я упал, почувствовав, как тело перестаёт слушаться, я понял — сколько бы у тебя ни было власти, крови султана в жилах или амбиций, всё это ничего не значит, если кто-то решил нажать тетиву. Жизнь — это не шахматы. Здесь не всегда можно сделать ход назад.