Попаданец в шехзаде Мехмеда

POV Автор. Дыхание стало редеть. Сердце Мехмеда будто бы зажалось в кулаке: оно то замирало на долю секунды, то вздрагивало, пытаясь снова и снова пробиться наружу. Он лежал на кровати, а вокруг — рой врачей: руки, занятые снадобьями, пузырьки с лекарствами, теплые полотенца, налитая вода, беспрерывный шелест бинтов. Всё это походило на безумную молитву руками: мази растирали, рану обмывали, швы подтягивали, а время текло, будто кто-то протянул в карман старых часов палец и замедлил ход стрелок. Наследник — любимый сын султана — уже который час не мог открыть глаза; его лицо было бледно, как пергамент, а дыхание почти остановилось. Женщин вывели из комнаты, чтобы они не видели — но горе не прячется за дверьми: оно царапает стены и возвращается эхом в тишине тех, кто остался. Султан стоял в углу, недвижим, словно статуя, и лишь губы дрожали, шепча молитву. Мустафа почти не сводил глаз с брата; в его лице читались вина и страх, переплетающиеся в узор, который не разгадать ни советом, ни жестом. Хюррем села на низкую скамью у кровати и взяла Мехмеда за руку — пальцы её тряслись, но хват был цепкий, как у матери, не желающей отпускать дитя в ненастье. Она прижимала его ладонь к губам, как будто могла этим вернуть тепло, разогнать холод от стрелы, стереть саму мысль о смертельной близости. — Повелитель, — шагнул к султану старый лекарь, склонив голову. Его голос был ровен, но в нём скользило сожаление. — Мы сделали всё, что могли. Остаётся молиться и ждать. Я приду позже, осмотрю шехзаде и нанесу очередную мазь. - лекарь отошёл, оставив их в клаустрофобии ожидания — в комнате витал запах настоя ромашки и старых трав, смешанный с металлом крови. Хюррем сжала руку сына сильней, глаза её блестели от слёз. — Кто? — дрожащим, почти невнятным голосом спросила она. — Кто мог так поступить? Кто желал ему смерти? - Султан повернулся к жене, в его взгляде не было прежней мягкости. — Мы найдём его, — проговорил Мустафа, но в его голосе слышался не только решительный тон, но и попытка заглушить собственную дрожь. — Я найду предателя. — Накажешь? — прошептала Хюррем, и в слове дрогнул весь дом, словно стеклянный сосуд, тронутый пальцем. — Накажу. Кем бы он ни был, — ответил Султан, и в его тоне не было вопросов, только холодная настойчивость. Он заглянул в лицо Хюррем, и в этот миг между ними проскочило что-то древнее — страх, ставший обещанием. Дворец Топкапы. В гареме, за закрытыми дверями никто и понятия не имел как в этот момент шехзаде боролся за жизнь. Джихан и Нурбахар сидели на уроке музыки, их пальцы скользили по струнам джуры, а взгляды — по залу, где шепот раздавался громче самой мелодии. Их глаза искрились ядом зависти — желчью, которой питались, чтобы не проглотить горькую правду о собственной малости. — Посмотри на неё, — шепнула Джихан Элиф, и каждый звук казался ножом. — Танцует, поёт, пишет стихи, ещё и на джуре играет… а нам приходится рубить пальцы, чтобы хоть немного приблизиться к её искусству. - она опустила взгляд на обмотанные пальцы правой руки — на поблёкший след борьбы и практики, на болезненную гордость. Элиф сжатым шёпотом ответила: — Ты красивее и умнее. Когда шехзаде вернётся, он позовёт тебя, а не её. – Элиф прибыла во дворце незадолго до приезда Джихан, и в начале стала для нее неким наставником как выжить, но даже не догадывалась, что девушка станет фавориткой юного наследника. — Может быть, — пробормотала Джихан, — но посмотри, как она ведёт себя в покоях: здесь — скромная и тихая, а когда мы одни — ходит, как госпожа. - Элиф ухмыльнулась, глаза её сверкнули. — Ты не уступаешь ей по положению, беспокоиться не о чем. Но скажу прямо — её присутствие здесь может обернуться проблемой. Найди способ отдалить её, иначе со временем она займёт слишком высокое место. - Джихан улыбнулась, но улыбка была острой, как лезвие. — Ты придумала что-то? — прошептала она. — О, да, — и у Элиф на губах заиграла зловещая улыбка. — Я помогу тебе, но ты же тоже будешь в этом задеяна? — Конечно, — прошептала Джихан, и обещание звучало как договор о заговоре. Фахрие калфа, заметив шепот, хмуро взглянула на них. — Хафизе, — позвала она служанку. — Следи за этими двумя. Что-то мне не нравятся их перешёптывания. — Как прикажете, — послушно кивнула Хафизе и ушла. Дворец в Манисе Хюррем осталась у кровати, её пальцы гладили волосы Мехмеда, и даже этот жест, такой простой и земной, был наполнен отчаянием. Локон постоянно соскальзывал с лица сына, и она снова и снова отодвигала его, будто тем самым могла убрать и саму беду. Михримах сидела рядом, ноги поджаты к груди, губы прикусила ладонями — сдерживала рыдание, чтобы не дать матери ещё одной причины плакать. В коридорах гарема уже шептались и строили версии: Кто был виноват? Кто хотел отомстить? Многие назвали виновником Эленику — ту самую, кого когда-то уже ждал иной договор: её должны были выдать замуж за другого, а судьба привела её сюда. «Он мстит», — говорили люди, и в этом простом объяснении находили своеобразное утешение. Тем временем Султан и Мустафа нашли торговца, который поведал им о Аббасе-аге — человеке, чья обида держала в себе приглашение к мести. Слова торговца звучали резкими ударами. Султан, стиснув рукав сына, отстранил Мустафу в сторону. В нём вспыхнул оттенок того старого, властного голоса, что когда-то отчитывал маленького Мустафу за шалость. — Видишь теперь, к чему привело твоё безрассудство? — голос его разрывался. — Из-за твоего решения Мехмед сейчас борется за жизнь! Он притянул сына за затылок и, глядя ему в глаза, добавил тихо, но твердо: — Делай что хочешь, но приведи этого Аббаса ко мне. И молись Всевышнему, чтобы Он сохранил Мехмеда. С этими словами он вернулся к жене и дочери, но в каждом его шаге слышался отголосок угрозы — как камень, брошенный в воду: круги расходятся, и никто уже не останется прежним. — О, Аллах… прости мне грехи мои… — шептала Хюррем, сидя у изголовья кровати, будто мир вокруг перестал существовать. Её голос дрожал, ломался и вновь срывался в молитву. — Убереги моего Мехмеда… мою душу… моё солнце… единственную надежду… мою жизнь… . Открой глаза… Пожалуйста… Прошу… Слёзы, уже пересохшие за эти долгие часы, с трудом находили дорогу наружу, но одна из них всё же скатилась по щеке и упала — точно росинка — на лицо сына. И словно Аллах услышал её молитвы, лёгкое подёргивание века заставило замереть воздух. Глаз Мехмеда едва заметно дёрнулся. В комнате настала тишина — такая глубокая, что можно было расслышать, как звенит молчание. Михримах приподнялась с дивана и прошептала: — Мехмед?.. — Хюррем вскинула взгляд на дочь, потом вновь на сына, схватив его за руку. — Сынок? – удивленно, женщина заглянула в лицо сына. Парень со стоном попытался пошевелиться, но от боли дыхание сбилось, и он снова рухнул на подушки. В этот самый миг в покои вошёл Сулейман — будто почувствовал, что его ребёнок возвращается с грани. Его глаза вспыхнули — не страхом, не гневом, а безмерным облегчением. — Мехмед… — почти выдохнул он и поспешил к кровати, не заботясь о собственном величии. POV: Мехмед Я лежал, откинутый назад, словно меня выжали и оставили сохнуть на солнце. В руках — тёплое молоко, которое я лениво отпивал. Вроде как лекарство, вроде как забота. Я почти ничего не помнил. Как оказалось, меня не было «с нами» почти два дня. И всё это время лекари вытягивали меня за нити из лап смерти, как паука из бурлящей воды. Но в голове — пустота. Ни боли, ни света, ни образов — как будто всё это время я жил в теле кого-то другого. — Слава Аллаху, Он уберёг шехзаде, — выдохнула Махидевран, стоя немного в стороне. — Аминь, — откликнулась Валиде, едва заметно вытирая слёзы. — Ты нас очень напугал, братик, — сказала Михримах. — Я молилась всё это время за тебя. - я улыбнулся — слабо, но от души. — Ваши молитвы и вернули меня. Ну и… руки лекарей, конечно. Дверь скрипнула. Вошли отец и Мустафа. Они подошли почти одновременно — как два полюса одного магнита. Отец первым положил ладонь мне на лоб, его рука была тёплой и тяжёлой. — Всё в порядке. Я правда нормально себя чувствую… — соврал я, но мне хотелось их успокоить. — Ты напугал нас, брат, — произнёс Мустафа. Он действительно выглядел потрясённым. И в этот момент я почувствовал, как ноет совесть. Из-за меня он поссорился с отцом… и даже не догадывается, что за этим стоял я. Как же мерзко было осознавать это, глядя ему в глаза. — Слава Аллаху, ты выздоравливаешь, — добавил он. — Кто это был? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. — Почему он хотел убить тебя? – мама не дала ответить Мустафе. — Он не Мустафу хотел убить, мой дорогой. А тебя… — Нет, Валиде… — я попытался приподняться, но тело тут же отозвалось волной боли. Всё ныло. Казалось, что даже кости стонут. — Тише… тише… — отец осторожно уложил меня обратно, как ребёнка. — Я всё видел, — прошептал я. — Мы разговаривали… и Мустафа немного отошёл. Я осматривался… и тогда заметил лучника. Он был на крыше… Стрела была направлена в брата. Я попытался добежать, предупредить… но… В комнате повисла гробовая тишина. Сулейман посмотрел на Мустафу — его взгляд был острым, как клинок. Мустафа, заметив это, подошёл ближе и склонился надо мной. — Ты спас мне жизнь. Я обязан тебе всем. - я едва улыбнулся: — Ты бы сделал то же для меня. - он кивнул, и в этом кивке было больше братства, чем в десятках сказанных слов. — Уже нашли того, кто стрелял? — Нет. Но мы ищем. — Мустафа крепко сжал мою руку. — Я даю тебе слово… я найду этого пса. И его голова будет у твоих ног. - я кивнул. Говорить стало труднее, веки налились тяжестью. Хотелось спать. — Отдыхай, сын. Мы позже придём, — сказал отец. — Хорошо… - они вышли, а мама, оставшись наедине со мной, поцеловала меня в лоб. Её губы были тёплыми и влажными от слёз. И в этот миг, на фоне всей этой боли, я вдруг почувствовал… себя нужным. Не просто шехзаде, а сыном. Ребёнком, которого кто-то любит. Которого ждут. За которого борются. Это было новым чувством — и чертовски хорошим. Да, теперь у меня есть всё: семья, имя, статус, будущее. И я не позволю ничему… Ничему… Это отнять. «Пять дней спустя» Мы наконец вернулись во дворец Топкапы, и я сразу поспешил в хамам. Влажный, насыщенный паром воздух обволакивал тело, словно мягкое облако, проникая в самые глубины усталости и боли. Обмотавшись полотенцем, я уселся на холодный каменный возвышение, чувствуя, как влажные камни слегка прохлаждают кожу, а руки девушки осторожно и нежно скользят по моей спине и рукам. Она трогала меня с такой деликатностью, будто боялась причинить боль, но в этих прикосновениях чувствовалась скрытая теплота, которая пробуждала во мне нечто большее — желание довериться, забыть страх и боль. — Шехзаде, — тихо произнесла она, обойдя меня и остановившись лицом вперед. В её взгляде читалась тревога и забота. — Простите, Ваша рана… Вам больно? — Нет, уже проходит, — ответил я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри что-то сжималось от боли и усталости. Она робко улыбнулась, и в её глазах заблестела надежда. Мне стало приятно, что я могу хоть немного облегчить её волнения. — Если я могу хоть как-то помочь, то скажите… — её голос был тихим, почти шепотом. — Как тебя зовут? — спросил я, всматриваясь в её лицо. Девушка была красива — нежные черты, мягкие глаза, которые казались светлее в полумраке хамама. — Элиф, шехзаде, — ответила она, слегка поклонившись. — Что ж, Элиф, — я улыбнулся впервые за долгое время, — Ты можешь кое-что сделать. - её глаза широко раскрылись, блеск от огней отражался в них ярче. Она начала снимать с себя платье, но я остановил её мягким жестом. — Нет, нет. – я встал с места и подняв платье, набросил назад на оголенное тело наложницы. - Подай мне воды. - Элиф растерялась, но быстро пришла в себя и налила мне стакан прохладной воды, которая приятно освежила горло. — Может, что-то еще? — осторожно спросила она, словно боясь нарушить моё спокойствие. В этот момент дверь в хамам открылась, и в комнату вошел Орхан-ага. Он поклонился и застыл у порога, видя меня. — Шехзаде, простите, я не знал… Мне сказали, что Вы хотели меня видеть, но я, наверное, зайду позже. - он уже собирался уйти, но я махнул рукой: — Нет, оставайся. А Элиф уже уходит. - девушка поклонилась, на её лице мелькнула тень огорчения, и она тихо вышла. —Как Вы себя чувствуете? — спросил Орхан. — Уже лучше, спасибо, — ответил я, указывая на тарелку с фруктами. — Рассказывай, я хочу знать всё. - он глубоко вздохнул, словно собирался с силами. — Начну с Фирузе. Вы не представляете, что с ней происходило. Сначала я подослал одну хатун, чтобы проследить за ней, и та справилась, но… — Так, — прервал я, заинтересованный, — рассказывай. — Я выяснил, что Сюмьбюль и Рустем-ага замешаны в попытках избавиться от этой хатун. Напоили или накормили снотворным, и Рустем почти сбросил её с балкона, но вмешалась Нигяр, и он передумал. Потом девушку закрыли в бельевой и собирались затолкать в мешок… — Как будто в мамином стиле, — с усмешкой отметил я. — Что? — переспросил Орхан, не поняв. — Ничего, продолжай. — Да, — продолжил он, — Су рассказала мне всё, и мы спасли её, ударив Сюмьбюля по голове. У него крепкая головешка, и следа не осталось. Потом пытались отравить, но Су съела еду и… мы сказали, что она заболела и умерла. Потом её толкали со ступенек и прочие мелкие пакости. А вчера… Рустем сказал, что повелитель подарил ей лошадь, и хатун захотела покататься. Лошадь вернулась без неё, Рустема тоже не было. Осмотрев седло, я заметил, что оно было плохо закреплено. Я поспешил на поиски и нашёл их. Этот свинопас… — Орхан прошипел последнее слово. — Вот, змей поганый, — пробормотал я, сдерживая улыбку. — Ну, видимо, она живёт здесь свои последние дни. - Не уверен в этом. – ответ аги меня напряг. Он явно хотел мне что-то сказать, но не знал как. - Говори уже. - После падения Фирузе из лошади, ее осмотрел лекарь и как выяснилось… хатун беременна, уже при чем не малый строк. – я впервые не знал, что сказать. - Кто еще знает? – спросил я. - Афифе хатун и Кираз-ага. Он как тень за ней ходит, никого не подпускает. - Думаю, Афифе хатун не упустит шанса побыстрее сообщить отцу о новости. – я наклонился вперед и облокотился на колени, запустив пальцы в волосы. — Что же теперь делать? — Мехмед сжала волосы так крепко, что казалось сейчас попросту их вырвет. — Если она беременна — я не могу навредить ребёнку. Но Валиде… — голос его прервался на полуслове. В глазах дрогнул отблеск страха и немой упрёк: как удержать равновесие между кровным родством и политической расчётливостью, которую от него требовали тени дворца? И как уберечь Валиде от греха и боли. *** Когда Хюррем Султан и Михримах Султан, неспешно возвращаясь из сада, приближались к гарему, их шаги были легки, а разговор — наполнен тёплой материнской близостью. Но как только они вошли в коридоры гарема, что-то изменилось — воздух дрожал от напряжённого шепота. Наложницы, сбившись в тесный круг, горячо перешептывались, забыв об осторожности. Их возбужденные голоса эхом отдавались в каменных сводах. Никто не заметил приближения повелительницы гарема и её дочери — до тех пор, пока ага, громко возгласив: — Внимание!!! – огласил ага. – Хасеки Хюррем Султан! — голос пронёсся по коридору. В ту же секунду всё смолкло. Девушки в панике кинулись выстраиваться по обе стороны, склоняя головы, сдерживая дрожь. Их лица побелели от страха — нарушить покой Хюррем Султан было смертным риском. Хюррем остановилась, её взгляд был стальным. Она медленно оглядела наложниц, а затем указала пальцем на одну из них — юную Нарин, чьи губы всё ещё дрожали от недавнего шепота. — Ты. Подойди. — её голос был холоден, как мраморный пол под ногами. Нарин шагнула вперёд, прикусив губу, с поникшими плечами. В её глазах застыл ужас. — О чём вы говорили? — произнесла Хюррем, не отводя взгляда. Нарин опустила глаза, затем, заикаясь, проговорила: — Простите, султанша… Это только слух… Но… говорят, что… Фирузе хатун… она… — голос её дрогнул, но она всё же закончила. — Она беременна. Наступила тишина. Михримах сжала губы, её юное лицо исказилось от испуга и ярости. Сердце бешено заколотилось — она знала, что мать не перенесёт такой вести. Хюррем не сразу отреагировала. Она стояла недвижимо, будто сама статуя. Глаза её расширились, дыхание сбилось. Казалось, мир вокруг померк, звуки стали глухими. Слово «беременна» эхом звучало в её голове, разрывая её сердце. Это была не просто новость. Это был удар. Удар по её власти. По её любви. По всему, за что она сражалась годами. — Нет… — выдохнула она еле слышно. - Михримах бросилась к ней, когда увидела, как мать пошатнулась. Но было уже поздно — лицо Хюррем побледнело, глаза закатились, и её тело безвольно осело на пол. — Мама! — вскрикнула Михримах, подхватывая её. Служанки бросились к ним, наложницы упали на колени в страхе. Гарем погрузился в хаос — а в его центре, как рухнувшая империя, лежала Хюррем Султан. *** Дверь в покои Хюррем Султан открылась и внутрь быстрым шагом вошел Мехмед. Он держал руки за спиной, чтобы хоть куда-то их деть от волнения. Увидев брата, Михримах приложила указательный палец к губам, давая знак чтобы он не шумел. Девушка сидела возле кровати матери, держа ее за руку, пока, осторожно не отложив ее, встала и подошла к брату. Мехмед замолчал на мгновение. Его глаза метнулись в сторону двери, он словно колебался, не зная, стоит ли говорить вслух то, что уже невозможно скрыть. Михримах уловила это движение и с тревогой прошептала: — Ты что-то знаешь? – спросила Михримах, шепнув на ухо наклонившему голову брату. Он кивнул едва заметно, словно признаваясь в страшном грехе. — Слух оказался правдой, — сказал он глухо. — Отец уже распорядился выделить Фирузе отдельные покои. Слуги говорят, что сегодня ночью туда перенесли её вещи. - Михримах медленно выпрямилась, не отрывая взгляда от брата, её лицо побелело. — То есть… он… уже празднует? - Мехмед сжал губы. Его голос стал почти неслышным: — На кухне уже отдали приказ готовить сладости к завтрашнему утру. Плов с миндалем, шербет, пахлава… А в гареме… ходят, шепчутся… и бросают золотые монеты наложницам. Он бросил короткий взгляд на мать, всё ещё лежащую в неподвижной тишине. Говорили они вполголоса, словно боясь, что даже такое состояние матери не способно заглушить боль, которую могли причинить их слова. Михримах отшатнулась от этих слов, будто от удара. Она стиснула зубы, сдерживая слёзы, потом снова опустилась рядом с матерью, нежно поправляя покрывало. И вдруг… пальцы Хюррем слабо шевельнулись. Затем — веки дрогнули, и она с трудом открыла глаза. Взгляд был мутным, как будто сквозь воду. Но первое, что она увидела — это испуганное, но полное любви лицо Михримах. — Мама… — прошептала та, наклоняясь к ней. — Ты с нами. Всё будет хорошо. - Мехмед сразу оказался по другую сторону ложа. Он взял мать за руку — её пальцы были холодными, словно лед. — Мама, ты должна быть сильной. — сказал он твёрдо, но сдержанно. — Я рядом. Мы с Михримах не позволим никому причинить тебе боль. Никому. Хюррем молчала, только глаза её наполнились слезами — не от слабости, а от горечи. Она не нуждалась в словах, чтобы всё понять. Сердце матери чувствует предательство ещё до того, как о нём скажут. Она попыталась приподняться — Михримах тут же подложила подушку, а Мехмед осторожно поддержал её за плечи. Хюррем посмотрела на своих детей, и в её глазах вспыхнуло нечто большее, чем боль — это было решимость и горящее изнутри пламя воли. — Он… празднует? — выдохнула она. Михримах едва заметно опустила взгляд, склонив голову, как провинившаяся девочка. Мехмед наклонился ближе и сказал негромко, но с твёрдостью: — Отец может дать ей покои… золото… но трон сердца, его уважения и прошлого она никогда не отнимет у тебя. Никто не займет твое место в сердце султана. Хюррем прикрыла глаза. Слеза скатилась по её щеке. Но это уже не была слеза отчаяния. Это была слеза, за которой всегда следует борьба. *** «Пять дней назад» Ночь мягко опустилась на дворец, укутывая его в шепоты и тени. В гареме воцарилась тишина — девушки уже давно спали, укрывшись шелковыми покрывалами от вечернего холода. Лишь тусклый свет одинокой свечи дрожал в углу одной из комнат, отбрасывая зыбкие тени по стенам. Нурбахар спала спокойно, ничего не подозревая. Она сама попросила оставить свечу зажжённой на ночь — после страшных историй, рассказанных вечером, ей было не по себе. Именно этого и добивалась Джихан. Её взгляд скользнул к кровати соперницы, стоящей у окна, за которым был балкон. Окно ничем не защищено — ни решёткой, ни ставнями. Только лёгкая штора. Тихий шорох за окном. Элиф осторожно постучала по стеклу. Джихан поднялась, подошла к двери, повернула засов изнутри и вновь вернулась к кровати. Взяв свечу, она склонилась к тканевым драпировкам, свисающим с потолка. Едва заметное прикосновение огня — и пламя с шорохом поползло вверх. Огонь охватил ткань и перекинулся на покрывало. Комната наполнилась треском, но пока ещё было тихо. Осторожно, не шумя, Джихан перелезла через подоконник и выбралась наружу. — Ну, как? — прошептала Элиф, глядя на неё с затаённым волнением. — Сработало. — Джихан улыбнулась. — Напугалась до смерти — свечу просила не гасить. А теперь… пойдём, нужно лечь, пока никто не заметил. Девушки спустились в общую комнату. Элиф сразу устроилась на своей постели, а Джихан, не теряя хладнокровия, отправилась на кухню под видом жажды. Она была уверена, что всё рассчитано идеально. Но, вернувшись спустя несколько минут, Джихан столкнулась с хаосом. Возле её комнаты суетились наложницы, евнухи, налетевшие, словно птицы на пожар. Изнутри доносились истошные крики. Кто-то рыдал. — Что… что происходит? — спросила она, делая вид, будто только что проснулась. — Ты здесь?! — Элиф подбежала и крепко обняла подругу, будто испугалась за неё. — Да… я просто... пить захотела... — Джихан запнулась, увидев, как евнухи пытаются выбить дверь. — Пить. — А почему дверь-то заперта? — вскинулась одна из наложниц. — Откуда мне знать? — Джихан развела руками. — Может, Нурбахар так испугалась наших историй, что решила закрыться. Пусть Аллах её защитит. — Аминь. — раздалось почти в унисон. — Аминь. — эхом повторили Джихан с Элиф, переглянувшись. Фахрие калфа, стоявшая в тени, молча наблюдала. И заметила всё. Заметила взгляды. Мгновения. Слишком отрепетированную панику. «Наше время» Мехмед стоял перед зеркалом, снимая рубашку. Шрам на боку уже почти зажил, но всё ещё болел, напоминая: второго шанса может не быть. Ни у него. Ни у Макса. В дверь постучали. — Войдите. - он не сразу повернулся, но, увидев в отражении фигуру девушки, удивлённо нахмурился. Вместо радости — грусть. Вместо улыбки — следы слёз. Его глаза расширились. Словно самую большую тайну от него скрывали то, что в гареме случился пожар и о том, что пострадала его фаворитка. Парень ловил себя на мысли что когда он уезжал, был уверен, что это не любовь, а легкая влюбленность с его стороны, но стоило ему узнать о том, что произошло… . Его сердце забилось как сумасшедшее. Он хотел прямо сейчас видеть наложницу. Он хотел защитить ее — Нурбахар? - она была одета в синее, закрытое платье. Лицо частично прикрывала лёгкая вуаль, но возле правого глаза виднелось ярко-красное ожоговое пятно. Мехмед шагнул к ней, потянувшись, чтобы снять вуаль, но та отшатнулась, закрывая лицо рукой, обмотанной марлей. — Шехзаде… вам не нужно смотреть на меня. Моё лицо… умерло. – ее голос дрожал, пробивая звук начинающегося плача. - Прошу, отправьте меня куда-нибудь подальше… я не могу быть рядом с вами такой. — Что значит — умерло? — голос Мехмеда был потрясён. Он осторожно убрал её руку, затем медленно отстегнул платок. Под вуалью — боль, рана, след огня, но и что-то большее — сила, выстоявшая в аду. Он аккуратно прикоснулся к её щеке. — Больно? — шепнул он, совсем не желая причинить боль. Она покачала головой «нет». — Твоё лицо живо. И оно прекрасное. — он взял её за подбородок так осторожно, будто боясь, что девушка как песок рассыпится от его прикосновений, поднял взгляд, и поцеловал её — нежно, но с глубокой решимостью. — Вам… не страшно? — спросила она, дрожащим голосом. — Страшно…. Страшно потерять тебя. — Мехмед улыбнулся и снова поцеловал девушку осторожно, лишь касаясь, ведь и губы были покрыты легкой корочкой. — Пойдём, у меня для тебя подарок. - они вышли на балкон. Он достал небольшую коробку и протянул девушке. Внутри — серьги с синими камнями в золотой оправе. Нурбахар впервые сжалась в улыбке, слёзы скатились по её щеке. — Больше не плачь, — прошептал он, вытирая их, — Я хочу, чтобы ты улыбалась. — Вы вернулись… и теперь я всегда буду счастлива. — обняв его крепко, она будто заново родилась в этих объятиях. POV Мехмед На следующий день я с самого утра проследовал к матери, чтобы проведать ее, по пути увидев, как в гареме на завтрак подали различные праздничные блюда и услышал, что вечером будет праздник. Валиде пыталась показать всем своим видом что она держится хоть я даже представить не мог что внутри у матери. Я был так зол. Так злился на отца, на Фирузе и на всех, кто в этом был замешан. Мне хотелось просто сделать что угодно, за каждую слезинку матери, но нужно было все обдумать. У меня есть козырь, который приведет к гибели той Фирузе. Если вопрос стоит в кровном родстве, то мой выбор очевиден. Позже, как и обещал, отправился на прогулку с Джихан. Она была необычайно весела, рассказывала о своих занятиях, улыбалась. И всё было бы идеально, если бы внутри меня не росло сомнение. — Я слышал о пожаре. Хорошо, что тебя там не было. — сказал я, внимательно глядя на неё. Она не моргнула. — Видимо, мой ангел отвёл меня. — Если бы я узнал, что причиной стало чьё-то предательство… я бы не пощадил. — сказал я, спокойно, глядя в её глаза. Она едва заметно сглотнула. Я достал ещё одну коробочку. — Это тебе. Подарок из Манисы. — внутри был золотой браслет с синим камнем. "Набор? Он просто разделил украшения?" — подумал я. Что-то подсказывало — не просто совпадение. Мы подошли к столу под навесом. Там уже была Фирузе. — Фирузе, ты здесь? — я поднял бровь. — Повелитель пригласил меня на прогулку. — Как мило, — усмехнулся я. — Отец с тобой, я — с Джихан. Прямо счастливое семейство. – я оставил Джихан в стороне, а сам подошел к девушке. – Поздравляю. Я уже слышал, что ты беременна.  - Фирузе слегка склонила голову, как будто смиренно принимая поздравление, но в её взгляде мелькнуло что-то… опасное. Она не ответила сразу, словно давая ему возможность сказать больше. — Гарем уже гудит, — продолжил я, — кухня готовит сладости, наложницы собирают золотые монеты, а отец… отец, похоже, счастлив. — Это воля Аллаха, шехзаде. — тихо произнесла Фирузе, будто читая молитву. — Если дитя даровано, его не скрыть. — Воля Аллаха? — усмехнулся я. — А ты хорошо умеешь прятаться за высокими словами. Но мы оба знаем — это часть твоей игры. – Фирузе сдержанно улыбнулась, но не отступила. Она не боялась — по крайней мере, не показывала этого. — Я не играю, шехзаде. Я просто ношу ребёнка повелителя. Это — честь. — Честь? — мой голос стал резче. — Ты подло втерлась в доверие к моим матери, сестре и братьям, да что там скрывать, даже я был уверен в твоей верности. А теперь, когда она лежит между жизнью и смертью, ты ходишь по саду, словно султанша. - она слегка напряглась, но сохранила спокойствие. — Я не виновата в том, что сердце повелителя отвернулось от прежней любви. Времена меняются, как и симпатии. – эти слова будто ударили меня по лицу. — Ты очень смела, Фирузе. Но знай — ты не Валиде. И никогда ею не станешь. Ты просто женщина, которая временно носит дитя. — А если это будет шехзаде? — тихо, но уверенно произнесла она. — Если это будет наследник… - я приблизился вплотную, как мое лицо было в нескольких сантиметрах от её. Он заговорил тихо, но каждое слово звучало как удар кинжала: — Тогда я стану твоим кошмаром, Фирузе. Потому что я — шехзаде. Я — сын Хюррем Султан. И пока я жив, ты — никто. - Я взял стакан с лимонной водой и протянул его Джихан. Сам выбрал серебряный кубок. Но не успел сделать и нескольких глотков, как в груди кольнуло. Дыхание сбилось. — Аг… аг… — я схватился за сердце. — Шехзаде?! — Джихан в панике бросилась ко мне. Я потянулся к Фирузе, но ноги подкосились. Я рухнул, опрокинув поднос с водой. Всё тело начало трястись, а мир перед глазами размывался. Последнее, что я увидел — испуганные лица. И холодную землю. А в голове — один вопрос: кто? POV Автор. — Вы слышали?! — прошептала одна из наложниц, прижав руки к губам. — Говорят, шехзаде отравили… — с тревогой ответила другая. — Его отвели в покои, врачи только что туда зашли. — Фирузе хатун поймали. — Это она? Она отравила его?! — Не знаю… Аллах милостив, как страшно… Что теперь будет? - в гареме витало напряжение, похожее на утренний туман перед бурей. Девушки говорили шёпотом, переглядываясь, будто каждое слово могло обернуться казнью. Джихан хатун, ещё недавно смеявшаяся рядом с шехзаде, теперь бледная и заплаканная, стояла перед хранителем покоев — Малкочоглу Бали-Беем. После отравления её, как непосредственную свидетельницу, срочно отвели на допрос. Дверь в комнату Бали-бея отворилась. Ага ввёл девушку внутрь и оставил её, закрыв дверь за собой. — Успокойся. — сказал Бали-бей, протягивая ей платок. — Рассказывай. Что там произошло? - голос Джихан дрожал: — Не знаю, ага… Мы просто гуляли с шехзаде. Говорили о разном... Он захотел пить, и нам накрыли стол: кувшин с водой, немного фруктов, лукум. Бали-бей молча наливал воду в чашу, внимательно следя за ней взглядом. Он подал ей пить — та взяла, сжав руками, будто замёрзла. — Дальше? – невозмутимо сказал мужчина. — Возле стола уже стояла Фирузе хатун. — продолжила Джихан, делая глоток. — Я удивилась — она принесла поднос. Это же не её обязанность. Фаворитка повелителя не должна… — Верно. Не должна. — произнёс он, прищурившись. Девушка вскинула на него глаза — покрасневшие от слёз. — Прошу… Я сказала всё, что знала. Разрешите мне пойти к нему… Я хочу быть рядом. — Сейчас это невозможно. — твёрдо ответил Бали-бей. — В покоях шехзаде — лекари и султанши. Возвращайся в свои комнаты и не выходи, пока не поступит новый приказ. — Да, ага. — поклонилась Джихан, и, опустив голову, вышла. У дверей она столкнулась с Сюмбюлем-агой. Поклонилась и ему, не осмеливаясь поднять взгляд, и молча скрылась в коридоре. Сюмбюль-ага вошёл, держа в руках что-то мелкое. — Хранитель покоев. — почтительно склонился он. — Как вы и приказали — Фирузе хатун схвачена. Но при задержании у неё выпало… это. Он протянул руку. В ней лежал маленький пузырёк из тёмного стекла. Бали-бей взял его, внимательно осмотрел. Внутри было что-то густое и мутное. — Интересно. — произнёс он холодно. Он знал: это только начало. И если Фирузе действительно решилась на это — последствия могут быть необратимы. Ведь на кону не просто жизнь шехзаде. На кону — вся династия. «Несколько минут назад» Фирузе хатун, со спутанными волосами, бледным лицом и без капли прежнего величия, шла под конвоем двух евнухов по длинному коридору дворца. На руках — следы от жесткого захвата. Шёлест шёлковых тканей разносился эхом, когда она проходила мимо гарема. Как только девушки заметили происходящее, всё пространство ожило. Они сбегались к аркам, вставали на цыпочки, расталкивали друг друга, чтобы получше разглядеть: «Фирузе хатун! Её ведут! За что?» Среди зевак была и Нурбахар. Она вырвалась вперёд, почти столкнувшись с евнухами, и преградила им путь. Увидев подругу, глаза её расширились от ужаса. — Фирузе, как ты могла!? — спросила она, взяв фаворитку за плечи. Но в этот момент что-то выпало из рукава Фирузе. Маленький стеклянный пузырёк со скользкой на свету жидкостью звякнул о каменный пол и перекатился прямо под ноги Нурбахар. Та инстинктивно наклонилась и подняла его. — Что это? — спросила она с тревогой. — Это было у тебя? — Нет! Это не моё! Не моё! — закричала Фирузе, чуть не вырываясь. — Вы ошибаетесь! Я фаворитка повелителя, вы не имеете права…! Но подоспевший Сюмбюль-ага, молча забрал пузырёк у Нурбахар и начал его изучать с подозрением. Склонившись, понюхал содержимое и щурился. — Кыш! — резко махнул он рукой в сторону Нурбахар. Та отступила, сбитая с толку, и медленно вернулась в толпу. — Т-т-т… — цокнул языком Сюмбюль. — Ведите её. Я сообщу повелителю. Позже, в комнате хранителя покоев — Позови лекаря. Пусть исследует пузырёк. — строго приказал Бали-Бей, рассматривая находку. — Уже сделал это. — Сюмбюль-ага кивнул в сторону входа. — В помещение вошёл худощавый мужчина лет шестидесяти в аккуратном тюрбане. Его лицо было безмятежным, как у хирурга. — Меня зовут Касым-ага. — произнёс он, склонившись в лёгком поклоне. — Прекрасно. Что удалось выяснить? — Я исследовал пузырёк, кувшин и серебряную чашу, из которой пил шехзаде. — он развернул тёмную ткань, на которой были следы от испытаний. — Этот чёрный оттенок говорит о наличии растительного яда. А вот игла… — он показал потемневшую серебряную булавку. — Серебро окислилось — явный признак токсина. Всё указывает на ядовитый отвар из цветков… олеандра. — Касым-ага. — повторил Бали-Бей, сжав челюсть. — Ты готов подтвердить это перед повелителем? — Да, конечно. — Хорошо. Пока побудь в лазарете. Когда падишах потребует, тебя приведут. А ты, Сюмбюль, приведи ко мне Фирузе хатун. Хочу допросить её лично. И немедленно — обыск в её покоях. Такую дерзость она не могла совершить одна. — Есть, ага. *** Мехмед лежал в постели, побелевший как полотно. Губы потрескались, голос был хриплым, почти шепот. Лекари по очереди подносили ему лекарства, но он раздражённо отмахивался. — Заберите… Я не буду это пить. — едва выговорил он. — Шехзаде, это важно. Лекарство выведет яд. — убеждал один из лекарей. На краю кровати сидела Хюррем, держав сына за руку. — Мехмед, не упрямься. Выпей. Не будь ребёнком. — Валиде, меня только что пытались убить… А вы хотите, чтобы я пил что-то снова. — Это приготовил Яхья эфенди. Он спасал и твоего отца, и многих других. Или мне самой тебя, как в детстве, с ложечки кормить? — Нет уж, пощады. Мне семнадцать, а не семь. — выдохнул он слабо. — Давайте, давайте. Что там у вас. - он принял чашу и с гримасой выпил лекарство. Хюррем облегчённо выдохнула, положив руку на сердце. — О, Аллах… кто посмел… - но не успела она договорить, как за дверью раздался голос: — Внимание! Султан Сулейман! - все присутствующие в комнате склонили головы. Дверь отворилась, и падишах вошёл. — Сиди. Отдыхай. — сказал он, подойдя к кровати сына. — Я уже лучше, отец. Убедите, пожалуйста, и Валиде в этом. А то она уже кровать сюда тащить собралась. — Если это сделает её спокойнее — пусть. — Сулейман чуть улыбнулся, но в его глазах — тревога. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, учитывая, что меня за последние месяцы пытались то стрелой достать, то ядом. Интересно, чем в следующий раз? Было прекрасно видно напряжение между Хюррем Султан и Падишахом. Они не разговаривали, с момента, когда Валиде узнав о беременности фаворитки, ворвалась в покои султана. О чем они разговаривали – неизвестно, но Хюррем была все еще обиженна и зла, а султан словно не замечал этого. Женщина вздохнула и прижала руку к груди: — Я не вынесу, если с тобой снова что-то случится. Кто-то словно навёл беду на наш дом… - Сулейман взял её за руку, от чего Хасеки переменилась в лице переведя взгляд на мужа. — Мы найдём виновного. И он будет наказан, кем бы он ни был. Клянусь справедливостью. В этот момент Мехмед вдруг улыбнулся — устало, но с неким злым огоньком в глазах. Его мать и отец этого не заметили. Раздался стук в дверь. После разрешения войти, на пороге появился Орхан-ага. — Повелитель. Хранитель покоев просит разрешения отчитаться. Он отправил меня передать… — он замялся. — Говори! — По его приказу в связи с покушением на шехзаде была задержана… ваша фаворитка, Фирузе хатун. - в комнате воцарилась тишина. Хюррем даже не скрыла изумления. Её глаза расширились, а губы приоткрылись в немом шоке. Сулейман тяжело выдохнул, сжав кулаки. — Что это значит?! — Отец. — тихо произнёс Мехмед. — Не знаю, виновна ли она. Но она была там. Когда я подошёл к столу, она уже стояла рядом и сказала, что ждала вас. Султан ничего не ответил. Он развернулся и вышел из комнаты с мрачным лицом. Хюррем подошла к сыну, глядя прямо в глаза. — Что происходит, Мехмед? - Мехмед откинулся на подушки и с кривой усмешкой произнёс: — Ничего, мама. Просто… беременная не значит неприкосновенная. - Мехмед…? – женщина все еще не понимала ничего, но шехзаде лишь тяжело вздохнул и посмотрел на агу, легким кивком дав знак что все правильно сделал. *** Султан Сулейман стоял на широкой мраморной террасе, устремив взгляд вдаль — туда, где над утренним туманом медленно просыпалась его столица. Руки за спиной, черный кафтан слегка колыхался от лёгкого ветра. Лицо его было сосредоточенным, но напряжённым — что-то в голосе хранителя покоев тревожило его. Перед ним, склонив голову, стоял Малкочоглу Бали-Бей, докладывая: — …и тогда, повелитель, я приказал обыскать её покои. Мы нашли письмо… - Султан поднял руку, жестом остановив его. Медленно повернувшись, он взглянул на пергамент в руках Бали-Бея. Бумага была аккуратно свёрнута, печать уже вскрыта. — Ты читал это? — спросил он тихо, но строго. — Нет, повелитель. — Бали-Бей склонил голову. — К сожалению, персидский мне мало знаком. Но я могу найти хатун, способную его прочесть. - Султан на секунду задумался, затем сдержанно кивнул: — Я знаю такую. Позови Фирузе хатун. *** Мехмед стоял возле постели, пока слуга аккуратно застёгивал на нем кафтан. Руки ещё дрожали, тело не слушалось — последствия отравления всё ещё чувствовались. В дверь постучали, и внутрь вошли Орхан-ага, а за ним — Нурбахар. Они оба поклонились, замерев в ожидании. — Можешь идти. — обратился Мехмед к служанке, что застёгивала его пояс. Девушка молча кивнула и ушла. Как только за ней закрылась дверь, Нурбахар подбежала к Мехмеду и обвила руками его шею, дрожа всем телом. — Шехзаде, я так боялась за вас! — прошептала она, едва сдерживая слёзы. — Я хотела прибежать к вам сразу, как узнала об отравлении, но… — Ты исполнила свою миссию. — Мехмед прижал её к себе, поцеловал в лоб. — Всё идёт по плану? - Орхан стоял за её спиной и молча кивнул. — Правда, я немного перестарался. — усмехнулся парень, надевая кольца. — Надо было пить меньше воды. Ну что, рассказывайте. Как всё прошло? «Несколько часов назад» Нурбахар осторожно вошла в покои Фирузе, держа в руках свернутый персидский пергамент. Времени было в обрез. С бешено колотящимся сердцем она осмотрелась — никого. Деревянная шкатулка стояла на трюмо. Девушка быстро положила туда письмо и закрыла крышку, после чего спрятала шкатулку под ворох платьев в сундуке. Открыв дверь, она выглянула в коридор. Всё чисто. Спустившись на первый этаж, мимоходом она поклонилась Орхану и забрала из его руки пустой пузырёк, спрятав его в рукаве. Позже, когда Фирузе вели на допрос, Нурбахар бросилась навстречу — "случайно" столкнулась с ней, а пузырёк "выпал" у самой Фирузе. Никто даже не заподозрит, что это всё — часть плана. Кто посмеет обвинить любимицу шехзаде? А Акыз, поварская служанка, за пару монет рассказала Бали-Бею: — Клянусь Аллахом, повелитель… Фирузе сама попросила у меня поднос. Сказала, что хочет поговорить с шехзаде. Я отдала… тем более, рука у меня болела — я её ударила. Поднос же, с уже налитым ядом, передал девушке сам Орхан. POV Мехмед. Я подошёл к двери отца, где уже ждал Бали-Бей. Он поклонился и тепло улыбнулся. — Шехзаде, как вы себя чувствуете? — Хвала Аллаху, лучше. Говорят, ты закрыл Фирузе хатун? — Я выполнил свой долг. Но решение, кто виновен, принимает повелитель. — Вот и хорошо. Сообщи султану, что я пришёл. Мне нужно поговорить с ним. - Бали-Бей немного замешкался: — Сейчас у повелителя Фирузе хатун. Он приказал никого не впускать. - я поднял бровь и взглянул на него с холодной уверенностью: — Сообщи, что я пришёл. А дальше — посмотрим. - он поклонился и ушёл. Через мгновение вернулся: — Повелитель ждёт вас, шехзаде. — Я же говорил. - я вошёл и замер. Отец сидел на троне, напротив него — Фирузе, в слезах, с запавшими глазами, сгорбленная, словно её только что выпотрошили. Всё величие исчезло. — Повелитель, простите, если прерываю. — я поклонился. — Как ты, сын мой? — голос отца был усталым. — Лучше, спасибо. – я бросил взгляд на девушку что стояла в стороне склонив голову не смея поднять ее. - Я хотел поговорить, но… - Фирузе вдруг опустилась на колени передо мной, захлёбываясь слезами: — Шехзаде, прошу вас… скажите, вы же знаете, это не я! Вы сказали тогда, что ради счастья отца готовы принять меня… - я отступил на шаг, глядя на неё сверху вниз. — Да. Я чуть не пошёл против Валиде. Принял тебя, поверил… А теперь ты ждёшь, что я поверю снова? Думаешь, я настолько глуп, чтобы наедине встречаться с наложницей отца? Или что повелитель мира не прозреет твою ложь? - я перевёл взгляд на отца: — Разве не так, повелитель? - отец молча кивнул. — А это… — я указал на её шею. — Разрешите, повелитель? - он поднял руку, и я замолчал. Султан встал, обошёл Фирузе, и, откинув её тёмные волосы, стал внимательно рассматривать тонкий татуированный символ у неё на шее. — Простите, но... Вы это видели? — спросил я. — Видел. И что с того? — Когда-то наш учитель рассказывал нам о гербе одного великого рода, врага Османов — династии Сефевидов. Это он. А она… — я встретился с Фирузе взглядом. — Она — их кровь. Их родня. - Сулейман нахмурился. — Фирузе? — Я… Я могу всё объяснить… — прошептала она, как будто её дыхание вот-вот оборвётся. — Очень интересно. — сказал я и усмехнулся. — Выйди. — резко приказал отец. Я поклонился и покинул покои. Дверь за моей спиной мягко закрылась, отрезая меня от рыдающей Фирузе и мрачного молчания моего отца. В коридоре царила тишина, только где-то вдалеке слышался шелест шагов стражи и шорох платьев наложниц. Я медленно выпрямился. На губах появилась тонкая, едва заметная, но очень ясная улыбка. «Первый ход сделан». Когда играешь в шахматы в гаремных стенах, важно не просто думать на несколько шагов вперёд. Важно заставить всех поверить, что ты пешка… пока не поставишь мат. Я направился в покои матери. Теперь — её очередь делать ход. *** Я вошёл в покои матери. Валиде была в лёгком халате, волосы распущены. Она удивлённо посмотрела на меня: — Мехмед? Что случилось? Как ты себя чувствуешь? - я подошёл и поцеловал ей руку. — Хорошо. Простите, что поздно. Просто хотел принести хорошую весть. — О, и какая же? — Скоро… Вы избавитесь от Фирузе хатун. — на моём лице появилась первая за долгое время искренняя улыбка. Мать вскинула брови, но затем глаза её сузились. — Что ты имеешь в виду? Это не просто слова — ты ведь что-то задумал? — Ничего опасного для нас, — я покачал головой. — Но справедливость восторжествует. Я нашёл то, что скрывали от нас. Её прошлое… Оно не так чисто, как казалось. – женщина не могла понять, как она упустила это. Как так получилось, что ее сын уже не просто вырос, но и стал защитой для нее. — Мехмед…, — Валиде села обратно, не сводя с меня взгляда. — Значит, она всё же была не тем, за кого себя выдавала? — Да. Я пока не могу раскрыть всего, но скоро всё станет ясно. Я не позволю, чтобы кто-то угрожал династии. Ни ради любви, ни ради интриг. - мать помолчала, потом, впервые за долгое время, медленно кивнула, словно соглашаясь с моими словами. — Тогда я жду этого дня, Мехмед. Но будь осторожен. В этих стенах правда редко звучит открыто — и слишком часто дорого обходится тем, кто её произносит. Я снова поцеловал ей руку — на этот раз с ещё большим уважением. — Я знаю. Но я готов. «На следующее утро» Я вышел на балкон. Внизу, в гареме, всё было как всегда — девушки гуляли, занимались вышивкой, болтали, строили друг другу козни. Мне на сердце было легко; в крови ещё тепло недавней победы. Между ними — Нурбахар, с покрытым платком лицом. Шрамы ещё не сошли, но она держалась гордо. Джихан стояла поодаль, оживлённо разговаривая с какой-то молодой хатун. Я чуть кивнул ей. Она поклонилась в ответ. И вдруг все девушки повернули головы в одну сторону — по коридору медленно шла Фирузе. Заплаканная, едва передвигая ноги, с опущенной головой, как тень. Ни величия, ни гордости — лишь жалкий силуэт. В груди что‑то похрустело от удовольствия — почти детская радость: дело шло так, как я хотел. — Поздравляю, шехзаде, — услышал я голос за спиной. Орхан подошёл и остановился рядом. — Ваша первая победа. - я улыбнулся, не пряча удовольствия. — Это не победа. Просто… маленькая игра, — усмехнулся я и повернулся к нему. – Что решил отец? Судя по ее состоянии… - я кивнул в сторону девушки. – Она наказанна. — Разумеется. Султан принял решение: из‑за беременности Фирузе отправят во дворец к Фатьме Султан, чтобы та пробыла там до родов. — А что дальше? — спросил я, стараясь не выдать волнения. Орхан тяжело развёл руками: — Не знаю. Я не вхож в те планы, где решают другие. - я рассмеялся, тихо и почти безмятежно. Внизу Фирузе шла всё медленнее; кто‑то из дев залил глаза шёпотом, кто‑то даже отводил взгляд. Мне нравилось, как вещи становятся простыми и предсказуемыми, когда их толкают в нужном направлении. — Племянница Тахмаспа… — сказал я задумчиво, уже не скрывая интереса. — Я и тогда не поверил. А теперь всё ясно. Как её настоящее имя? — Хюмейра, шехзаде, — ответил Орхан. Я прищурился: имя было мне знакомо. В голове всплыл слух о том, что Тахмасп ищет свою единственную дочь и обещал золото за её возвращение. — Хюмейра… — прошептал я. — Если это правда — что Тахмасп платит за возвращение дочери — он будет в восторге узнать, как низко пала его кровь. Мы оба рассмеялись. Смех получился громким и долгим, разрезая вечернюю тишину. Внизу Фирузе почти не шевелилась; даже её слёзы казались частью спектакля, придуманного кем‑то более искусным, чем она сама.