Мир, который уже спасен. Часть 1. Белый город.

      Родители Германа пропали без вести во время одной из экспедиций. Отец был намного старше своей жены — он уже имел степень доктора наук и звание профессора, когда женился на своей подающей надежды аспирантке. Вместе Герман их почти не видел — постоянно то один, то другой уезжали то в экспедиции, то на научные конференции. Чем конкретно они занимались, он не помнил — в памяти осталась только квартира, просторная «сталинка» с высокими потолками и скрипучим паркетом, сплошь заваленная книгами и всякими древностями: античными амфорами, жутковатого вида каменными статуэтками, монетами и всевозможными черепками.       Когда родители уезжали одновременно, за Германом присматривала их одинокая соседка по имени баба Аня, которой тот не приносил больших хлопот — с раннего детства уличной вольнице он предпочитал интересную книгу и одиночество. Необычным было и то, что мальчик любил музыку и мог добровольно часами упражняться в игре на скрипке. Одним словом, он рос «неправильным» ребенком.       До семи лет жизнь Германа протекала сравнительно спокойно. Он рано пристрастился к чтению, в пять лет его отдали в музыкальную школу, и все свободное время мальчик с радостью посвящал книгам и музыке. Идиллия кончилась в тот день, когда он впервые переступил порог школы...       Отношения с одноклассниками не сложились сразу. Возможно, виной тому была некоторая отчужденность Германа — проводя время в одиночестве, он просто не знал, как вести себя в коллективе. А может, в самом мальчике было нечто, что заставляло остальных детей не любить его и держаться подальше. С первых дней к нему прилипло обидное прозвище Змееныш, по аналогии с очковой змеей, коброй, поскольку с детства Герман был близорук и носил очки. Его никогда не звали в игры, но и откровенно не задирались — в младших классах дети редко доходят до организованной травли сверстников. Зато в детском доме...       Когда было объявлено, что экспедиция профессора Андрея Оттовича Кайзера пропала без вести в южных горах, Герману было одиннадцать лет. И жизнь, кое-как устоявшаяся, покатилась под откос со скоростью курьерского поезда. Уже через несколько дней их большую квартиру заполнили какие-то чужие люди, назвавшиеся родственниками погибших (они говорили именно «погибших», хотя тел членов экспедиции так и не нашли). Мальчика приторно жалели и причитали над «сироткой». Сам же он, ошарашенный не столько известием о пропаже родителей, сколько внезапным оживлением в их тихом жилище, шарахался от новоявленных родственников, точно дикий жеребенок.       За их неискренними соболезнованиями он чувствовал недоброе притворство и не ошибся. Одиннадцатилетний сирота оказался никому не нужен, а вот просторная квартира в центре города представляла собой лакомый кусок. Не прошло и месяца, как в ней уже были прописаны совсем другие люди, а Герман оказался в детском доме. На дворе стояли голодные и стылые девяностые годы...       Детский дом Герман вспоминать не любил, это время и сейчас представлялось ему одной сплошной черной полосой. Нельзя сказать, что он так уж сильно тосковал по родителям — они и раньше-то немного времени проводили вместе. Но, если в обычной школе к нему просто относились настороженно, то в детском доме мальчик стал настоящим изгоем и для воспитанников, и для учителей. Прозвище Змееныш каким-то неведомым образом перекочевало за ним из прошлой школы. Но, если от сверстников можно было отмахаться кулаками (именно тогда Герман научился по-настоящему драться, отчаянно и беспощадно), то воевать со взрослыми было значительно труднее.       Герман учился выживать. Учился защищать себя крепкими кулаками, острым языком. И учился думать. Там, где невозможно было защитить себя силой, он спасался хитростью, заранее просчитав опасность. Но хитрость эта была сродни военной стратегии — делать настоящие подлости он просто не умел. А вот относиться к окружающим как к источнику потенциальной опасности и наносить упреждающие удары научился на отлично, став недружелюбным и ершистым.       Неполный год жизни в детском доме оставил много шрамов как на теле, так и в детской душе, шрамов, которые болят всю жизнь. А по ночам, как все дети, Герман мечтал о неожиданном спасителе, который придет за ним и заберет из серой беспросветности сиротского существования.       И, как ни невероятно это было, однажды спаситель действительно пришел. Пасмурным весенним днем, в самом конце учебного года, порог детского учреждения перешагнула пожилая дама, одетая аккуратно и чопорно. Ее сопровождал переводчик — дама не говорила по-русски.       Это была мать пропавшего отца Германа Хелена фон Штрайнер. Выйдя замуж, она не сменила фамилию, из-за чего возникла некоторая заминка в оформлении опекунства над Германом. Ведь фамилия отца и самого Германа была Кайзер, хоть изначально это было всего лишь прозвище, которое его дед носил в подпольной антифашистской организации, а впоследствии, получая советское гражданство, записал в документы. Впрочем, проблема быстро разрешилась – как подозревал Герман, не без участия некоторого количества немецких марок, — и фрау фон Штрайнер стала единственной семьей Германа на ближайшие шесть лет. Тогда ему не пришло в голову задуматься над тем, почему бабка, о существовании которой он раньше не знал, внезапно воспылала к нему родственными чувствами, — мальчик просто тихо радовался нежданному избавлению.       После убогости детдома и общей нищеты разваливающейся страны родина предков показалась Герману земным раем. Поначалу он останавливался около каждого киоска или магазинчика, коими изобиловали старинные улочки его нового места жительства, и подолгу любовался яркими товарами или будто сошедшими с рекламных плакатов фруктами.       Впрочем, праздник продолжался недолго, а следом наступили нелегкие, заполненные учебой, будни. К счастью, с немецким языком проблем не возникло — профессор Андреас Кайзер с малых лет взялся обучать сына, и эти занятия с чтением сказок братьев Гримм и Гоффмана в оригинале остались в памяти Германа одними из самых светлых моментов детства.       С годами жизнь в Германии нравилась подростку все меньше. Сытая и праздничная, на деле она оказалась какой-то… игрушечной. Вроде вокруг приветливые, всегда улыбающиеся люди, но при этом они чем-то напоминали кукол, которые ведут себя так, как того хочет играющий ими ребенок. Они не было способны подвергать что-то сомнению, безоговорочно верили всему, что говорили по телевизору или писали в газетах. Некоторые вещи, считающиеся тут нормой, вызывали у юного Германа недоумение, но, когда он начинал задавать вопросы, его сверстники, да и взрослые тоже, лишь удивленно хлопали глазами — задумываться над происходящим вокруг тут явно было не принято. Лишь гении прошлого, Шиллер, Гете, Гендель и прочие, осуждающе и грустно смотрели на всю эту капиталистическую сытость с памятников и барельефов. В школе к Герману хорошо относились и учителя, и ученики, но настоящая дружба ни с кем так и не сложилась.       Что же касается бабки, то, как быстро понял Герман, проще было наладить теплые отношения со стиральной машиной, чем с ней — создавалось ощущение, что эта женщина вообще не способна на какие бы то ни было эмоции, кроме родовой гордости семейства фон Штрайнер. Хелена являла собой диаметральную противоположность тому, что принято считать отличительными чертами классической бабушки. Это была худая старомодно одевающаяся особа без возраста с вечно поджатыми губами и колючими льдисто-синими глазами. С первого дня она установила в доме строжайшую дисциплину: Герману приходилось вставать в семь утра, делать зарядку и есть на завтрак овсянку (это блюдо он возненавидел на всю оставшуюся жизнь). Фрау Хелена сама составляла ему расписание дня, любое отклонение от которого сурово наказывалось.       А когда мальчик подрос, начались уроки другого рода. Бабка Хелена часами рассказывала ему о тайнах древности, о мистических культах, исчезнувших народах и истории тайных обществ.       Сначала Герман воспринимал все это как забавные и интересные рассказы, потом считал дополнительной программой по истории, но со временем начал подозревать, что единственная родственница на старости лет тронулась умом - слишком много времени бабка посвящала этой теме и слишком серьезна была. А сумасшедших Герман всегда инстинктивно побаивался.       Однажды — Герману в ту пору как раз окончил школу — она сказала, что он уже достаточно взрослый, чтобы узнать правду. Заведя подростка в какую-то странную комнату без окон с непонятным знаком на полу и жуткими статуями языческим божков с головами ящериц, она начала:       -Герман, ты должен знать, что являешься единственным наследником нашего рода. Рода древнего и могущественного, хотя наша мощь скрыта гораздо глубже, чем то, что могут увидеть обычные люди. Но тебе уготовано большое будущее, внук мой. Власть, деньги, слава – все это будет для тебя пылью, ты познаешь истинное могущество. Но – только если действительно станешь одним из нас! Ведь ты полукровка, Герман, поэтому у тебя есть выбор...       Герман и сам не мог сказать, почему так испугался, ведь он даже не знал, что именно должно произойти. Но каким-то подсознательным, почти животным инстинктом почувствовал, что нужно бежать без оглядки.       Вот тогда-то бабка и заявила, что Герман продолжит пребывать в ее доме в частности и в Германии вообще только в том случае, если согласится на участие в ее ритуалах и станет обучаться всему, что она хочет ему передать.       Ни минуты не сомневаясь, внук заявила Хелене, что не собирается оставаться на подобных условиях и предпочитает вернуться в Россию. Он ожидал, что бабка сделает все, чтобы все-таки вовлечь его в свои оккультные занятия, однако буквально на следующий день она вручила ему документы, немалую сумму денег и массивный перстень с изображением змеи, обвивающей три сферы. Герман так опешил от этой перемены настроения и щедрости фрау фон Штрайнер, что даже не обратил внимания на выражения крайнего презрения и разочарования, которое не сходило с ее лица вплоть до их расставания. Бабка даже не пошла проводить его на поезд, но это молодого человека скорее порадовало, чем огорчило.       Львиная доля выданных бабкой денег ушла на взятки паспортистам, которые выдали ему документы несмотря на отсутствие прописки лишь на основании свидетельства о рождении, и приемной комиссии местного политеха, чтобы там закрыли глаза на немецкий аттестат. Впрочем, вступительные экзамены Герман сдал блестяще, поэтому поступил без всяких проблем и даже получал повышенную стипендию, которая вкупе с подработками помогла не умереть с голоду в годы учебы.       Закончив институт с красным дипломом, Герман остался аспирантом на кафедре, где был на хорошем счету у преподавателей и в конечном итоге получил приглашение на работу в одно перспективное НИИ, благополучно пережившее нелегкие для ученых девяностые. Там он смог продолжить научную работу в области квантовой физики и сверхсветовых скоростей. Казалось, жизнь налаживается... если бы не его скверный характер – наследство, оставшееся от детдома. Недружелюбный нрав и вечная ощетиненность частенько портили молодому человеку жизнь, и апофеозом стал злосчастный банкет по случаю защиты диссертации, где он высказал научному руководителю все, что о нем думал. Герман был невоздержан на язык — слова часто летели у него впереди разума, а нрав имел колючий и независимый. Даже волосы его никоим образом не желали укладываться в какую бы то ни было прическу и торчали во все стороны, наподобие игл дикобраза. Он так и не смог избавиться от привычки все время быть настороже и наносить упреждающие удары, отгораживаясь от людей стеной отчуждения и дерзости. А что там, за этой стеной, никого не касалось…       Когда Герману становилось стыдно за какие-то свои поступки, он прятал смущение за грубостью. Вот и сейчас, вместо того, чтобы пояснить, что возглас «стой, скотина» был обращен к письму, а не к соседу по комнате, молодой человек лишь крикнул, перегнувшись через перила:       -Стой на месте, я сейчас спущусь!       -Право же, не стоит, - Христофор не повышал голоса, тем не менее, с третьего этажа было слышно каждое его слово, - я все равно иду в номер, так что принесу ваши бумаги.       -Я сказал, сам спущусь! - рявкнул Герман, бросаясь к двери...       В итоге они столкнулись на узкой гостиничной лестнице. Христофор, вежливо улыбнувшись, протянул Герману письмо, тот схватил его и сразу сунул в карман, мучаясь вопросом успел ли этот тип прочитать что-то?       Зайдя в номер, Герман плюхнулся на кровать, с тоской покосившись на пустой стол. Пирожок и кефир остались в прошлом, а молодой организм настоятельно требовал более основательного подкрепления.       Между тем его сосед положил черную папку на тумбочку и начал перед зеркалом причесывать непослушные жесткие волосы. Те падали на уши и лоб в живописном беспорядке.       Покрутив письмо в руках, Герман зачем-то сунул его под подушку и поднял взгляд на своего соседа. Нужно было как-то извиниться, объяснить недоразумение... но для Германа легче было откусить собственный язык.       - Ну что, отсидели? - наконец, мрачно осведомился он, сочтя это нормальным началом разговора.       - Простите? - обернулся Христофор.       - На конференции своей? Закончилось уже, что ли?       - Ах, да. Официальная часть закончена, - улыбнулся тот.       - А теперь, небось, банкет, - протянул Герман, а садистское воображение тут же подсунуло натюрморт из множества закусок, пирожных и вин на длинных столах.       Он был сам себе противен — и зачем только нахамил этому, судя по всему, неплохому человеку? Но иначе никак не получалось.       -Вы угадали, по случаю закрытия конференции в ресторане намечена, так сказать, неофициальная часть церемонии, - не прекращая борьбы с непослушными смоляными прядями, кивнул Христофор.       Герман сжал зубы. В животе у него предательски громко заурчало, но занятый прической сосед этого, кажется, не заметил.       - Ну-ну.., - буркнул он себе под нос, с тоской подумав, что если не найдет работу в самое ближайшее время, то рискует загнуться с голоду.       - Кстати, - точно сообразив что-то, обернулся к нему Христофор, - мне только сейчас пришло в голову... Видите ли, банкет оплачен на каждого члена конференции в сопровождении одного приглашенного. А я, видите ли, один здесь... Жалко ведь, если место пропадет, верно? Может быть, составите мне компанию? Вы меня весьма обяжете, - он опять улыбнулся.       Герман моргнул, сперва подумав, что ослышался.       -Э... а... - выдавил он.       -Уверяю вас, это вполне удобно, - угадал его сомнения Христофор.       -Но ведь... я ведь не врач...       - Сопровождающему лицу вовсе не обязательно быть врачом, к тому же там будут журналисты – вы вполне сможете сойти за одного из них, - уверил его Христофор. - Надеюсь, вы не особенно заскучаете среди нашей профессиональной болтовни. Ну так что, вы согласны? Тогда я жду вас внизу через полчаса.       Герман выдохнул - оказалось, что он так и сидел не дыша. Вот это да... Похоже, судьбе надоело подстраивать пакости, и она решила искупить свою вину. Ведь на банкете можно будет не только наесться на халяву, но и утащить что-то впрок! Настроение быстро поползло вверх к отметке «хорошее».       Молодой человек поднялся и забрал с балкона тетрадь и сигареты. Курево он сунул в карман, где лежала его любимая металлическая зажигалка, а тетрадь, вложив в нее письмо, определил к двум другим в ящик тумбочки. Тот выдвигался с трудом - у него оказалась надломана задняя стенка. Герман выругался сквозь зубы и дернул ящик на себя. Что-то хрустнуло, но непокорный предмет мебели все-таки поддался.       Торжествующе засунув в него тетрадки, Герман хотел задвинуть ящик обратно, но не тут-то было, тот застрял намертво, теперь уже в выдвинутом состоянии.       - Шайссе*! - буркнул Герман и двинул по вредному ящику кулаком со всей силы, отчего он с хрустящим треском влетел на свое место, после чего раздался мягкий шелест - судя по всему, задняя стенка все-таки вылетела окончательно, и тетради завалились куда-то в недра тумбочки.       Дальше копаться было некогда, Христофор уже ждал внизу. Снова выругавшись, Герман кое-как привел ящики в исходное положение и выскочил из номера. ________________ *Scheiße — расхожее немецкое ругательство