Дорога

Прогуливаясь по чистым улочкам, Хидан замечает, как воодушевлены его жители. Многие спешат к церкви (значит, падре разрешили все-таки там вещать), женщины перешептываются, торопливо выбегая из своих домов. Что ж, тем лучше – вне церкви останутся только достойные, по мнению Хидана, люди. Однако, к его удивлению, он застает абсолютно пустой кабак. Более того, хозяин заведения, суетясь, выталкивает Хидана из помещения, заявляя, что откроется после проповеди. Вот это уже настоящая несправедливость, которую Хидан принимает на свой счет. Ну и чем теперь заняться, спрашивается? Какой, к чертям собачьим, в этой глуши можно придумать себе досуг? Делать нечего, так что Хидан тащится к церкви. Возможно, если наблюдать за всем воочию, время пролетит быстрее. До вечера-то еще далеко, а похмельное желание лечь спать уже пропало, как и похмелье в целом. У церкви куча народу, священники вовсю стараются поддерживать порядок. Хидану западло стоять в очереди, так что он подходит к одному из послушников и заявляет, что непременно должен попасть внутрь, потому что он водитель падре. Это он возвещает горделиво вздернув подбородок. Ему, конечно, не верят. За спинами священников Хидан видит Какузу, стоящего у дверей и, подняв руку, громко свистит. Окружающие начинают заметно волноваться и бубнеть, но Хидан только дразнится в ответ, кривя лицо и показывая недовольным язык. Какузу же, смерив Хидана равнодушным взглядом, взмахивает рукой, чтобы его пропустили. Что ж, пожалуй, только из-за завистливых взглядов вокруг это все того стоило. – Зачем пришел? – спрашивает Какузу, будто бы ему есть до этого дело. – Хозяин паба поперся на твою проповедь! – восклицает Хидан, вставая рядом и закуривая, – Город вымер! – Какая потеря. И Хидан, – Какузу делает молниеносное движение, вырывая у Хидана из рук только зажженную сигарету, – Здесь нельзя курить, ты в своем уме? – Срань господня, забыл, – Хидан как-то суетливо вытирает ладони о брюки, совершенно не придавая смысла этому движению. Послушник, стоящий поблизости, борется с желанием перекреститься. Оглядевшись, Хидан убеждается, что смог выбесить всех окружающих и довольно кивает, – Давай начинай уже свою белиберду быстрее. Жрать охота. Впервые Какузу выдает что-то похожее на эмоцию – он улыбается, несомненно, издевательски, но все же улыбается, слегка поднимая уголки губ. Христианская церковь особо от католической не отличалась – тот же алтарь во главе зала и ряды скамеек. Люди заняли их все, многие остались стоять у стен и в проходе. Хидан уселся в первом ряду, но сдвинулся максимально к краю, поближе к окну. Он вообще не улавливал, о чем речь идет, только в начале различил что-то типа «Беседы о целомудрии», хихикнул незаметно и уставился в окно. Голос Какузу действовал как снотворное, абсолютно ровная интонация обволакивала каждого, словно теплые руки. Хидан начал задремывать. Разбудило его громогласное «Аминь!» вторивших священнику людей. Дернувшись, Хидан открыл глаза и заметил, что Какузу уходит из-за алтаря в сторону заднего выхода, что логично – иначе ему придется пробиваться через толпу страждущих. Стараясь поскорее сбросить с себя сон, Хидан подрывается за ним. Тяжелая дверь открывается со скрипом, за ней пустая улица, в нос бьет запах старых газет и сырости, но стоит Какузу сделать пару шагов наружу, сбоку раздается возмущенный вопль. – Кощунство! Хидан едва успевает выскочить, чтобы оказаться перед падре, как на них обоих выливается целое ведро грязной, вонючей воды. Конечно, Хидану достается больше – он успел заслонить Какузу, но без ущерба сутане тоже не обошлось. Перед ними стоит мужчина, сжимающий в руках ведро. Почему-то он не убегает после своего подлого поступка, чем и пользуется Хидан – в два шага оказавшись рядом, он немедля бьет мужика в нос. Тот падает, а Хидан, вдруг ощутив невероятный прилив злости и азарта, принимается бить его руками как попадется. Какузу же наблюдает за происходящим с присущим ему хладнокровием. Он медленно осматривает испачканную рясу и проводит рукой по длинным волосам – и им слегка досталось. Кажется, словно он и не собирался Хидана останавливать, но только когда рядом нарисовался полицейский, Какузу, нахмурившись, бросил небрежно: – Хватит. Выпрямившись, Хидан пытается отдышаться. Он даже не замечает, что улыбается, а осознав это, тут же принимает серьезное выражение лица. Удается заметить любопытную деталь – Какузу отходит в тень здания и опускает голову, не глядя на полицейского, даже когда тот к нему обращается. Почему-то это обстоятельство заставляет Хидана нервничать – не похоже, что полицейский обращает на это внимание, а должен бы, разве нет? Снова накрывает какое-то беспокойство, смешиваясь с любопытством. И все же приходится отделаться от этих мыслей – Хидан быстро обрисовывает ситуацию, коп кивает, приносит Какузу извинения от имени города и забирает нарушителя в участок. Теперь лучше поспешить убраться отсюда и засесть в номере гостиницы. Всю дорогу Хидан ругался и проклинал придурка, устроившего такую подляну. Майка нещадно воняла сыростью и какой-то кислятиной, брюкам досталось меньше, но все же досталось. Какузу держался стоически, но по его лицу было заметно – он крайне раздосадован ситуацией, мягко говоря. Зайдя в комнату, Хидан сходу снимает майку, бросая ее в ванну. Туда же летят и брюки. Он шарит в шкафчиках и находит искомое – пачка стирального порошка. Вдруг его осеняет – падре-то тоже надо бы сутану отстирать, не станет же он в грязной мотаться? И тут-то становится очень даже интересно. Хидан встает в проеме двери, облокотившись на него плечом и смотрит на Какузу. Тот выуживает из чемодана новую сутану. Что ж, это было ожидаемо – было бы глупо, если бы у него не оказалось запасной. – Так что у тебя под рясой, падре? – ехидно улыбаясь, спрашивает Хидан, дернув бровью. Решение ляпнуть что-то подобное очень порывисто, едва ли он успел как следует обдумать то, что сказал. Какузу, расстегивающий пуговицы сутаны на груди, на секунду замер и нахмурился. Но, пожав плечами, он вернулся к своему занятию, ни капли не смущаясь. Хидан чувствует, как кровь приливает к лицу – черт возьми, он на такую реакцию не рассчитывал! Он думал, падре начнет ругаться на тему греховности, или выйдет из себя хоть раз, по-настоящему разозлившись. А вместо этого он снимает с плеч амикт, развязывает ленту пояса и стягивает рукава. Хидан, напрочь потерявший способность говорить и рационально мыслить, не может отвернуться. Хотя чего греха таить – даже не пытается. Все его догадки подтверждаются – тело под одеждой священнослужителя вовсе не соответствует, собственно, священнослужителю. С такими мышцами впору быть солдатом или полицейским, но уж точно не священником. Вселенная явно где-то дала сбой. Да еще и шрамы эти на руках, на груди, ну погляди-ка, откуда у святого отца такие шрамы возьмутся? В голову ни к месту лезут весьма скудные знания о религиозных догматах – что-то там было вроде про самобичевание. Это же больно? Это ж даже до крови? "Это ж надо", – думает Хидан, – "До таких шрамов досамобичеваться". Остановившись посреди процесса, Какузу берется руками за края сутаны, которая еще держится на поясе. Сощурившись коварно, он склоняет на бок голову и говорит: – Дальше интересно? Хидан, мгновенно сгорая со стыда, разворачивается и в одно движение оказывается в ванной, захлопнув за собой дверь. Какузу же, засмеявшись беззвучно, сбрасывает рясу, под которой оказываются узкие брюки, на пол.

***

Собираясь выезжать утром из этого мелкого городишки, Хидан замечает странный ажиотаж у полицейского участка. Ажиотаж, правда, в основном из полицейских и состоит. Хидан всегда был любопытным, а уж если что-то случилось серьезное, он просто обязан знать. Естественно, проходя мимо участка, он ненавязчиво замедляется, чтобы типа завязать шнурки на кедах, а сам греет уши. Из сбивчивой болтовни местного начальника полиции он понимает, что в Лондоне случилось крупное ограбление, такое крупное, что свет таких еще не видывал. Кто-то имел наглость украсть корону самой Королевы, и теперь вся полиция Лондона поднята на уши и пытается найти вора. Или воров. Хидан, не будь дурак, понимает, что, если он вернется туда в ближайшее время, его точно загребут как подозреваемого. Никого не будет волновать, есть у него алиби или нет – он немец, безработный, да еще и не раз попадался на всякой незаконной мелочевке. На таких как он проще всего свалить вину, если найти истинного виновного не получится. Проклиная весь этот чертов мир, Хидан идет к машине. Ну и куда ему деваться? Какое-то время, конечно, он проведет в дороге с этим заносчивым снобом, но потом-то что делать? Можно попытаться свалить куда-нибудь, благо маршрут закончится в порту, но без документов у него шансов нет. Возможно, выплаченных за работу денег хватит на взятку, но тогда он останется без каких-либо средств вообще. Дрянная ситуация, как ни взгляни. "Проклятый Кисаме", – думает Хидан, – "Наверняка ведь ирландцев навел на хранилище. Им только волю дай – спиздят все, что плохо лежит!" Он выглядит крайне задумчивым, когда садится в машину. Молча заводит мотор, трогается с места, даже радио не включает. На самом деле, если бы Какузу уже не ждал его в машине, он бы, без сомнения, уехал без него, настолько его загрузило размышлениями. – Что-то случилось? – интересуется Какузу, прищурившись. – Прикинь, украли корону, ебануться! – восклицает Хидан, словно только и ждал, чтобы обсудить с кем-нибудь сложившуюся ситуацию, – Как это вообще возможно? – А тебя это почему так волнует? – Да потому что я один из неугодных граждан, которого и загребут сразу, стоит мне нос на улице показать, – Хидан раздраженно вздыхает и нервно постукивает по рулю пальцами, – Если не поймали вора сразу, уже не поймают. Дуболомы. – С чего ты взял? С такой приметной вещью скрыться тяжеловато. – Да черт знает, – Хидан об этом не подумал, и теперь мелькнула искра надежды. Он кусает губу, не зная, что еще сказать. В конце концов, он решает не думать об этом. Сейчас он отдаляется от Лондона, у него есть задача, которую надо выполнить, так что лучше сосредоточиться на этом. Вдруг к моменту завершения его работы вора поймают, и он сможет вернуться домой? Или Кисаме как-нибудь разрулит кипиш на улицах, может, поможет организовать переезд и все такое. Чертовы ирландцы! Мало того, что от них все проблемы, так еще и за помощью обращаться все равно приходится к ним. – Виновных настигнет Суд Божий, – произносит Какузу со вздохом. Не совсем понятно, насколько искренне он это сказал, но Хидан уловил нотки разочарования, – Пропащая страна. – Ну и чего ты приперся сюда тогда, – язвит Хидан в ответ. – Дать шанс спастись. Хидан фыркает, с трудом сдерживая себя от дальнейшей полемики. Вот же чушь! Да Богу насрать на корону Королевы, вот ему делать нечего кого-то наказывать. Да и вообще, какой к чертям Бог, нет его, и все. Конец дискуссии. Как бы то ни было, тревога понемногу утихает. Следующий по порядку город – Фавершам. Надо полагать, там не гарантирован такой теплый прием, как в предыдущем, потому что чем дальше от Лондона – тем меньше цивилизации. По крайней мере, ехать до него чуть меньше. Хидан, закончив нервничать и прокручивать в голове все возможные варианты развития событий, включает радио. Он даже не обращает внимания, что играет какой-то спокойный джаз, хотя он сам такое не особо любит. Жара снова начинает одолевать, он снимает рубашку, бросает ее на соседнее сидение и открывает окно. Какузу, сидя позади, на миг цепляется взглядом за бледную руку, высунутую в окно. Внушительные, очерченные мышцы не дадут сомневаться – Хидан весьма сильный. Но в то же время эта бледность кожи творила с его мощным обликом что-то странное, его внешность казалась двойственной. Какузу видел многих немцев, был знаком с некоторыми из них, но никогда не встречал людей настолько бледных, да еще и с седыми волосами в столь молодом возрасте. Надо полагать, это всё не потому, что Хидан немец, это какая-то его личная особенность. Все-таки красноватые глаза – это ж ненормально. Но Какузу не врач, не генетик и не ученый, так что он не знал, как это называется. Возможно, старые священники окрестили бы Хидана каким-нибудь творением Сатаны, но он сам не судил людей так строго. Он знал только, что ему это даже нравилось. Хидан выглядел как обычный придурок с улицы, предпочитающий мозгам грубую силу, но в то же время эта его «особенность» придавала ему изящества. Вот даже если взглянуть на его руку – мышцы мышцами, а пальцы его более походили на аккуратные пальцы художника или пианиста. А уж про лицо нечего и говорить – длинные, белые ресницы, какие-то вечно печальные глаза, пухлые губы… Ему впору быть каким-нибудь актером, а не перебиваться с одной шабашки на другую и пить дрянной виски в мелком пабе у дома. Какузу, конечно, помогать ему не собирался. Но его всегда печалило, когда что-то красивое и изысканное оказывалось погребенным под слоем грязи. – Так что, падре, сколько лет ты уже… – Хидан старательно подбирает слово, замолкнув, но ничего достойного не выходит, – Ну вот это вот. Проповедуешь. Какузу отвечает не сразу. Он задумывается на краткий миг, еще не успев выбросить из головы свои размышления о Хидановом изяществе. – С детства. – Да ну? Какая ж наверно скукотища, а? Ты же даже никогда не пил, получается? Это грех? – Разумеется. – Жуть какая. А обет безбрачия, или как там, у тебя есть? Бля, и вам же трахаться нельзя! Во жизнь, не позавидуешь. – Твоя жизнь сильно лучше? – усмехается Какузу, повернувшись к Хидану. – Ну, у меня может и нет кучи денег, зато я знаю, что такое удовольствия, падре. – У меня тоже нет кучи денег. Это деньги церкви. – Тогда зачем это все? В чем смысл, я вот чего понять не могу, – Хидан оборачивается к Какузу и подозрительно щурит глаза, – Чего ради сознательно себя ограничивать? Чтобы попасть в рай? – Смотри на дорогу. – Да я смотрю, – быстро взглянув на идеально прямую, пустую дорогу, окруженную лесом, снова поворачивается к Какузу, – Так в чем смысл? – В чистоте души, – Какузу пожимает плечами, – В вознесении. В морали. Вера дает простым людям надежду, не позволяет скатиться на дно. Похоже, Хидана этот ответ совсем не убеждает. Хмыкнув, он мотает головой и отворачивается. – Хрень какая. Если есть голова на плечах – и так не скатишься. А уж мораль точно к вере отношения не имеет, она либо есть, либо нет. – То есть, ты считаешь, что мораль невозможно привить? – Не. Я многое повидал, знаешь ли. И люди в основном дерьмо, падре. Есть конченные бандиты, которые помогут старушке дорогу перейти и подкинут ей монету на хлеб, а есть такие вот святоши, типа тебя, которые воруют пожертвования из церкви. Ну и у кого больше морали? Какузу, незаметно улыбнувшись, молчит. Ему нравятся такие рассуждения, если честно. Это здравый смысл и в общем-то Хидану и не нужна никакая вера. Он сам себе Бог, и в голове у него не насрано, в отличие от большинства людей, в том числе, кстати, верующих. – Вот меня, например, за что ненавидят? За то, что я немец. И ненавидят многие, и христиане в том числе. Ты свою веру еще внесешь, будут и католики ненавидеть. Так что ж это за вера тогда у людей, что можно кого-то ненавидеть просто так? – Люди просто все неверно истолковывают, Хидан. Они наивны и глупы. Истинный верующий не позволит себе подобного. У меня вот к тебе никаких претензий нет, – Какузу рассуждает размеренно и спокойно, но его, на самом деле, трогает такая несправедливость. Он ведь с ней тоже сталкивался, в мире не так уж и любят итальянцев. – Ну да, но ты такой один на сотню, если не на тысячу. – Давай не будем об этом, иначе я начну внеочередную проповедь прямо сейчас лично для тебя. – Лично для меня? Было бы круто, – Хидан лыбится, ехидно взглянув в зеркало заднего вида, – Мне никогда не уделяли столько внимания. – Это явно не то внимание, которого тебе хотелось бы, – Какузу смотрит в ответ, и в его серьезности улавливается какое-то тоскливое понимание. Хидану кажется, что падре видит его насквозь, и улыбка сползает с лица. Он тут же возвращает свое внимание на дорогу, решая, что этот разговор действительно лучше не продолжать.