Дорога

Всю оставшуюся дорогу до города Хидан провел в глубочайших раздумьях. Трудно было признавать, но Какузу начал вызывать в нем какую-то симпатию, понимание и заинтересованность. Может, это все предсказуемо, и человек, являющийся представителем церкви, и должен вызывать такие эмоции, в конце концов, это его задача. Но вот в сторону религии Хидана все равно не тянуло, так что что-то работало явно не так, как задумано. Он понимал, как живут верующие, понимал, как живут священники и, если честно, ему было их немного жаль. Действительно – это же как скучно, когда практически ничего из самого интересного и приятного нельзя? Но с Какузу ситуация была неоднозначная. Он казался Хидану странным и чем больше он за ним наблюдал, тем бóльшим количеством подозрений обрастал его образ. Судя по словам, поведению и образу мышления, Какузу не был похож на любого другого священника, которого Хидан видел за всю свою жизнь. Он не думал, что разница между христианами и католиками может быть так велика. Для святого отца, служившего церкви с самого детства, Какузу был слишком осведомлен о людской жизни и пороках. Конечно, он должен это знать, чтобы понимать, насколько кто-либо живет во грехе, но все же… Не складывалось впечатления, что он не терпит грешников. Да и весь его внешний вид, честно говоря, вообще не соответствовал. Заехав в черту города, Хидан проехал мимо небольшого мотеля на въезде, отлично понимая, для какого контингента он тут построен. Это явно неподходящее место для священника. Но вот Какузу, глядя в окно, никак не среагировал. Хидан был точно уверен – Какузу увидел продажных девиц, стоящих на крыльце, увидел пьяных средь бела дня работяг, но даже бровью не повел. Словно это не вызывало в нем никаких эмоций, никаких переживаний, свойственных верующим. С первых же минут этот город не внушал никакого доверия и даже Хидан понимал, что вести проповеди тут наверняка бесполезно. Он бы не удивился, если бы тут даже церкви не было. И все же, у него были определенные инструкции, которые никто не отменял, по крайней мере Какузу хранил молчание. Порядок действий был похож на всё, что происходило в прошлом городе. Хидан остановился у единственной приличной гостиницы, взял ключ и приволок в комнату один чемодан. Какузу сразу отправился к церкви, выглядящей более бедной, чем в предыдущая. В этом городе, похоже, с верой все было в целом не очень, похожего ажиотажа не наблюдалось, но женщины с детьми и старики все-таки потихоньку стягивались на проповедь. Мужчины в основном скептично отнеслись к диковинным гостям, и, к слову, Хидан вызывал у них куда больше недоумения, чем священник. На него косились или пялились в открытую, кто-то отпускал едкие комментарии, но Хидан очень старательно делал вид, что ничего не слышал. Ему правда не хотелось ввязываться в какие-то конфликты. Но как бы он не был терпелив и осторожен, спокойно отсидеться в комнате ему не удалось. Какузу уже отбыл на свою проповедь, а Хидан, понимая, что впереди его ждут несколько часов скуки беспросветной, решил все-таки пойти в церковь и залипнуть там. В прошлый раз он так практически проспал всю проповедь, убаюканный низким, тягучим голосом, так что в этот раз это тоже показалось неплохим времяпровождением. Дойти до церкви, впрочем, он не успел. В какой-то момент его окружили крепкие местные мужики, явно нетрезвые и не особо обремененные интеллектом. Они, тем не менее, сходу распознали в нем немца – очевидно, в их памяти осталось что-то про «чистую белую расу» и арийцев, так что они, не разбираясь, решили, что Хидан достаточно белый во всех смыслах, чтобы признать его арийской мразью. Отголоски войны все еще сидели в этих головах, отбитых сапогами и прикладами автоматов. – Господа, давайте обсудим ваши претензии, – криво улыбаясь, обратился Хидан к агрессивно настроенным местным, – Я к вам буквально на пару часов, и вы меня больше никогда не увидите. Давайте обойдемся… Он правда пытался объясниться, хоть и понимал, что это бесполезно. В конце концов, он решил просто сбежать, но нападавшие уже успели его окружить и сразу схватили за руки, повалив на сырую землю. Что ж, ему не впервой получать по почкам из-за своей внешности и происхождения, да и высокий болевой порог, пожалуй, здорово помогал сносить это всё. Хидан закрыл руками голову, успев все-таки схлопотать по лицу пару раз, и смиренно принял всю злость этих несчастных, опустившихся людей. Времяпровождения получилось так себе. В церковь ему идти уже, конечно, расхотелось. Проходя по опустевшим улицам, он добрался до отеля и, под прищуренным взглядом управляющего, поднялся в комнату. Довольно раздражающий недостаток такой светлой кожи сразу бросился ему в глаза, стоило посмотреть в зеркало – все синяки и ссадины очень ярко выделялись на лице. Сыпя проклятьями вполголоса, Хидан стянул грязные шмотки и залез в ванну, отмывать грязищу и кровь с кожи. Бок болел, ребра болели, болели плечи и руки. На самом деле, ему крепко досталось. Теплая вода успокаивала. Он откинул голову назад, на бортик ванной, и закрыл глаза. Хидану всегда было обидно, когда происходило что-то подобное. Он безмерно злился в ответ, но понимал, что не сможет отбиться один. Почему-то такие злобные, обиженные жизнью мудаки всегда нападали толпой и, хоть Хидан был вполне себе сильным и отлично дрался, справиться с толпой не представлялось возможным. И каждый раз после этого жгло от несправедливости. В чем он-то виноват? Он выбирал цвет волос и глаз, когда родился? Миг жалости к себе знатно затянулся. Хидан пригрелся в теплой воде, боль слегка затихла, и он чуть не задремал, пока представлял себе в красках, с каким бы он удовольствием раздавил черепа этих местных говноедов. Вода начинала остывать, захотелось есть. Выбравшись из ванны и обмотавшись полотенцем, Хидан заливает воду в таз, чтобы закинуть отмокать шмотки. Опять придется их стирать. Он выходит в комнату, садится на кровать и смотрит в окно. Ничего не хочется делать. Не хочется больше выходить отсюда, не хочется никого видеть, только уехать бы побыстрее. Может и правда попытаться свалить из этой страны на корабле? Только куда? Кажется, словно нет в мире места, где не ненавидят немцев до сих пор. В коридоре скрипят половицы, у двери раздаются шаги. Хидан не находит часов и не понимает, сколько прошло времени, неужели проповедь уже закончилась? Дверь открывается без стука и действительно – Какузу, с невероятно недовольным выражением лица, вваливается в комнату. Он словно бы спешил, но теперь, оказавшись здесь, замирает, тяжело выдохнув, и захлопывает за собой дверь. Хидан смотрит на него недоуменно и вдруг вспоминает, что сидит тут в одном полотенце, да еще и весь в синяках и с разбитой бровью. Он суетливо оборачивается, но деться некуда. – Какого чёрта? – спрашивает Какузу и Хидан тут же поворачивается к нему, округлив глаза. – Чёрта? Падре, разве тебе можно так выражаться? – он тут же пытается отвлечь внимание Какузу от себя, но не похоже, что это работает. Тем не менее, Какузу как-то нерешительно открывает рот, почесывая пальцами висок, но вдруг взмахивает рукой. – Что случилось? – Какузу поднимает брови, словно настаивает на ответе и не собирается говорить о себе. И снова это кажется Хидану странным. Священник не может так оговориться, это просто невозможно. Тем более, он не может не среагировать на это. – Ерунда, – отмахивается Хидан, – Я привык. – Есть чем бровь обработать? – Какузу подходит ближе и наклоняется, чтобы рассмотреть масштаб повреждений. С разбитой бровью все понятно, рана не такая уж большая, зашивать не надо, но промыть и заклеить бы не помешало. С синяками и гематомами он точно ничего поделать не может, хотя можно было бы приложить что-нибудь холодное. И снова цепляет это ощущение, которое охватило его в машине. Хидан действительно выглядел сильным, теперь уже не оставалось сомнений – широкие плечи и грудь, мышцы, но эта бледная кожа казалась вуалью, тонкой и изящной. Теперь сквозь нее проступали яркими пятнами синяки, багровели гематомы на ребрах, и Какузу почему-то хотелось дотронуться до них. Конечно, он не позволяет себе этого, но протягивает руку, чтобы взять Хидана за подбородок и заставить поднять голову. – Надо промыть рану, – говорит он бесстрастным голосом, хотя внутри эмоции начинают закипать. Его злит, что Хидан просто получил ни за что. Еще сильнее его злит, что Хидан «привык». Это несправедливо, и это не имеет никакого отношения к вере, черт возьми, это действительно вопрос морали. Хидан замирает, словно боясь двинуться. Так близко Какузу к нему еще не оказывался, тем более по своей воле. У него какие-то абсолютно страннейшего цвета глаза – светло зеленые, настолько бледные, что на фоне смуглой кожи казались чем-то нереальным. Взгляд блуждал по чужому лицу словно неконтролируемо, Хидан даже не осознавал, что видит перед собой. Он заметил какие-то полосы на щеках, вероятно, шрамы, левая бровь росла как-то криво – наверно, там тоже шрам. Нос наверняка был когда-то сломан, судя по небольшому рубцу на переносице и едва заметному искривлению. С каждой чертовой деталью Какузу все меньше соответствовал образу священника. Шрамы на теле еще можно притянуть как самобичевание пресловутое, но сломанный нос? Он что, бился головой о стены кельи? Так и не дождавшись от Хидана реакции и хоть какого-то ответа, Какузу лезет в свой чемодан. Он достает небольшой флакон перекиси и, красноречиво подняв брови, ждет, когда до Хидана дойдет. Хидан же, напрочь распрощавшись с реальностью, глупо пялится на бутылек в чужой руке и не понимает, что от него требуется. – Ну, наклонись хотя бы, – нетерпеливо говорит Какузу. Хидан, наконец сообразив, что происходит, кивает и чуть наклоняется вперед, поворачивая голову. Какузу просто льет перекись на рану, раздается шипение, кровь вспенивается вперемешку с лекарством, стекает по лицу и капает на светлый ковер. Выудив из чемодана бинт и широкую ленту пластыря, Какузу, не особо-то бережно, прикладывает бинт к ране и заклеивает ее. Этот пластырь отрывать потом будет очень больно. – Мы здесь не останемся, – вдруг говорит Какузу, скрестив на груди руки, – В этом городе бесполезно вести проповеди. – В смысле? Ты поэтому вернулся так быстро? – Хидан дотрагивается до заклеенной раны, поднимает голову и, подтянув к себе одеяло, вытирает им лицо, бессовестно пачкая кровью белый пододеяльник. – Да. Местные ясно дали понять, что «нечего пудрить мозги их женам какими-то новыми несуществующими религиями». – Значит, до тебя тоже докопались… – Ну, немного. – Жрать хочется, – как-то грустно говорит Хидан и печально усмехается. – Я куплю что-нибудь, а ты готовься уезжать, – Какузу бросает взгляд на таз с одеждой, стоящий в ванной, – Нет времени ждать твои шмотки, я дам тебе свои. – Че? А зачем так спешить? Они быстро высохнут! – Планы изменились, Хидан. Теперь мы опаздываем, – как-то торопливо ответил Какузу, открывая дверь комнаты, – Найди себе что-нибудь в чемодане и одевайся. Я скоро вернусь.

***

Город покинули действительно быстро. Хидану пришлось напялить чужие черные брюки и белую рубашку, так что теперь он походил на какого-то сраного банковского служащего. Но все же образ не был завершен, потому что застегивать рубашку и заправлять ее в брюки Хидан наотрез отказался. Ему было немного жаль бросать свое барахло в номере. Те серые штаны, вообще-то, были из отличного материала и способны пережить атомную войну (наверно). Короче, они ему реально нравились. Но Какузу был совершенно непреклонен, подгонял и не желал терять ни минуты, так что даже купленный им сэндвич приходилось жевать практически на бегу. Хидана спешка эта вообще не впирала – у него болели ребра, плечо и бровь. Держать правую руку на руле не получалось, приходилось менять. Но Какузу, похоже, это вообще не заботило. Все его сочувствие закончилось на кое-как заклеенной пластырем брови. – Так чего мы так спешим-то? – все-таки спрашивает Хидан, бросив любопытный взгляд назад. – Выбились из графика, – отвечает Какузу как-то пространно, словно сосредоточен на чем-то. Он смотрит в окно, перебирает в руке деревянные четки и хмурится. По нему в целом трудно сказать, в каком он настроении, потому что он постоянно суров и безэмоционален, но сейчас даже Хидан видел – падре явно не в духе. Похоже, проповедь прошла совсем паршиво. – Не успеваешь к явлению Христа? – шутит Хидан, желая разрядить обстановку. Он особо не надеется, что получится. С заднего сиденья вдруг доносится краткий тихий смешок и Хидан округляет глаза. Быстро обернувшись, он бросает на Какузу недоуменный взгляд. Священник смеется с шуточки над религией! Где такое видано? Впрочем, Какузу быстро возвращает себе прежний надменный видок, но уже хотя бы не выглядит таким напряженным, как до этого. Он вздыхает и поворачивает голову вперед, всматриваясь в дорогу, мимолетно проведя по Хидану взглядом. Время к вечеру, солнце садится прямо над дорогой. Казалось, темная асфальтная лента уходит прямо к солнцу, плавясь, смешиваясь с золотом. Вид, конечно, до усрачки красивый, но ни Хидана, ни Какузу это не волновало. Оба находились в каком-то напряжении, каждый из-за своих причин. Машину качнуло – Хидан не объехал одну из ям. Он чертыхнулся, болезненно поморщившись, и рефлекторно погладил руль ладонью, словно старался успокоить старый автомобиль. – Как бровь? – спрашивает вдруг Какузу. – Как ей и положено, – Хидан пожимает плечами, – Ноет и саднит. И снова становится тихо. Ну, относительно – под колесами машины шумит гравий, мелкие камешки стучат по днищу. Асфальт вдруг резко закончился, впереди только чертова гравийная дорога. Сплошь какие-то ямки и колдобины, Хидан старательно успокаивал себя и надеялся, что подвеска выдержит. Его озадачило это внезапное проявление интереса со стороны Какузу. Впрочем, это наверняка банальная вежливость, он ведь просто осведомился, не поддерживал и не жалел. Это логично. В конце концов, ему важно, в каком состоянии находится его водитель, не заливает ли ему кровью глаз из-под повязки, например. Ничего особенного. И все же Хидану хотелось почему-то думать, что это не просто так, что Какузу, может, правда интересно, как Хидан себя чувствует. Хотелось, чтобы он спросил что-нибудь еще. Странное иррациональное желание накатывало волнами, словно тепло от старого масляного обогревателя. Оно заставляло волноваться, опять же, Хидан не совсем понимал, почему. Раньше он уж точно не замечал за собой какой-то тяги к священникам. Более того, он их искренне презирал. Возможно, это потому, что они, в основном, были старыми седыми дедами, брюзжащими на молодежь и пытавшимися всех перевоспитать. Какузу – совсем другой случай. Он никого не поучал, не сыпал цитатами из Библии и не трясся от пренебрежения, наблюдая за грешниками. Это все, конечно, слабо соответствовало каноничному священнослужителю, зато неслабо привлекало. Да и сутана на нем сидела, черт его дери, слишком уж привлекательно. На самом деле Хидану закрадывались вполне резонные мысли – даже если этот священник вовсе не священник, то не его это дело. Ему, конечно, очень интересно было и хотелось бы докопаться до сути, но что-то подсказывало, что лучше не совать свой нос в чужой вопрос. Мало ли че. Врожденной бдительности хватало, чтобы не задавать лишних вопросов подозрительным людям. С этим у него противоречий не возникало. Но вот сам Какузу, как человек, как личность – это ситуация другая. Будь он хоть солдат красной армии, Хидану он все равно нравился. – Слышь, падре, – подает голос Хидан, расслабленно уперевшись локтем в дверь, – А после всей этой канители ты сразу в Италию? – Вероятно, – Какузу отвечает вполголоса, словно успел задремать. – А как там, в Италии? – Красиво, жарко, дорого. – Это я догадывался, – фыркает, усмехаясь, Хидан, – Я не об этом. Какие там люди? Тут сплошные мудаки, если честно. – Если я правильно понимаю, о чем ты, – Какузу покашливает и слегка двигается на сидении, чтобы сесть по центру, – То к немцам там относятся вполне сносно. – Ну я не совсем это имел в виду… – слегка смущенно говорит Хидан. Честно говоря, как раз это он и подразумевал своим вопросом, но не хотелось спрашивать в лоб. Со стороны он выглядит уязвимым, словно ищет себе место, в котором его не будут третировать так, как здесь. – Ни к чему скрывать. Итальянцев тоже мало где любят. Если бы я не был священником, мне бы дали по морде еще на вокзале Лондона. – Какое невероятно рациональное мышление для католического священника, – ехидно замечает Хидан, – Падре, на чистоту, ты вообще не похож на священнослужителя. – Интересно. И почему же? Хидану кажется, что Какузу прекрасно понимает, почему. И все же задает этот вопрос, вынуждая Хидана отвечать, вынуждая выдать то, что привлекло его внимание. Вынуждая признать, что Хидан не упустил ни одной детали в чужом облике, что и выдало бы его интерес. Прокашлявшись, Хидан шарит рукой на соседнем сидении в поиске пачки сигарет. Черт возьми, она же здесь валялась, он точно помнит. Вдруг руки что-то касается, он резко поворачивается и видит, что Какузу протягивает ему пачку каких-то других сигарет. – Ты куришь что ли? – тут же вопрошает Хидан, надеясь, что заодно удастся съехать с темы. – Конечно нет, придурок, – бубнит Какузу, – Тут валялась. Задумавшись на миг, Хидан прикуривает сигарету. Нет, у него точно не могло быть таких, он эту марку не курил никогда. Нет, ну он мог, конечно, и забыть с перепоя… Может, это у Кисаме из кармана выпало когда-то. В принципе, ситуация вполне возможная. – Ну так что? – напоминает Какузу. Хидан слышит едкую улыбку, сквозь которую слова сочатся, что тот яд. – Да ладно, я просто ляпнул, не подумав. – Уклоняться от ответа очень невежливо, Хидан. – Черт возьми… – Хидан смотрит прямо на дорогу, не сводя с нее взгляда, – Ну, типа, для священника ты довольно молодой что ли. У тебя какие-то шрамы, будто ты против фашистов воевал. Ну согласись, много ты видел проповедников с перебитыми носами? – Ну мало ли что бывает в жизни, – Какузу пожимает плечами, очевидно, его эти доводы не убедили. – Не, я понимаю, некоторые после армии обращаются к церкви, но их же не возьмут в монахи. Или возьмут? Я не шарю. – Не возьмут, это верно. – Вот. Ты с детства в церкви, так откуда у тебя такие шрамы? Я видел, они же не только на лице, – Хидан говорит торопливо, пожалуй, даже слишком, потому что сейчас он понимает, что вот теперь точно сболтнул лишнего. Щеки как-то сами по себе заливаются румянцем, и он благодарит вселенную за то, что Какузу не может видеть его лица. – А, значит, ты все-таки весьма внимательный, – в голосе Какузу все еще слышна усмешка, – В любом случае, история этих шрамов не такая интересная, как ты думаешь. – Да я вообще никак не думаю, – смущенно бубнит Хидан, часто поглядывая в зеркало заднего вида. Лицо Какузу сокрыто в тени, выражение не разглядеть. И все же Хидану кажется, он просто всеми фибрами чувствует, что Какузу беззлобно лыбится. Ощутив вдруг прилив какой-то энергии, Хидан сжимает рукой руль. В конце концов, какого черта его так смутил этот разговор? Чего он как стеснительная школьница? Раньше он был твердо настроен вывести этого говнюка на чистую воду, потому что будь он проклят, если окажется неправ, что-то с этим священником не так – в этом он точно уверен. Только вот пиздит он складно, ничего не скажешь. – А знаешь че, – вдруг громко говорит Хидан, моментально сбросив с себя все смущение, – Для священника ты слишком красивый! В машине виснет тишина. Хидан напускает на себя все больше уверенности, выпрямляет спину, сожмурившись на миг от боли в плече, хоть и понимает – аргумент слабоват. Он выжидающе глядит в зеркало, но во мраке заднего сиденья уже ни черта не разглядеть. Опустился вечер, солнце совсем зашло за горизонт. Узкая дорога и вовсе не освещена, а лес по обеим сторонам только добавляет мраку. Фары лупят дальним светом, и все, что за границами освещенного, кажется непроглядным. Раздается смех, Хидан закусывает губу. Какузу смеется не громко, но явно от души. – Так вот что тебя мучало, – говорит он, отсмеявшись, – Священник слишком красивый. – Ну я не то, чтобы… – Не всем же быть дряхлыми стариками. В конце концов, лет в семьдесят и я буду таким. А они тоже когда-то были молодыми. – Я понимаю, но… Бля, как бы это сказать. Хотя… – Хидан как-то вдруг снова нерешительно подбирает слова, точнее, пытается подобрать, – Нет, ладно, извини, я нихрена не понимаю в религии. К тому же, ты из Италии, мало ли, какие там порядки… Может у вас там все священники как ты. – Как-то ты быстро сдался, – хитро говорит Какузу. – Так а че я могу еще предъявить? – с досадой ударив по рулю рукой, возмущается Хидан, – Это просто мои загоны, забей. – Ты бесишься, когда о тебе думают предрассудками и делаешь то же самое, – тон Какузу становится серьезным и он наклоняется немного, так, чтобы его лицо было видно, – Ты ненавидишь стереотипы, но сам же мыслишь ими. Я кажусь тебе подозрительным только потому, что слишком красивый, или потому что у меня много шрамов. Тебя люди ненавидят за то, что у тебя просто светлые волосы и кожа. Улавливаешь? А вот от этого становится по-настоящему неловко. Хидан кусает изнутри щеку, нервно постукивает по рулю пальцами и понимает, что Какузу-то прав. Лицемерие получается. С другой стороны, падре явно преувеличивает – Хидана ненавидят, а он просто относится к Какузу с подозрением, не высказывая неприязни. Да и какая уж тут неприязнь, если его этот священник, очевидно, нехило привлекает. Только вот почему привлекает – потому что странный? Потому что интригует? Потому что в его образе скрыта какая-то недосказанность? Если дело только в этом, то спадет ли наваждение, если признать, что этот священник – просто священник, и никакой тут интриги нет? Как бы то ни было, Хидан снова чувствует смущение. Ему даже немного стыдно. Ситуация ведь гораздо проще, чем он себе там в голове напридумывал – проповедник незнакомой этой стране веры просто несет свою религию в массы. Что здесь особенного? Кроме самого проповедника… – Это было невежливо с моей стороны, – смиренно говорит Хидан и кривится, признавая свою неправоту, – Я просто накрутил себе не пойми чего. – И это послужит тебе уроком, правда? – Ага, – неохотно соглашается Хидан, вдруг чувствуя себя нашкодившим ребенком, – Но все-таки… Я бы на твоем месте принял мои слова за комплимент. – А я и принял, – коротко усмехнувшись, отвечает Какузу, – Останови машину. Не задавая лишних вопросов, Хидан съезжает на обочину. На самом деле, это пришлось как нельзя кстати – плечо совсем разболелось и очень хотелось просто расслабить руку и размять ноги. Он выходит из машины, опирается на капот и закуривает. Вокруг просто невообразимая тишина. Ветра совсем нет, жара спала, воздух приятно охлаждал разгоряченную за день кожу. Высокие сосны, как древние истуканы, тянулись вверх, угрожающе покачивая макушками. Здесь, вдали от города, небо казалось необъятным полотном, засыпанным блестящим бисером. Столько звезд Хидан никогда не видел. Он закинул голову, не отлипая от созерцания неба, и курил, медленно выпуская дым. Позади послышался хруст веток и шаги. – Выключи фары, – говорит Какузу, остановившись у машины. Хидан смеряет его недоуменным взглядом, но все же следует указанию. Он не глушит мотор, чтобы не тухли задние стопы, иначе, если кто-то будет проезжать здесь, он совершенно не увидит их автомобиль в такой темноте. Без фар мрак окутывает со всех сторон и становится настолько темно, что Хидану это кажется ненастоящим. Давненько он не был в лесу, тем более таком глухом. Он совсем забыл, насколько здесь бывает тихо. Двигатель тихонько мурчит, совершенно, впрочем, не разрушая этот лесной вакуум. – Большая медведица, – задумчиво говорит Какузу, вставая рядом и тоже опираясь на капот машины. Он оказался неожиданно близко и Хидан слегка шугается, но сказанные слова пугают его гораздо сильнее. – Где?! – он озирается, пытаясь вычленить в бесконечной темноте пару светящихся глаз. Черт дери, с медведем он не справится и еще вопрос, успеет ли запрыгнуть в машину. А медведь может пробить когтями металл? Боже, он же искалечит несчастный автомобиль, раскромсает его, как консервную банку! – Да не здесь, дурила, – Какузу не удерживает короткого смешка, – На небе. Созвездие. – Чтоб тебя… – шумно выдохнув, Хидан упирается ладонями на капот машины и склоняет голову, – Так бы сразу и сказал. Я нахрен не знаю, а вдруг тут реально медведи водятся. – Наверняка водятся. – Умеешь успокоить, – брюзжит недовольно Хидан и, успокоившись, поворачивается к машине спиной и задирает голову, – И где она? – Вот прямо над нами. Видишь яркая звезда мигает? Приглядись, увидишь фигуру, – Какузу, кажется, указывает рукой на небо, но в такой темноте видны только белые манжеты, торчащие из-под рукавов сутаны. – Не знаю… Звезда… Какой-то черпак вижу. – Это она и есть. – В смысле? Это – Большая медведица? Черпак? – Ну это непросто объяснить… Хидан, не дослушав, начинает смеяться. Честное слово, это самое нелепое, что он видел и слышал за последнее время. До этого ему как-то не приходило в голову искать на небе созвездия, он даже не помнил, когда последний раз пялился на звезды осознанно, а не пьяном бреду, валяясь на газоне у собственного дома. Но если все созвездия такие смешные – он, пожалуй, с удовольствием узнает о них побольше. – Просто скажи, что ты это на ходу придумал, – все еще хихикая, говорит Хидан и, выдохнув, старается успокоиться от внезапного веселья. – Ничего я не придумывал, неуч, – ворчит Какузу, – Про Большую медведицу даже дети знают. Неожиданное движение выбивает из Хидана всю веру в происходящее. Он чувствует, что его хватают за запястье и отбирают зажатую в пальцах сигарету. Не успевая даже возмутиться толком, он округляет глаза и пытается в темноте разглядеть наглую морду Какузу. Судя по движению светящейся сигареты, Какузу, вопреки ожиданиям, вовсе не выбрасывает ее прочь, а затягивается. Хидан слышит шипение сгорающей бумаги и неверяще пялится перед собой, пытаясь осознаться. – Ты же говорил! Ты не куришь, – обескураженно говорит Хидан, вдруг чувствуя прилив тревоги. А в чем еще этот священник наврал? Неужели весь разговор был просто игрой, в которую Хидана одурачили, как ребенка? Значит, его подозрения вовсе не беспочвенны. Только зачем Какузу это делает, если не стремится делиться своими тайнами? Честное слово, просто голова кругом. – Давай это останется между нами, – расслабленно отвечает Какузу, медленно, с удовольствием выдыхая табачный дым. – Но тебе же нельзя, – продолжал нагнетать Хидан, совершенно не понимая сути происходящего. Его голос вдруг сделался каким-то жалобным, будто ему не хотелось, чтобы Какузу испортил себе карму. Или карма это из другой религии? – Я думаю, Господу плевать, что я курю, – со вздохом говорит Какузу, поднося ко рту сигарету, – У него есть дела поважнее. – На кой хер ты мне это говоришь! – Хидан хватается руками за голову, ворошит волосы, не понимая, что ему делать с полученными знаниями, – Ты так складно отмазался ото всех моих подозрений, и что я теперь должен думать? – Что я священник, который курит. Очень редко. Не делай из мухи слона, болван. – Черти че, бля, – как-то бессильно произносит Хидан. Он делает пару шагов к дороге, пару шагов назад, набирает воздуха, но взмахивает рукой, решая больше ничего не говорить. Здесь его полномочия все. Наверно, он действительно слишком заморочился. Да, стоит успокоиться и прекратить делать проблему из ничего. Да и вообще, это даже не его проблема! И чего он так разнервничался? Стоя у машины, Хидан смотрит на Какузу, точнее, на тлеющий уголек сигареты и редкие отблески света на его лице. В голову закрадывается мысль. Словно крыса, она прогрызает себе путь в незамутненный разум и думается сама по себе. Что, если это абсолютно бессовестно возбуждает? За собой Хидан никогда не замечал никаких «особенных» увлечений, не было чего-то, от чего у него бы сходу начинало покалывать кончики пальцев. Но сейчас, в эту чертову секунду, в этом чертовом мрачном лесу ему показалось, что что-то такое только что появилось. В голове словно разверзлась пропасть, темная, глубокая и несомненно устрашающая. Она подкидывала одну за одной гаденькие мыслишки, от которых Хидану хотелось то ли коварно улыбаться, то ли спрятаться, закрывая раскрасневшееся лицо руками. Что ж, сейчас его лица точно не видно, так что краснеть и улыбаться можно сколько душе угодно. Его представления о мироустройстве сейчас кренились, словно падающая башня. Всю жизнь он терпеть не мог священников и церковь. Он всегда точно знал – все они верующие, до жути дотошные и важные. Ничего для них нет важнее Бога, они всюду об этом твердят, а монашки и вовсе падают в обморок при виде обычной шлюхи. Многое для них под запретом, но они и не парятся, ведь пошли в служители добровольно. Кто бы мог подумать, что нарушение таких строгих запретов может настолько сильно будоражить Хидану воображение. Конечно, он не отрицал, что сам Какузу сыграл в этом не последнюю роль. Если бы он был не таким красивым, не таким подтянутым и внушающим, едва ли это Хидана вообще затронуло бы. Расклад сложился идеально, сошлись две переменные – запретный плод и агрессивная привлекательность. У Хидана просто не было шансов. Теперь мысли судорожным потоком сменяли друг друга, на лице Хидана расползалась улыбка, хоть он и сам того не замечал. Что, если напоить священника? Ему понравится? Что, если привести в кабак? Сыграть в покер на деньги? Нет, лучше на раздевание. Тогда лучше не в кабаке, а наедине. Что, если… – Ох черт, – Хидан не удерживает волнительного высказывания, произнося его почти шепотом. Он тут же делает шаг к двери машины, упирается руками в крышу и глупо пялится перед собой, на отражающиеся в окне звезды. Краем глаза он замечает, что Какузу щелчком пальцев выбрасывает сигарету. Уголек тлеет посреди дороги, пока не затухает совсем. Привыкшие к темноте глаза различают силуэт Какузу, отошедшего от капота и направившегося к дверям. Он проходит мимо Хидана, прямо за его спиной и открывает дверь. Слишком близко. Это же слишком близко? Или снова мозг нагнетает на ровном месте? – Поехали. Опаздываем. Тон его голоса снова становится холодным, как и раньше. Это тут же возвращает Хидана к реальности, заставляя сомневаться, что он вообще не проспал последние минут пятнадцать. Усевшись за руль, Хидан включает фары и яркий свет напрочь разрушает установившуюся атмосферу, словно хрупкое стекло. Будто ничего и не было.