Все, что осталось

Дилюку не спалось. Глаза привыкли к ночному режиму, как у ночной совы, реагируя на каждое движение. И их нисколь не интересовало, как устал их владелец. А он не мог пойти сегодня в таверну. Не хотел идти в город в этот день. Раньше — от боли и горечи, сейчас просто боялся показаться неуместным. И все что оставалось — сводить учёт доходов и убытков, читая сводки управляющего. Но если обычно бухгалтерия прекрасно справлялась со своей работой, клоня ко сну, то теперь просто раздражала. Ну что ж. Раз сон не шёл сам, к нему можно было привести себя. Начавший вальсировать с клеймором, возможно, раньше необходимого, Дилюк знал один хороший способ. Переодевшись в свободные штаны и рубаху, мужчина вышел на улицу, небрежно поджигая факелы. «И дать умереть? Нет, без вина этот город умрёт от тоски», — прозвучало в голове холодным голосом Розарии. Дилюк сжал челюсти, заряжая клеймор пламенем. Умереть. Как же. Повороты, перенос веса, сохранение баланса, управление аэродинамикой получалось само собой. Тело, любящее бой, радовалось напряжению и легко подчинялось отточенным движениям. Но все это совсем не то. Цитата все звенела в ушах, и Дилюк вполне отчётливо понимал, что это значит. Она увидела его в окружении двух пиро-магов Бездны и вполне здраво рассудила, что выиграть в этом бою ему будет возможно, но непросто. И все упиралось в то, что один он не универсален. Огонь в груди короткой вспышкой рванул наружу, и Дилюк в отчаянии всадил клеймор сверху вниз, волнами разливая вокруг искры и жар. И тут же вздохнул, наполняя лёгкие холодным воздухом. Внутри слишком много было пламени, чтобы он боялся простудиться, и прохлада приятно облегчала разум. Хорошо, что тренировочная площадка создана специально для него, и он не подпалит винокурню. Опять… Опершись на эфес, Дилюк ткнулся лбом в предплечье и задышал глубже. Хотелось делать больше. Как Путешественница, идти, принимая участие в изменениях мира и меняясь вслед за ним, но он, как роль в пьесе, стоит на своём месте, проговаривая одни и те же реплики из спектакля в спектакль. Меч вышел из манекена не без усилий, что только доставило удовольствие, и Дилюк уже собирался вернуться домой, как в отражении окон увидел мелькающие огоньки факелов и размашистые, смазанные взмахи голубой магии. Хиличурлы? С ледяным магом Бездны? Среди ночи на винокурне? Не иначе сам Барбатос благословил Полуночного Героя на деятельность, доставляя ему работу на дом. Перехватив клеймор, Дилюк направился через лозы наперерез мечущимся маячкам. Кристальные бабочки невесомо парили над виноградом, едва освещая все вокруг, и если винодел хорошо представлял, где какие противники, то его явно не замечали. Включая Кэйю, которого издалека мужчина случайно признал за мага Бездны, и который отчаянно, вольным стилем отбивался от небольшой группы хиличурлов. Те не выглядели полными энтузиазма, не понимая, с какого бока подойти к такой обороне, а уж завидев вторую приближающуюся и явно трезвую фигуру с мечом наперевес, они вовсе оторопели, немного попятившись. Без церемоний Дилюк, разогретый тренировкой, с размаху ударил в землю, и феникс с криком охватил пламенем несчастных, так некстати забродивших к винокурне. Без особого интереса наблюдая, как догорают остатки щитов и дубин, винодел выпрямился, с участием ожидая как-то оправданий. — Не знал, что Ордо Фавониус пал так низко, — хмыкнул Дилюк, провоцируя Кэйю на диалог. — Ах. Дилюк, — Кэйа развернулся, а затем споткнулся в ночи и едва не сбил с ног бывшего брата, свалившись ему в руки. Дилюк очень давно не видел его таким пьяным. — Каким ветром тебя принесло сюда? — искренне поинтересовался он между делом, пока пытался восстановить равновесие едва стоящему телу, но мягкие его конечности вовсе не помогали, и скоро стало понятно, что это бесполезно. И ещё что ему все равно. — Ловил… кристальных бабочек, — выдохнул Кэйа, когда его макушка приземлилась на чужое колено. Дилюк приостановился в молчаливых рассуждениях, под какое дерево теперь положить этот полутруп и, чуть дрогнув, перевёл взгляд на единственный открытый миру глаз. Но тот до жути непривычно смотрел на него в ответ без капли лукавства, только с такой… тоской? Стало неуютно. — Ты все ещё это делаешь? — Это традиция, — просто ответил Кэйа. — Ты помнишь почему? — Они похожи на звезды. Кэйа улыбнулся. Не сдержанной, холодной обольстительной улыбкой, а широкой, сводящей скулы. И Дилюк честно залюбовался этим выражением на его лице. Внутри все завозилось от абсурдности ситуации. — И как? — нервно спросил винодел, совершенно не представляя, что ему теперь делать. И тут Кэйа протяжно и театрально вздохнул и протянул руку к его лицу. — Самая главная поймала меня. Желудок сделал кульбит, и Дилюк, как кот-недотрога, отклонился назад, уходя от прикосновения и вызывая смех у провокатора. Дурацкое противостояние быстро вышло из-под контроля, и винодел оказался повержен, будучи буквально уложенным на лопатки. И хотел было взбрыкнуть, спихивая пьяницу с себя, да поздновато сообразил, что позиция невыгодна для такого маневра. — Ты такой горячий… — шепнул Кэйа невообразимо близко, вжимаясь щекой в грудную мышцу мужчины и даже не предпринимая попыток хотя бы приподняться. — Сэр Кэйа, слезьте меня, — едва сдерживаясь, прошипел Дилюк. Он пытался дышать ровнее, остудить голову, но оголодавшее пламя внутри уже подступало к поверхности. — Не будь грубым и не делай вид, что ты уже все забыл, — искушающе мурчал юноша совсем близко к уху, щекоча голую кожу шеи дыханием. — Я чувствую, что ты хочешь. О, Барбатос, да! Он хотел! — Ты пьян, на улице заморозки, и едва ли это вообще хорошая идея. — Нам обоим все равно на погоду, ты должен мне подарок, а ещё ты… — Кэйа, наконец, приподнялся, затмевая собой звезды, — пьянишь лучше любого вина. Это все было слишком. Глубоко вдыхая ночной воздух, Дилюк отчётливо чувствовал запах горьковатой и освежающий лилии каллы и прохладу, идущую от тела, так плотно контактирующего с его. Он знал, что его выдаёт пульсирующий жар и наверняка выражение лица, но ещё с трудом держался. И бывший любовник все это прекрасно видел. — Только попробуй сказать, что не скучал, — выдохнул он в лицу мужчине, наклоняясь ещё ближе. — Зачем ты провоцируешь меня? — низким глухим полушепотом спросил тот. Ему до слез хотелось крепко вжать в себя это распластавшееся по нему тело, вжаться губами в изгиб шеи и попробовать снова смуглую кожу на вкус. Хотелось, но он не мог так поступить. — Потому что я устал так скучать по тебе, — с тихим полустоном Кэйа лёг на него полностью, имитируя объятия. И сил терпеть это уже не было. Дилюк ведь тоже скучал. Скучал по его дразнящему голосу в тишине, вечно зовущий на что-то запретное. Скучал по ласкам, тайным ото всех. Скучал по его теплу. Тела, души, слов, прикосновений. Скучал по незыблемому доверию, где он всегда чувствовал себя свободным. И, говоря трезво, едва ли происходящее хоть на каплю возвращало бы прежние чувства. Но одолевшая скука была страшна не хандрой, а скребущим чувством бесполезности, которое так хотелось заполнить. Хотя бы на мгновение. Дилюк перекатился и вжал Кэйю в траву, отчаянно обжигая его поцелуем. Холодные руки жадно вплелись в волосы, с нажимом повели по спине поверх рубахи, вызывая дрожь по телу. Жар волнами разливался по сторонам, тут же мешаясь с холодом и слоями оседая на листьях, расцветая снежинками. Поцелуи сменились на укусы, вздохи наполнились звуками стонов. — Сильнее, — попросил Кэйа, чувствуя зубы у уха. — Будет больно. — Так сделай мне больно. Дилюк будто очнулся. Это не тот Кэйа, которого он знал. Понятно, они оба изменились, едва ли хорошо представляя теперь, кто из них кто, но… Кэйа не стал бы просить делать ему больно вот так. Кэйа не стал бы… вообще так делать. — Я не стану этого делать, — винодел сел, освобождая капитана гвардии. Тот, не сразу это поняв, недоуменно посмотрел в ночное небо. — Что? — Ты не в порядке. Я не стану пользоваться этим. — Какой же ты принципиальный и благородный, даже когда не нужно! — съязвил юноша. — Ты хочешь это использовать, чтобы потом вовсе утопиться в одиночестве, — вздохнув, заметил мужчина и встал, какое-то время осматривая пейзаж в попытках успокоиться до конца. Кэйа промолчал, а Дилюк едва сдерживался, чтобы сначала не потрясти его за шкирку за такие выходки, а потом и себя за слабину. Нужно сохранять рассудок, иначе они оба пропадут в этом омуте. Обернувшись, винодел обнаружил, что именник и причина его головных болей поймал бабочку, севшую прямо на него. Застыв, он осторожно рассматривал её, любуясь голубым сечением с опустошенным выражением лица. — Пойдём, провожу тебя в гостевую комнату, поспишь у меня. — Не пойду. — Собрался под деревом ночевать? — Ты ведь наверняка меня там и собирался оставить. — Понятно, — устало вздохнул Дилюк и не без труда, но все же поднял бывшего друга и потащил в сторону поместья. Жертва заботы, конечно, упиралась, но градус выпивки не играл ей на руку. Да и главное, чтобы прислугу не перепугал, опять понадумают небылицы. Однако тащить по дому сопротивляющегося капитана кавалерии стало труднее, потому что уже было и что разбить, и за что зацепиться. Пришлось оставить его на диване. — Я не стану спать в твоём доме, — пьяно и иррационально шипел Кэйа, все ещё куда-то собираясь. — Станешь. Я подарю тебе бутылку Полуденной смерти, если ляжешь сейчас спокойно. — Навыками торговли, мастер Дилюк, вы бесспорно овладели, но я не продаюсь, — высокомерно фыркнул именинник. — Я не хочу купить тебя, я хочу купить твой сон и свое спокойствие. Ладно. Что ты хочешь? — Чтобы ты не решал за меня, — ощетинился Кэйя, и от него дохнуло холодом. А затем он демонстративно лёг на диване спиной к своему благодетелю и, видимо, все же собрался поспать. Дилюк выдохнул. Одной проблемой меньше. Осталось принять ванну и выспаться, а на утро несколько более благородно пояснить горничным, как капитан Кэйа оказался спящим здесь на диване. Лишние слухи никому из них не нужны. Накинув бунтаря покрывалом, мужчина устало побрел к себе, чувствуя, что завтра предстоит разговор.

* * *

Кэйа проснулся Бездна её знает где. Это почти традиция на утро дня рождения, и он не торопился узнавать, где оказался в этот раз. Но когда провел ладонью по драпированной и явно дорогой ткани под щекой — удивился. Ещё больше удивился, открыв из любопытства глаз. Его затекшее и довольно помятое в одежде тело произвольно валялось на богатых, с бахромой подушках винокурни «Рассвет». Надо же в какие места его занёс ветер… Кэйа лениво потянулся. Голова ещё путем не соображала, полная мутного, но лёгкого похмелья. Хотелось так и пролежать до вечера, закинув ноги на лакированные подлокотники дивана, а потом к вечеру испить вина, глядя на закат в высоких окнах. Как прекрасна была бы жизнь… — Тебе не пора ли на работу? — раздалось над ухом достаточно отчётливо, чтобы он не подумал, что это сон. Ах, вот и хозяин владений. — Я бы подумал, что ты нарочно столь неласков, если бы не знал тебя достаточно, — театрально вздохнул юноша, ещё раз потянувшись. Он знал Дилюка лучше себя самого. Лучше законов мироздания. Даже, пожалуй, лучше устава рыцарей Ордо Фавониус. Едва ли его бывший брат хотел хоть когда-нибудь показаться грубым. Он смущался, нервничал, раздражался, переживал и беспокоился. Может, слишком поддавался эмоциям, но уж точно не хотел бы осознанно показаться грубым. И эти безмолвные междометия между ними так понятно и устойчиво были всегда на своих местах, что любые отхождения от них выглядели из ряда вон. — Как чувствуешь себя? — неловко кашлянув, спросил Дилюк. Недавний именник в недоумении поднял голову, все же перестав изображать из себя спящую красавицу. Ещё мутный спросонья глаз с недоумением очертил знакомое лицо, с участием смотрящее на него. — Как с похмелья, — произнёс очевидную вещь юноша и сел, разминая затекшее конечности. — Полагаю, вчера я доставил неудобства. — Ничего критичного, — ровно произнёс Дилюк, посмотрев в окно. — Даже не разбил ничего? — Ты не помнишь? — напряжённо выдохнул мужчина, оборачиваясь и снова вглядываясь в его лицо. — Тебя помню, — честно признал последнее свое воспоминание недавний алкоголик и постарался вытащить что-то еще. Картинки плыли, как в лихорадочном сне, дикой абсурдицей. Холод, жар, бабочки, красные волосы и горячие руки на теле. Всемогущий Барбатос, как его разнесло… — Ты донёс меня досюда? — Дальше не смог, ты сопротивлялся. Как жаль, что эти воспоминания утрачены навсегда. — Даже не знаю, я жалею об этом или нет… — вздохнул Кэйа. Мужчина закатил глаза, раздражённо хмыкнув. — Спасибо за помощь. — Не стоит, — хмуро покачал головой Дилюк и кивнул головой куда-то вглубь дома. — Позавтракай в столовой. И… оденься. Юноша рассеянно посмотрел вниз и обнаружил расстегнутый китель. Боа с накидкой аккуратно лежали на спинке дивана, в ногах валялось скомканное покрывало. Кэйа сомневался, что эту заботу проявила Аделинда. Узнавал почерк. На винокурне было довольно тихо. Неторопливо смакуя яичницу в одиночестве, юноша облюбовывал взглядом все, что под него попадало. Конечно, убранство бросалось в глаза, но, если присмотреться, ничего особенного в нем не было. Красиво, со вкусом и довольно дорого по материалам, но без лишней роскоши. Дилюк выглядел в своём поместье так же органично, как любой другой предмет мебели. А Кэйа… как подаренная им же ваза на самом заметном месте. Вызывает много вопросов и может задеть всякий. Недовольно поморщившись от такого вывода в размышлениях, он отложил приборы. Вина ему в этом доме не дадут. — Господин ещё чего-нибудь желает? — кокетливо поинтересовалась молоденькая горничная, начав осторожно убирая остатки завтрака. Кэйа бросил на неё лукавый взгляд, невольно представив её восторг при устройстве сюда на работу и разочарование от последующего разрушения образа мастера Дилюка в её голове. Странно, что она ещё здесь. — Скажи, давно ты тут? — поинтересовался он, глядя на неё искоса. Девушка зарделась, опустив взгляд. — Я работаю здесь пару месяцев. А зачем вы спрашиваете? — Интересно, что такой цветок забыл в глуши, — Кэйа улыбнулся холодными губами, но это всегда принимали за обольщение. Ну что ж, пусть. — Так… м-м-м… больше ничего не требуется? — неловко спросила снова горничная. Он печально опустил глаза. — Нет, благодарю за оказанный приём. День стоял погожий. Как всегда. Кэйе почему-то неистово хотелось, чтобы шёл дождь, и под его ногами хрустел лёд в траве. Но нет, солнце прохладными, но ласковыми лучами гладило кожу, над холмами поднимался лёгкий туман. И люди вокруг занимались чем-то своим. Кто принимал поставки, ведя учёт, кто разгружал телегу, кто подготавливал лозы к зиме. И вот где-то там и был замечен Дилюк, хмуро слушающий управляющего. — Видите ли, мастер Дилюк, я впервые такое вижу, но это явно опасно для растений. Возможно, это пиро-слаймы, но они никогда не водятся вместе с крио… Однако, какие-то меры предпринимать надо, — с несколько дотошной интонацией бормотал Эльзер, глядя в землю между лозами. Кэйю, немного мутившего от выпитого многими часами ранее, едва ли интересовало состояние винограда, он посмотрел туда же машинально. Трава, конечно, была странная, какая-то сухая, пожелтевшая и покрытая слоем льда. Но едва ли о таких аномалиях хотелось серьёзно размышлять с похмелья. — Спасибо за оказанное мне гостеприимство, господин Дилюк, но мне пора, — машинально перешёл на официальный тон при посторонних. — Вы уверены, что дойдёте? — тот оценивающе посмотрел на него и, видимо, по личным оценкам не был так уверен за капитана кавалерии. — Ну не дадите же вы мне лошадь, — иронично улыбнулся тот. — Я в порядке. Разрешите откланяться — работа не ждёт. Кэйе было нехорошо. Он шёл по тропе, вольно обдуваемый ветром, свистящим в кроне, и перед глазами была эта странная выжженная трава, покрытая льдом. Она словно вынута из его нутра, такая же потрепанная жизнью, и её все тяжелее тянуть за собой. Кусок того отмершего и замороженного, что когда-то было живым.

* * *

Розария, притаившись за таверной, скучающе затягивалась сигаретой. С собора отсюда был слышен хор, а значит ближайшее время её искать будет некому и сейчас можно и насладиться тишиной, тяжестью сизого дыма и прохладой поздней осени. Из-за угла послышались длинные шаги, но сестра даже не моргнула, прекрасно разбирая по этому звуку приближающегося друга. — Я надеялся тебя застать, — улыбнулся Кэйа, сев рядом на короб. — Барбара все тянет тебя в хор? — Я искренне восхищена её верой в людей, — только вздохнула Розария, скидывая пепел и вызывая смех юноши. Надо сказать, выглядел он потрепанно. — Не могу представить твоё пение. — Зато у тебя бы прекрасно получилось. — Мондштадт не переживёт моего успеха. Они посмеялись и оперлись друг о друга. Кэйа лениво перехватил затяжку из пальцев подруги и задрал голову, глядя на облака. Общественное мнение объявило их дуэтом пьянства, холода и дебоширства. За последнее, конечно, стоило благодарить капитана кавалерии. Розарии нравилось наблюдать, как он поддевает и развязывает язык практически любому, и поддерживать его местами подлые шутки, однако вопреки сложившемуся имиджу молчаливый комфорт между собой оба любили больше. — Что-то я так устал, — выдохнув, поделился юноша. — Поспать не хочешь? — Хочу. Розария пригляделась к припухшему другу, и выгнув брови, прищурилась. — Ты знаешь, что у тебя засос? — Что? — резко откликнулся Кэйа. А вот это уже удивительно. — Ты не помнишь, как он там оказался? — Но к… — и тут он замер, хищно усмехнувшись. Затем выпрямился, поправляя чёлку. — Так вот в чем дело… Розария молчала, не желая с вопросами лезть туда, куда её явно не звали. Но это не мешало ей строить свои догадки. Тут хор смолк, и оба инстинктивно обернулись на собор. Место пряток от монашек было очевидным, и не стоило сомневаться, что отлынивающую от работы скоро найдут. Проще было идти самой. — Встретимся вечером? — улыбнулся Кэйа на прощание. — Разумеется. Дальше было скучно. Барбара снова расстроенно и осуждающе бормотала, как пение важно для города, Розария в это время отвлеченно думала, что каждому есть свое место. И если одна прекрасно поёт, действительно помогая окружающим, это не значит, что так же может и вторая. Ближе к вечеру, получив задание подмести около собора, Розария без особых угрызений совести поручила это одному из фанатов Барбары и направилась к «Доле Ангелов». Ну пусть хоть оправдает раздражение всех монашек и отдельной нервотрепки его идола. Невозмутимо присев на высокий стул и закинув ногу на ногу, девушка протянула по столешнице мору. Лишних слов не требовалось — ещё более каменнолицый, чем обычно, Дилюк таким же образом протянул бокал. На фоне негромко тянул ноты Хосе известные всем строчки про ветер и свободу, Стенли опять рассказывал про Пепельное море. Ровный тон знакомых звуков и запахов вдруг перебил сильный аромат духов, заставив Розарию поморщиться и обернуться. Рядом, пунцовая и благоговеющая стояла Донна. Ах да, её же отпугивала от приближения сюда только Кэйа. По неизвестным причинам, она смущалась его ещё больше своего возлюбленного. — Добрый вечер, господин Дилюк, — едва не задыхаясь, произнесла цветочница. Монашка отвернулась, не желая быть свидетелем происходящего, но слышала свист вдоха бармена так, будто он сделал ей это на ухо. — Добрый вечер, Донна. Что вам угодно? — Яблочного сидра, — как очевидно. — Я слышала, вы не пьёте вино. А можно узнать, почему? — Мне не нравится вкус, — коротко ответил винодел, явно не желая растягивать диалог. — Но ведь оно прекрасно! — Отчего же вы его не пьёте сейчас? — в его тоне послышался предостерегающий холод, вызывая у Розарии уважение. Тут незадачливая кокетка смешалась, покраснела ещё больше и, резко схватив кружку, удалилась на второй этаж. Ну, она пыталась. Поблизости раздался ещё один долгий вздох. — Вы надеетесь, что она услышит? — не смолчала Розария, все ещё без интереса разглядывая посетителей. — С чего вы взяли? — ровно поинтересовался Дилюк, и монашка все же обернулась. Он с постным лицом протирал стойку, но во всем его облике сквозило раздражение пополам с жалостью. — Спасите её ещё пару раз, и она окончательно переметнется на ваше ночное второе имя, — девушка проигнорировала этот вопрос, допивая вино и поставив стакан ближе к бармену. Тот обратил на неё взгляд, не торопясь повторить заказ. — А с чего вы взяли, что это я? — Да, вы правы, вероятно, это Кли, — рассудительно кивнула она и заметила, как губы мужчины сжались, держа свои уголки на месте. — А может, это вы? — мужчина все же взял бокал, подливая вина. — Вы меня раскрыли, — легко согласилась Розария, глядя на блики в тягучей тёмной жидкости. Винодел изящно подал ей вино, и девушка порылась по карманам, доставая сигареты. В этот раз спички не понадобились: крохотный огонёк рядом вспыхнул сам. Девушка благодарно кивнула, почувствовав тепло. Физически. Дверь распахнулась, открывая взору бравого капитана гвардии. Он, сверкая улыбкой, уверенно внёс себя в помещение и небрежно присел около подруги. Та почувствовала, как знакомый холод гонит тепло. — Господин Дилюк, я начинаю думать, что вы так часто бываете здесь ради кого-то, — лукаво подметил Кэйа, не теряя времени на расшаркивания. Розария затянулась, слыша знакомый вздох. Правда, в совсем другой тональности. — Бокал Полуденной смерти. Бармен смерил его оценивающим взглядом и, даже не взглянув на мору, плеснул в стакан сока. Юноша грустно заглянул в стакан. — Вино закончилось? — Для вас — да, — невозмутимо ответил винодел, продолжая поддерживать порядок рабочего пространства. Монахиня сквозь сизый дым наблюдала за механическими движениями. Будто он что-то скрывал за ними, как за своим равнодушием. — И чем я попал в немилость? Дилюк поднял на него глаза. — Пока что с вас достаточно, сэр Кэйа. Розария залпом допила остатки вина и, прихватив сигареты, решив все же покурить на воздухе. Ей никогда не было известно, что происходило между этими двумя. На самом деле, что она сама, что друг по увеселениям, бывало, говорили о других людях, но про Дилюка даже не заикались, это было негласным законом. Один создавал сладкоречивую броню, не пуская к себе настоящему, второй делал вид, что ему все равно. И оба ходили вокруг друг друга кругами, наблюдая и заботясь под разными предлогами. Но сейчас становилось очевидным и кое-что ещё. — Можете не переживать, господин Дилюк. В этот раз я постараюсь не забыть, — услышала она прежде, чем захлопнулась дверь, и голос друга потонул в хохоте посетителей над какой-то историей. Тишина на улице оглушала, только коты что-то мурчали на своём. Месяц одиноко висел в небе, будто ожидая своей половины. Девушка закурила, поднимая лицо к холодному свету и сомневалась, что эти две половины хотя бы подозревают о том, как близки.