Please let me go

Его глаза. Самый глубокий коричневый цвет, который когда-либо видел Дрим, с вкраплениями серебра и янтаря. Они смотрели на него — они смотрели сквозь него. Как будто они могли заглянуть прямо в его сердце, в его душу. Они могли видеть каждую мысль и желание, которые когда-либо были у Дрима. Невозможно было спрятаться от глаз Джорджа, от того, как они заставляли его чувствовать себя таким беззащитным. Это должно действовать на нервы. Это должно быть ужасно, когда кто-то видит тебя так ясно, каждый недостаток виден перед ним. Дрим не испытывал страха и стыда, как всегда думал. Он почувствовал покой. Он почувствовал принятие. Он испытывал блаженство. Его волосы. Темные волны, которые скользили сквозь пальцы Дрима, как шелк. Волосы, о которых Дрим думал месяцами. Думал о том, чтобы провести руками по ним Кажется, что он завидовал рукам Джорджа. Завидовал тому, что они могли пробежаться по этим прекрасным волосам в любое время, когда им заблагорассудится, в то время как Дрим оставался на другом конце света, наблюдая за этим с завистью. Темные кудри, которые обычно закрывали его лоб и глаза, теперь были зачесаны назад, открывая такое уникально красивое лицо. Веснушки, словно созвездия, рассыпались по самым высоким точкам его щек, небольшой вдовий пик, который Дриму редко удавалось увидеть, слабый шрам через его темную бровь, все. Дрим мог смотреть на него вечно. Его прикосновения. Холодные руки, от которых Дрим когда-то отшатывался, теперь бродили по его телу без колебаний или отталкивания. Кончики пальцев, которые ощущались как лед на его коже, стимулируя каждый нерв, заставляли волосы вставать дыбом на затылке. Короткие ногти, которые лихорадочно впивались в его спину, отчаянно цепляясь за большее, только для того, чтобы найти свой путь к раскрасневшимся щекам Дрима. Руки, которые притянули лицо Дрима к своему, соединив их губы в таком глубоком голоде, что Дрим не был уверен, сможет ли кто-нибудь из них когда-нибудь быть удовлетворен. Его губы. Мягкость, которую Дрим принял, должно быть, за пьяную фантазию, все еще была там, каким-то образом даже лучше сейчас. Губы, которые когда-то избегали губ Дрима, теперь целовали его с такой преданностью, с такой страстью, с такой тоской. Губы, которые путешествовали по лицу Дрима, вниз по его шее и плечам. Скоро не останется ни дюйма его кожи, которого не ласкали бы губы Джорджа, и Дрим не хотел бы, чтобы было по-другому. Единственное, чем Дрим, возможно, наслаждался больше, чем губами Джорджа, были эротические высказывания, которые проходили через них. Его голос. Дриму нравился не только акцент. Дело было даже не в словах, сказанных Джорджем. Нет, это были звуки. Небесный ропот и стоны, которые вырвались у него без предупреждения или оговорок. Красивые каштановые глаза, которые, прищурившись, закрывались после осознания того, что звуки, эхом отражающиеся от стен, исходили от него. Дрим сделал бы все, что в его силах, чтобы услышать их снова — он действительно сделал все, что в его силах, чтобы услышать их снова. Чтобы заставить голос Джорджа дрожать так, чтобы только он мог слышать. Легкие вздохи, которые с трудом вырывались между его словами, когда Джордж повторял его имя снова, и снова, и снова. — Дрим. Дрим открыл глаза, оглядываясь по сторонам. Прохладные зеленые стены, испещренные смутно вдохновляющими цитатами и фотографиями закатов Майами. Окно выходило на воду, пляж внизу был едва виден. Холодный кондиционер циркулирует по застоявшемуся воздуху комнаты. Дрим внезапно осознал, насколько неудобной была жесткая подушка дивана, перенося свой вес, когда он перестраивался. Глаза Дрима встретились с человеком, сидящим напротив него, менее чем на мгновение, прежде чем он отвел взгляд, нервно кашляя, постоянно приспосабливаясь. — Простите, Доктром Стрингер. Что вы спросили? — Дрим наконец позволил своему взгляду остановиться на лице терапевта, стоявшего перед ним. Он тут же пожалел об этом, притворившись, что внезапно обнаружил, что одна и та же картина заката, которую он видел каждую ночь, является самой очаровательной вещью в комнате. Он знал, что глупо пытаться что-то скрыть от психолога, особенно от того, с кем он встречался уже несколько месяцев. — Прошу, просто Джереми, Дрим. Я думаю, что на данный момент мы вышли за рамки формальностей. Я больше не зову тебя Клэем, так что тебе не нужно продолжать называть меня доктором. В любом случае, мне больше интересней услышать о том, где ты был последние, вау, всего около четырех минут, — его голос всегда был таким спокойным, редко дрогнувшим в динамике. Он звучал так, как будто голос во всех приложениях для медитации Дрима постоянно удалял и загружал заново. Может быть, именно поэтому Дрим оставил его своим терапевтом, даже после того, как терапия оказалась не такой, как он ожидал. Он всегда предполагал, что терапия — это рассказывать кому-то о своих проблемах, а затем давать советы о том, как это исправить. Оказывается, на самом деле смысл в том, чтобы он сам находил решения. — Просто, эм, думал, — Дрим оглянулся на Джереми, уже ожидая, что на его лице будет написано «нихрена себе». У Джереми была одна особенность, которую подхватил Дрим: всякий раз, когда он мог сказать, что Дрим пытается удержать их на поверхностном уровне разговора, в который он не был готов углубляться, он массировал челюсть. Дриму нравилось думать, что это был его способ сдерживать все то, что он хотел проповедовать Дриму о том, что терапия не работает, пока вы этого не сделаете. — Джордж здесь, как ты знаешь, — Дрим смотрел на Джереми достаточно долго, чтобы увидеть, как рука отвисла от его челюсти, прежде чем снова посмотреть на фотографию заката на стене напротив него, — Ну, у нас все изменилось с тех пор, как я был назначен на прошлой неделе, — Дрим перестал пялиться на картинку и теперь прищурился, чтобы прочитать цитату за столом Джереми. Он не был уверен точно, но это определенно говорило что-то о том, что негативный ум не способен дать вам позитивную жизнь. — Что означает «изменился» в этом контексте с Джорджем? — Джереми откинулся на спинку стула. Это был новый сдвиг в его поведении. Он почти всегда сидел на переднем крае своего стула, положив локти на колени. Дрим чувствовал, что его анализируют так же, как он анализировал Джереми, и тоже по уважительной причине. Это был первый раз, когда Джордж был упомянут без презрения в голосе. — «Изменился» означает, ну, я не знаю. На этой неделе мы много ссорились, на этой неделе мы много мирились, а потом еще больше ссорились. Мы, э-э, я полагаю, стали ближе? Да. Я думаю, что изменение означает, что мы продвинулись вперед, — Дрим почувствовал, что ему снова хочется посмотреть на выбранную им фотографию, когда рука Джереми вернулась к его подбородку. Было очевидно, что Дрим все еще многое скрывает, но даже в этом случае это не казалось достойным того, чтобы «Джереми потирал челюсть». — Я слышал, что у вас было много проблем, а также преодоление некоторых из них с Джорджем на этой неделе. Можете ли вы сказать, что это точное наблюдение? — Дрим ненавидел эту часть — повторение в точности того, что он только что сказал. Он знал, что речь идет о рефлексии и надежде на то, что услышав, как кто-то другой говорит то же самое, что и ты, он сможет зажечь что-то в себе. Возможно, он был слишком самосознательным для терапии, но, опять же, разве не все так думают? — Да, можно так сказать, — практически пробормотал Дрим, поднимая ближайшую игрушку-непоседу рядом с собой. Хотя игрушки определенно предназначались для маленьких клиентов, Дрим обнаружил, что возится с ними по крайней мере один раз за сеанс. Они были хорошим отвлечением, когда картинки и цитаты надоедали ему до смерти. Он предпочел не поднимать глаз, чтобы уловить последние моменты причуды Джереми. Он хотел рассказать Джереми все, просто полностью позволить чувствам выплеснуться из него. Дрим хотел вновь пережить чувство облегчения, которое он испытал после того, как прошлой ночью выплеснул все это на Сапнапа. — Если ты не возражаешь, я спрошу, почему ты не кажешься счастливее от этого? Ты довольно часто упоминал, что хотел бы, чтобы отношения с Джорджем изменились. Теперь, вот вы здесь, говорите, что у вас двоих наконец-то произошел прорыв, но, похоже, у вас все еще есть эта оговорка? Знаешь, это первый раз, когда ты называешь себя и Джорджа «мы». Джордж всегда был совершенно отдельным человеком, от которого ты старался держаться как можно дальше. Теперь, сам по себе, ты обращаешься к вам обоим как к единому целому, как к «мы», — Дрим чуть не уронил маленькую игрушку, возясь с ней, прежде чем в конце концов поймал. Мы. В последнее время он говорил это себе и Джорджу. Он сказал это в этом кабинете, где сидел раз в неделю с начала года. Он сказал это, когда сказал Карлу, что они останутся столько, сколько ему нужно. Он сказал это в воде на пляже после их поцелуя, даже назвав свой дом домом с Джорджем. Что-то изменилось внутри него, а он даже не заметил. Он полностью пропустил ту часть, где перестал держать Джорджа на расстоянии вытянутой руки — больше похоже на расстояние футбольного поля. Ну, довольно трудно держать Джорджа на таком расстоянии после всего, что произошло. — Наверное, я просто жду следующей ссоры. Вы знаете, ту, которую мы не преодолеем. Не поймите меня неправильно, я рад, что сейчас все хорошо — это то, о чем я думал раньше, о хорошем, — Дрим опустил взгляд на игрушку в своих руках, боясь, что его лицо может выдать то, что он пытался скрыть, жар уже прилил к его щекам. Это был самый близкий момент, когда он был близок к тому, чтобы признаться Джереми. Единственное, что утешало его в осознании того, что правда может выплыть наружу на этом сеансе, — это знание того, что Джереми должен быть слепым, чтобы не понимать, что разочарование и боль, на которые он постоянно жаловался последние несколько недель, исходили из места гораздо более глубокого, чем дружба. — Это звучит так, как будто ты не хочешь позволить себе чувствовать себя комфортно с тем, что все хорошо, как будто ты веришь, что так продолжаться не может. Ты боишься позволить себе надеяться, мечтать? — сказал Джереми, возвращаясь в свое обычное положение, сгорбившись на коленях. Дрим опустил непоседу лицом вперед, к Джереми. Это был первый раз, когда он почувствовал, что узнал что-то новое, когда Джереми просто повторил то, что он сказал ему в ответ. Надежда. Боялся ли он надеяться? Надеяться, что отношения с Джорджем останутся такими, как были всего за несколько часов до его сеанса? Надеяться, что не будет другого ботинка, который можно было бы сбросить? — Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. В последний раз, когда я надеялся на что-то с Джорджем, я не осознавал, насколько сильно я был сосредоточен на этой надежде. Итак, когда ситуация оказалась не такой, как я ожидал, не такой, на какую я надеялся, я был раздавлен. Я не хочу снова чувствовать себя так, — Дриму казалось, что он впервые признается в этом не только Джереми, но и самому себе. Он возлагал больше надежд, чем когда-либо считал возможным, на то, как пройдет личная встреча с Джорджем. Наблюдать, как эта мечта рушится у него на глазах, было достаточно, чтобы заставить любого засомневаться в том, чтобы снова на что-то надеяться. — В последний раз, когда ты надеялся на что-то с Джорджем, это означало, что он был тем человеком, которого ты ожидал, верно? — Джереми явно уже поставил все точки над и. Это была несложная задача — тема резкого изменения личности Джорджа обычно была главной темой каждой сессии с момента его прибытия. Дрим кивнул, прежде чем продолжить, встав со своего места и прошелся по комнате. — Как я могу просто надеяться на. Что-нибудь, когда дело касается его? Я общался с ним онлайн восемь лет, то есть больше трети своей жизни я провел с Джорджем! Вместе разговаривали, вместе становились лучшими друзьями, вместе играли, вместе работали, но когда дело дошло до влюбленности, мы больше не были вместе, — Дрим остановил свое расхаживание. Он вдруг точно понял, что, должно быть, чувствовал Карл после того, как впервые признался в своих чувствах к Сапнапу вслух. Теперь пути назад не было. — Просто… тот факт, что эти чувства даже не исчезли, когда совершенно незнакомый человек сошел с самолета? Я был расстроен — я расстроен — из-за этого, ты знаешь это больше, чем кто-либо другой. Но я просто продолжал цепляться за идею, что глубоко внутри этот придурок и есть тот Джордж, встречи с которым я ждал все эти годы. Я не знаю, изменилось ли что-то — извините, прогрессировало — с Джорджем, потому что он начинает больше походить на мужчину, которого я себе представлял, или я просто открыл себя идее, что, возможно, я мог бы полюбить любую его сторону, которую он мне бросит, — Дрим закончил, неуверенный в какой-то момент он перестал расхаживать, обнаружив, что стоит перед окном. Солнце только начинало опускаться над водой, по небу медленно плыли ярко-оранжевые и золотистые облака. Дрим переводил взгляд с окна на фотографию, на которую смотрел большую часть своих сеансов. Фотография была сделана именно из этого окна, и он этого никогда не замечал. Тот же ряд пальм танцевал на ветру, точно такой же, как на той фотографии. Возможно, вдохновляющие цитаты дошли до него, но что-то в этом осознании показалось ему откровением. Когда вы сосредотачиваетесь на том, как что-то выглядит застывшим во времени, вы упускаете всю красоту, когда оно оживает у вас на глазах. Джордж, которого он знал в Интернете, был фотографией, а Джордж, ожидающий его дома, был закатом за окном. В конце концов, они всегда были одинаковыми. Единственным отличием была перспектива. — Дрим? — голос Джереми казался далеким. Даже несмотря на стеклянный барьер, Дриму казалось, что он загипнотизирован волнами, разбивающимися о берег. Люди были похожи на статуэтки, разбросанные по пляжу. Семьи группировались вместе, серферы катались на больших волнах дальше от берега, дети строили замки из песка, которые вскоре сровняет с землей прилив. Там был целый мир, который взаимодействовал с обстановкой фотографии, на которую он смотрел по часу в неделю. Конечно, все было бы по-другому, если бы вы смотрели на это из первых рук, а не просто на единственную секунду покоя, застывшую во времени. Думал ли он вообще о картине в этот момент? — Я влюблен в него, Джереми. Я прячусь за этим, когда говорю об этом с Сапнапом, просто называя их «чувствами», но это всегда было нечто большее, это всегда была любовь. Когда у него появилась первая девушка, когда мы были детьми, и у меня была эта боль в груди, я списал это на изжогу от слишком большого количества фаст-фуда. В первый раз, когда он назвал меня «дорогой» после того, как мы вместе провели всю ночь в звонке в дискорде несколько лет назад, я неделю испытывал это чувство. Я сказал себе, что это потому, что было так забавно, что он так оступился, но после той ночи я нашел любую причину, чтобы не дать Джорджу уснуть достаточно долго, чтобы он снова оступился. Когда я поцеловал его в первый раз несколько дней назад, когда я обнимал его, пока он плакал, когда он обнимал меня, пока я плакал, когда я проснулся от того, что он свернулся калачиком рядом со мной в постели, и особенно после того, как мы занимались сексом — все это заставило меня упасть намного сильнее. Крючок, леска и грузило. Я занимаюсь этим уже почти десять лет, и не думаю, что хоть раз по-настоящему брал передышку. Солнце наконец коснулось воды, едва пробиваясь сквозь волны. Тишина в комнате была такой глубокой, что Дрим мог поклясться, что слышал плеск волн и крики детей на пляже. Часть его хотела быть там, бегать по песку с Джорджем, в то время как Сапнап и Карл строили бы позади себя замки из песка в форме грибов. Другая часть его хотела оставаться там, где он был, на безопасном расстоянии, с защитой от пребывания на метафорической фотографии. — В том, что ты только что сказал, нужно было многое обдумать. Я думаю, что сегодня ты, возможно, добился большего прогресса, чем на любой другой сессии. Я хочу, чтобы ты знал, что этот прогресс принадлежит тебе, а не хорошей неделе с Джорджем. Ваши жизни могут быть сплетены воедино, но ты все еще сам по себе, Дрим. Иногда у нас возникает туннельное зрение, потому что мы так долго рассматривали человека или ситуацию только определенным образом. Ты человек, который достоин и заслуживает любви, независимо от того, с Джорджем это или без него, и я надеюсь, что ты тоже это понимаешь, — Джереми развернулся на своем месте, как только Дрим начал расхаживать по комнате, отслеживая все, где он хотел стоять или смотреть. — Я не знаю, поможет ли это тебе, но я заметил, что ты сравниваешь мою фотографию пляжа с сегодняшним вечерним закатом. На этом пляже произошло много важных событий с моей женой. Это быстро стало нашим местом. Это было место, где у нас было наше первое свидание, где я сделал ей предложение, где мы поженились, и это было также последнее место, куда мы ходили вместе перед тем, как она скончалась. У меня так сильно ассоциировался этот пляж с воспоминаниями, которые были связаны с ней, что я не мог вынести поездки туда в мире, где ее больше не существовало. Я переезжал в новые города и не оглядывался назад. Несколько лет назад, когда мне предложили работу в этом агентстве, вы не поверите моему шоку, когда этот пляж, наш пляж, был виден из окна моего офиса. Смысл этой истории, Дрим, в том, чтобы не позволять вашей точке зрения на что-то изменять реальность того, что это такое. Этот пляж — всего лишь пляж. Любовь, которую ты испытываешь к Джорджу, — это не то, к чему ты безоговорочно привязан. Ты можешь изменить повествование в любое время, когда захочешь — ты можете выйти в эфир в любое время, Дрим. Пусть это послужит пищей для размышлений на нашей сессии на следующей неделе, это все время, которое у нас есть сегодня. Дрим в последний раз перевел взгляд с фотографии на вид снаружи, прежде чем повернуться лицом к своему терапевту. Раскрытие личной информации не было чем-то из ряда вон выходящим в репертуаре Джереми, но слова Дриму, должно быть, действительно нашли у него отклик. Дрим посмотрел на него, слова Джереми все еще эхом отдавались в его голове. Джереми уже стоял, придерживая для него дверь. Обычно так проходили их сеансы — 45 минут того, как Дрим отказыватся признавать свои проблемы, за которыми следовали 15 минут борьбы за то, чтобы вытащить наружу каждую мысль, которую он скрывал с прошлой недели. Джереми определенно усовершенствовал искусство завершения сеансов, больше не позволяя Дриму диктовать, как поздно они оба вернутся домой. — И последнее, — Джереми заговорил как раз в тот момент, когда Дрим вышел в дверь и оказался в пустом коридоре. Ни один из других поставщиков услуг даже не предлагал назначать встречи в такой поздний час, что делало Джереми лучшим и единственным вариантом для Дрима, — Я действительно горжусь тобой, — Джереми положил руку на плечо Дрима, слегка сжав его, прежде чем повернуться, чтобы закрыть и запереть за собой дверь. — Чем? — спросил Дрим. Он знал ответ, но услышать это значило что-то совершенно иное для него. Получить шанс услышать это голосом, отличным от голоса критика в его голове, было тем, чего он жаждал. Успокаивающего голоса приложения для медитации, рассказывающего ему, где именно он преуспел, было бы достаточно, чтобы он смог добраться домой, не развалившись полностью. — Ты сегодня хорошо поработал, Дрим. Никаких полуправд, которые даже тогда иногда являются полуправдой. Ты был честен со мной, но, что более важно, ты был честен с самим собой. И это то, чем можно гордиться, — Джереми улыбнулся через плечо, прежде чем направиться по коридору, оставив Дрима застывшим у своего кабинета. Золотистый оттенок заката заливал коридор, облачка пыли, которые плавали в воздухе, танцевали на ветру, созданном Джереми, направлявшимся к лифту. «Любовь, которую ты испытываешь к Джорджу, — это не то, к чему ты безоговорочно привязан». Даже когда Дрим не признавал, что испытываемые им чувства были любовью, он все равно был привязан к Джорджу. Они выросли вместе, объединяя все аспекты своей личной, социальной и профессиональной жизни вместе. В мире, в онлайн-сообществах, которые они создавали, даже в его сознании не было Дрима без Джорджа. Они были пакетной сделкой, дуэтом, парой. Кем бы вообще был Дрим, если бы у него не было Джорджа, прикрепленного к боку? Было ли это причиной того, что Дрим влюблялся в каждую версию Джорджа, которую встречал, — ему приходилось приспосабливаться, чтобы не потерять своего партнера? Было ли это тоже чем-то, что Джордж испытывал по отношению к нему? Может быть, просто может быть, им нужно было сделать паузу. Дрим выкинул его мысль из головы в то же время, как она там появилась, уже чувствуя себя неуютно из-за того, что эта мысль заставила его сердце биться неровно. Нет, нет, нет. Он бы этого не сделал — он даже не хотел этого делать. Дрим отказался быть человеком, который переспал, а потом бросил. Он любил… любит Джорджа. Дрим не хотел меньше времени проводить с Джорджем, он не хотел расставания или перерыва, он хотел продолжать прогрессировать. Так почему же эти вопросы не давали ему покоя? Когда он толкнул дверь на лестничную клетку, ему захотелось вернуться к своим мыслям о них на пляже, бегущих по песку, Сапнапе и Карле, смеющихся позади них, — последняя мысль, которая у него была перед тем, как мысль о том, как будет выглядеть жизнь без Джорджа, пришла ему в голову. Густой воздух приветствовал Дрима, когда он пробежал через парковку к своей машине, его сердце все еще колотилось о стенки груди. Может быть, если он поедет достаточно быстро, то сможет оставить эти мысли позади до следующей встречи. Он не обязательно хотел быть дома, но сидеть на этой парковке было явно худшим вариантом. Все, что ждало его дома, было последствиями его прежних импульсов. Они с Джорджем поговорили после, это было не похоже на ситуацию с Карлом и Сапнапом. Дрим почти казался таким, что в каком-то смысле было еще хуже, насколько все вернулось к норме сразу после этого. «Что, ты думал, что будешь другим?» Слова, которые Джордж бросил ему назло, вернулись, возможно, в самый неподходящий момент. Хватка Дрима на руле усилилась, когда он быстро съехал со своей полосы, заставив несколько машин сигналить ему. Выехать на шоссе было бы ошибкой с тем, что он чувствовал, — штраф за превышение скорости ждал своего часа. Проселочные дороги были гораздо более безопасным вариантом, не говоря уже о том, что это добавляло больше времени до встречи с Джорджем. Движение уменьшалось по мере приближения к окраине города, и большинство машин предпочли сэкономить время, выехав на шоссе. В машине было тихо, только шум воздуха, вырывающегося наружу, соперничал с его мыслями о том утре. Как только они закончили, он крепко прижал Джорджа к груди, их легкие хватали ртом воздух. Хотя Дриму не с чем было сравнить этот опыт, он и представить себе не мог, что он станет лучше. Холодные простыни накрыли их, когда Джордж соскользнул с его груди и лег на кровать рядом с ним. Это было похоже на вторую натуру — обнимать Джорджа, убирать волосы, прилипшие к его лбу от пота, целовать его, пока они неизбежно не наберутся энергии для второго раунда. Как только Дрим подошел, чтобы обнять Джорджа, он уже вылезал из кровати и направлялся в ванную Дрима. Дриму так много хотелось сказать Джорджу — спросить его. Что это значит? Как ты себя чувствуешь? Могу я присоединиться к тебе? Я люблю тебя. У него даже не было возможности выбрать вариант, когда Джордж прервал ход его мыслей. <i>«Как ты думаешь, Карл и Сапнап ждали нас, чтобы пойти завтракать?» Дрим не мог сформулировать слова, никакие мысли не приходили в голову после того, как он услышал такой простой и несвязанный вопрос. Джордж отмахнулся от молчаливого безразличия Дрима и пошел в ванную. Это было похоже на перезагрузку реальности, и близость, которую они разделяли, была удалена из временной шкалы. Дрим лежал среди остатков того, что только что произошло, задаваясь вопросом, было ли все это каким-то ярким кошмаром. Звук работающего душа наполнил тишину его комнаты. Почему Джордж так быстро встал с постели, когда в то утро он был таким любящим человеком? Карл и Сапнап действительно закончили тем, что ждали их, к счастью, они ждали снаружи, в безопасности на переднем крыльце. На протяжении всего завтрака Дрим задавался вопросом, что можно и чего нельзя делать в присутствии Карла и Сапнапа, особенно учитывая, что они были на публике. Он с глубокой завистью наблюдал, как его друзья украдкой поглядывали друг на друга, касаясь друг друга руками, сопровождаемые быстрым смехом. Каждый раз, когда он смотрел на Джорджа, он либо игнорировал его, либо поднимал бровь. Когда Дрим, наконец, набрался смелости положить руку на бедро Джорджа, ему пришлось мгновенно отдернуть ее, когда подошла официантка с их едой. Джордж даже никак не отреагировал на его ухаживания, заставив Дрима усомниться во всем.</i> Дрим остановил свою машину на обочине дороги, осознав, что его мысли, вызванные воспоминаниями о том утре, затуманили его способность водить машину. Дороги были слишком плохо освещены и изобиловали крутыми поворотами, чтобы он мог быть настолько изолирован. Он притормозил около рядов пальм, наблюдая через люк на крыше, как они покачиваются на вечернем ветерке. Дрим был почти загипнотизирован тем, как щелчки его четырехпозиционных поворотников иногда синхронизировались с деревьями, танцующими на усиливающемся ветру. Наступили сумерки, мир был окутан бледно-голубым светом и тусклыми звездами. По небу начали собираться темные тучи, обещая ночь дождя и грозы. Он ненавидел грозы. Резкие вспышки молний, раскаты грома, от которых под ним сотрясались полы, порывы ветра, стучавшие в окна проливным дождем. Он ненавидел подобные штормы. Казалось, что ночь приближается гораздо раньше, так как бледно-голубое сумеречное небо превратилось в темно-серое из-за клубящихся кучево-дождевых облаков. «Входящий звонок: Джордж Дэвидсон» Дрим подскочил от звука блютуза своей машины, объявляющего о вызове, вскоре за которым последовал его рингтон, раздавшийся из динамиков. Сапнап, должно быть, оставил громкость включенной до упора, когда в последний раз был в машине. — Алло? — Дрим ответил через секунду, позволив своим нервам успокоиться. Несколько крупных капель дождя начали падать на его лобовое стекло. Дерьмо. Это только начиналось. — Дрим? — голос Джорджа звучал нервно. Дрим мгновенно выпрямился на своем сиденье, включив двигатель. Он уже выехал обратно на дорогу, его дворники лихорадочно щелкали по ветровому стеклу, а дождь продолжал усиливаться. Он не был уверен, то ли он слышал помехи в телефоне, то ли гроза обрушилась на дом первой. — Что случилось, Джордж? — Дрим разгонялся на поворотах, задняя часть его машины слегка планировала при каждом повороте. Он был дальше от дома, чем ему хотелось бы, и добрался только до окраины города, прежде чем остановиться, чтобы поразмыслить. Его разум уже лихорадочно перебирал возможности того, что могло произойти. Вышла ли Патчес? Штормы пугали ее так же сильно, как и Дрима. Неужели ветер пронесся над деревом? Мог бы- — Электричество отключилось. Где твоя коробка с выключателем? — черт возьми, и это все? Дрим сбавил скорость, приближаясь к следующему повороту, понимая, что нет смысла рисковать, когда нет настоящей чрезвычайной ситуации. — Она в подвале, Сапнап может тебе показать. Я буду дома через двадцать минут, — Дрим вздохнул, убирая одну руку с руля, чтобы положить ее на грудь. Между мыслями о последствиях того утра, осознанием его терапии, громкоговорителями и нарастающей бурей его сердце все еще пыталось восстановиться. — Сапнап и Карл у-ушли. Планы на ужин или что-то в этом р-роде, — Джордж был так тих, что Дриму пришлось включить громкоговорители. Его брови были нахмурены, когда он снова медленно начал ускоряться. Он не был уверен, то ли звонок прерывался из-за шторма, то ли Джордж заикался, — Эм, п-итак, подвал? — Джордж продолжал. Он определенно заикался. — Джордж, ты…в порядке? — нерешительно спросил Дрим. Он все еще чувствовал себя раздавленным. Он все еще был тем же Дримом, который хотел решить все проблемы Джорджа, делая все возможное, чтобы облегчить Джорджу жизнь. Он также был тем же человеком, у которого остались обиженные чувства из-за того, что его так легко отбросили в сторону после секса тем утром. Не говоря уже о том, что сказал Джереми — он человек, достойный и заслуживающий любви, независимо от того, с Джорджем это или без него. Так почему же первая часть того, кем он был, исправитель, все еще доминировала над тем, как он относился к этой ситуации? — Да, эм, это просто. Н-неважно. Это глупо. Увидимся через д-двадцать минут. Прежде чем у Дрима даже появился шанс вмешаться, звонок прервался перед ним. Дрим посмотрел на свой телефон, а затем снова на дорогу. Обычно он был бы в порядке, если бы воспользовался своим телефоном на мгновение, чтобы начать разговор, но из-за дождя и темноты уже было достаточно трудно разглядеть, где находятся линии на дороге. Он видел лишь небольшую горстку машин на дороге с тех пор, как решил не выезжать на шоссе. Как бы то ни было, он не хотел рисковать, выезжая на другую полосу. Он медленно ускорился, видя, как быстро он может ехать с комфортом, когда дождь начал заливать дороги. Почва во Флориде была настолько плотной и сухой, что внезапные наводнения были неизбежны практически в любое время, когда шел дождь. Дрим ехал в напряженном молчании, пока не подъехал к своей дороге. Это казалось другим, даже жутким. Обычно, когда случалось отключение электричества, он был внутри. Видя черную как смоль дорогу, казалось, что она почти неузнаваема, так как в каждом доме, даже в уличных фонарях, не было электричества. Должно быть, где-то дерево повалило леску. Он заехал на подъездную дорожку и позвонил Джорджу, как только припарковал машину. — Пожалуйста, скажи мне, что т-ты здесь. Я не могу найти эту дурацкую коробку, — проворчал Джордж, в его голосе все еще слышалось заикание. — Я еду. Вся улица темная, линия электропередачи, вероятно, оборвана, так что щелчок выключателя ничего не исправит. Я развернусь и поеду за фонариками и свечами, — Дрим оглянулся на дорогу, но смог разглядеть только один дом. Без его фар, направленных вниз по дороге, все было погружено в кромешную тьму. Он схватил переключатель передач, положив руку на пассажирское сиденье, готовясь дать задний ход. — Можно мне с тобой? — отчаяние в голосе Джорджа заставило Дрима мгновенно нажать на тормоза, его шины завизжали по скользкому тротуару. Джордж, должно быть, воспринял молчание Дрима как одобрение, звук хлопнувшей входной двери привлек внимание Дрима обратно к дому. Джордж был одет в темные спортивные штаны и просторную светло-серую толстовку с капюшоном. Его лицо выглядело особенно бледным, как будто его вот-вот стошнит. Он пробежал весь путь до двери со стороны пассажира, забираясь в машину как раз в тот момент, когда вспышка молнии на долю секунды осветила окрестности. Джордж опустил капюшон, встряхнул слегка влажными волосами, прежде чем включить обогрев в машине. — Это мое? — Дрим нерешительно протянул руку, потянув за ткань рукава толстовки. Он понял, что это его, как только Джордж появился в поле зрения, логотип Florida Gators был очевиден. Не говоря уже о размере. Если бы это был Сапнап или Карл, он бы подошел ему нормально, тогда как это свисало с него. Отчасти это было связано с тем, что он был мокрым, светло-серый материал теперь покрылся пятнами от дождя. — Я просто схватил тот, который был б-у двери, так как это было бы быстрее, чем подниматься наверх. Пожалуйста, мы можем просто… поехать? — Джордж вытянул руки перед вентиляционными отверстиями, отказываясь смотреть Дриму в глаза. Был ли он напуган? Громкий раскат грома заставил их обоих вздрогнуть, Джорджа заметно сильнее, чем Дрима. — Ты боишься грозы? — спросил Дрим, нерешительно снова давая машине задний ход. Он медленно выехал задним ходом на дорогу, когда Джордж с усмешкой повернулся к нему. — Это ты боишься штормов, а не я. Такие штормы случаются раз в неделю, как ты выживаешь, живя здесь? — Джордж откинулся на спинку сиденья, когда Дрим выехал на дорогу, убавив скорость. Его вопрос был скорее личным уколом, чем искренним вопросом. Это действительно было так, как будто ничего не случилось, да? — Ты вздрогнул от удара грома больше, чем я, плюс — Господи, Джордж, пристегнись! Что с тобой не так? Ты знаешь, какие сейчас скользкие дороги? — Дрим фыркнул, подъезжая к знаку «Стоп» в конце дороги. На улице не было ни одной машины, большинство других флоридцев явно были готовы к шторму. Джордж все еще оставался на своем месте, еще одна вспышка молнии, за которой последовал раскат грома, заполнила тишину между ними. Дрим вздохнул, наклоняясь над Джорджем и хватая его за ремень безопасности, натягивая его на себя. — Чт… — Ты слишком долго это делал. Я не собираюсь сидеть у этого знака «Стоп» и ждать, пока на нас упадет дерево, — Дрим заговорил, все еще склоняясь над Джорджем. Он молился, чтобы раздражение в его голосе скрыло нервозность, которую он испытывал. С каких это пор он нервничал, находясь рядом с Джорджем? После всего, что произошло между ними, то, что их лица всего на мгновение оказались в нескольких дюймах друг от друга, не должно было быть ничем. Возможно, это был болезненно небрежный отказ Джорджа признать то утро, что вызвало скачок сердечного ритма Дрима. Или, может быть, это был просто тот факт, что он ехал в грозу. Дрим посмотрел вперед, вцепившись в руль обеими руками. Он не мог перестать сравнивать свое и Джорджа положение с положением Сапнапа и Карла. Почему им было так легко? Самым трудным для них было признать, что у них есть чувства друг к другу. Теперь, когда все было открыто, они уже полностью завязали отношения. Ходить на свидания, оставаться в комнатах друг друга, чувствовать себя совершенно комфортно, демонстрируя привязанность друг к другу по всему дому. Между тем, признание своих чувств или, в случае Джорджа, любопытства, казалось, только усугубило ситуацию. Возможно, то утро не произвело на Джорджа такого же эффекта, как на Дрима. — Дрим? — голос Джорджа был тихим, шум дождя почти заглушал его. Дрим чуть не пропустил это, все еще погруженный в свои мысли о том, что происходило в голове Джорджа. Тон его голоса напомнил Дриму о тех временах, когда они вместе засыпали по звонку, звук слабого голоса Джорджа, зовущего его по имени, был первым, что он услышал, когда проснулся. Иронично. Джордж всегда был личным будильником Дрима. — Мм? — пробормотал Дрим, избегая говорить. Он слишком хорошо понимал, как мысли о приятных воспоминаниях с Джорджем меняют его тон. Сапнап был первым, кто обратил на это его внимание. После того, как Дрим выходил из своей комнаты после бессонной ночи, проведенной за разговорами с Джорджем по дискорду, он часто сталкивался с Сапнапом, готовящимся начать свой день. Сапнап всегда ругал его, говоря, чтобы он перестал использовать свой «голос для Джорджа», когда Дрим пытался сказать «доброе утро». Он не понимал, пока Сапнап не вызвал его на это, что он действительно разговаривает с Джорджем иначе, чем большинство людей. Он всегда говорил тише, медленнее и с определенной искренностью, которую не использовал с другими. — Ты сожалеешь об этом? Ты знаешь… что случилось сегодня утром. Дерьмо.