Братец леший (славянское фэнтези)

      Раскранелась вечерняя зорька. Пора было на лысуху, палить первый ярильный костёр. Не тот ещё, что возжигали от живого огня. Ныне брали огонь от семи добрых хлебных печей, и после каждый от костра частицу возьмёт, чтобы в доме водились здоровье, и приплод, и достаток. Растопку в краду тоже собирали вскладчину. Девушки и парни для этого дня нарочно таскали поленья утайкой от соседей, чтобы никто не видал, иначе не ждать удачи. Заодно выгадывали по коре да сучкам, каков муж либо жена достанется на долю. Матери волокли банные опарыши, сухую вербу, что хранилась ещё с Красногорки, и старые мётлы, веники, чтобы всё наносное, недоброе улетело огненными искрами в небо. Но пока не скакать молодым через огонь, не заводить разгульных игр, рано яриться — это лишь полетье, красное лето с Купалья пожалует.       На людях шумно, весело. За общими хлопотами о чём только не болтали. Как давеча у Ель-озера бабёнка зазря с парнем повздорила, а тот в ответ, мол, как бы ей без языка не остаться, ну, полаялись, лесного помянули. Так она споткнулась о корягу, будто ей под ноги кто подбросил, лицом упала и язык себе прокусила. Словом, и смех, и грех. Чего в жизни не бывает. Может, впрямь лешун их услыхал да подшутил, самая ему пора и место. А ей поделом, хоть без языка немного помолчит. Мужику своему давно придирками плешь выела.       У парней тоже свои толки. Луконя братьям тихонько похвастался, как присушную вилочку с крючочком в лесу добыл. Вот с чем он вчера ночью из заповедной чащи спешил. Другие ребята услыхали, стали расспрашивать, что и как. Надо было в глухую полночь лягушку в муравейник забросить, с особым наговором, через сколько-то дней так же тайно лягушачьи косточки забрать, а уходить задом наперёд, чтобы леший не прознал. Ну, натерпелся страхов, признался Луконя. — Лесного видел? — любопытствовали ребята, хоть и посмеивались. — Нет, не приметил. — Ну да невелика беда. Ещё успеет тебе руки-ноги переломать за такие дела, — Юр весело хлопнул его по плечу, а парни расхохотались. — Нет, я всё, как следует, сделал. Он не узнает, кто муравейник ворошил. А русалку я увидал, издали только. Там ещё была какая-то нежить, еле спасся.       Ребята на нежить без внимания, а про русалку послушать занятно. Кое-кто и повздыхал. — Говорят, они в любви искусницы, и не жмутся, как наши девки. С такой я бы прокувыркался ночку… — Потом от тоски иссохнешь, — припугнули приятели. Другие насмешничали: — До утех они охочи, да тебя на ночь не хватит! Раззадоришь её, и не отпустит, будешь еть, пока не помрёшь. — Не жаль. Лишь бы не погнала. Люблю это дело, и во сне мне грезится, прямо невмоготу! — А ты на льнище сходи, бабы вроде туда их звали, — хмуро присо­ветовал Кукша. — Глядишь, повернут тебе головёнку, чтобы пятки увидал. Сразу полегчает.       Невесело было Кукше. Днём лишь страшным сном мнилось, а к ночи опять поползла в душу тёмная смута. Нынче на людях да при святом капище, под божьей сенью, что случится. Да и лес от лысухи шёл другой — красные сосны, казалось, весь на просвет проглядывался. Здесь тропки ведомы, сам Кукша, ещё мальчишкой, отсюда свою первую добычу — зайца принёс. Всяким лесным припасом разживались по этой стороне. Не то, что суровый ельник, в котором не знаешь, что прячется, хоть всё окрест люди давно обтоптали.       Молодёжь повела хороводы, затеяли играть в «ручеёк», и Кукшу утащили кому-то в пару. Потихоньку сходились стар и млад посумерничать у большого огня, на всех заварили мирскую кашу. — Хлеб да соль, хозяюшки! — Дергач с поклоном подошёл к стайке нарядных женщин, что устроились себе под кустом. — Едим да свой! — Дарёна, мать братьев-двойняшей, сразу как отрезала. Женщины вокруг посмеялись. Знали, который год он к ней подходы искал. А у Дарёны свой нрав. Осталась без мужа, и к деверю, как у людей водится, на хлеб не пошла, и другим отказала. Решила сама правиться. Некогда было плакать, пока дети малы. Зимами надевала снегоступы и, наравне с мужиками, ходила в лес за добычей. Птицу, белок стреляла. Приноровилась, имела свою долю из ловли, не одним вдовьим куском пробивалась. И ребята её такими же выросли: от людей заботы не ждали, никто их даровым хлебом не попрекнёт. А Дергача ни к ним, ни к себе особо не подпускала. — Неприветлива ты, Дарёна, — он бородой мотнул. — А на что тебя привечать? — И то верно, — с задором подхватила другая. — Ты ведь дома два месяца в году, по распутице! — Эх, бабоньки, было бы при ком дома сидеть, — отшутился Дергач. — Что это тебя на ласки потянуло? — бабам вовсе смех. — Весна пригрела, и пень разнежился!       Всё же потеснились, за прибаутками дали присесть. — А я к тебе, Дарёна, по делу, — Дергач снова к ней потянулся. — Хочу твоих ребят с собой на обходы взять, приглядим, чем по сроку лес одарит. Слышно, они следопыты неплохие, приметливые. Может, и в ловле будет толк. Полем одним не прокормятся. — Ко мне ты с этим зачем? С ними и уговаривайся, — она привычно отмахнулась.       Только от Дергача отделалась, бабушка Потвора, как невзначай, тихонько речи завела: — Хороших ты ребят вырастила, Дарёна. Ладные пареньки, пригожие да справные. Плохо, что суженых себе не приглядывают. — Суженые их, небось, ещё в рубашонках бегают, — смехом ответила вдова. — Хоть на своих ребят не пожалуюсь, да где им семью вести, ума пока не нажили, ни смётки, ни ухватки. — По таким мыслям до старости внуков не увидишь. А тебе, Дарёна, выжидать не впрок. Ребят у тебя всего двое, и довелось без мужика деток поднимать. Случись что, не здесь будь сказано, кто семя сохранит и род продолжит?       Вздохнула Дарёна. — Твоя правда, бабушка. Да как их приневолить, не девушки красные, на страх не возьмёшь. — Думки заветные, куда деваться, и у них вьются. Из парней не всякий сразу признается, к кому душу тянет. Вон Любава чем тебе не сноха. — Про неё слыхала, по ком сохнет, — Дарёна усмешку спрятала. — А про своих того же не скажу, что у них в мыслях, есть ли кто на сердце. — Да ведь Юрок твой тоже неспроста по чащобам мечется, ищет, чего не терял…       Вдова на бабку очи вскинула. Бабка ведунья, может, догадывалась о чём. Молчи или кричи, при людях шила в мешке не утаить. — Парень-то бесится, ты бы по-доброму потолковала с ним, — нашёптывала старушка. — В канун купальской ночи, у святого огня их бы окрутили для лада, как испокон веку ведётся…       Из леса потянуло сырой прохладой, сизая полоса тумана поднялась по краю опушки. Девушки, парни напелись песен до хрипоты, наскакались. По веселью не сразу и не все заметили, а иным вовсе было не до того, как вскрикнул Луконя, скор­чился в траве. Кукше его вопль вмиг напомнил тот нечеловечий вой в лесу, что самого по коже подрал. Приятели Луконю под­хватили, оказалось, он руку повредил, сломать не сломал, зато ногти отодрал, наружу вывернул. Вроде запнулся, за камешек ли, за корневище зацепился, ещё кто-то сверху наступил. И косточки-счастливки при том раздавил, испробовать не дове­лось. Не повезло парню. А заживать его пальцам как раз столько, сколько нужно разворошённому муравейнику, чтобы по-прежнему встать, прикинул Кукша. Его всё на раздумья навело. Что Юрок ни скажет-пригрозит, как накликает. По лесу за ним не угнаться, он там как дома. И в заводь за венком девчонке он не с лихой удали сунулся. А та мара лесная, старуха болотная, что говори­ла? Тоже явилась неспроста… Нечисто дело, да как разведать, не в баню же впрямь идти, за братом зазирать.       С шумной поляны Кукша отошёл в сторонку до ветру, да в такое ввязался, после и стыдно, и сладко было вспоминать. Девичий писк его привлёк. Огляделся в потёмках, в двух шагах, меж сосенок, его братец, кто же другой, Малушу зажал, долго ли, уже и наземь повалил, девчонка змеёй извивалась. Как подменили брата, грешным делом, неуж насильно захотел девку взять. Кукша рванул его зашиворот. — Совсем сдурел?! — Не мешай!.. — тот лишь прошипел, не оглядываясь, его одной рукой так оттолкнул, что Кукша отлетел на пару саженей и крепенько спиной к сосне приложился. И откуда у братца взялась медвежья сила. Ох, неспроста его матушка строжила. От него таким жаром полыхнуло, что Кукше, как на солнцепёке, в голову ударило, лицо обожгло. И дело по-другому увидал. Девка сама в горячей истоме парня руками-ногами обвила, к нему жалась, постанывала, себе сорочку на груди рвала, неверными пальцами бусы цепляла.       От ярого жара у самого вдруг загорелось невмоготу, точно зверь внутри пробудился, впьянь обнесло любовным хмелем, разум помутило. Подхватился Кукша и сам туда же ринулся, себя забыв, тоже к девке припал. Вдвоём её охаживали, заласкали с двух сторон. И девка как обезумела, смеялась и плакала, кусаться начала и сама же на себя тянула. Вконец бесчувственная, опала сорванным листком.       У Кукши все прежние смурные думы выжгло. Повязал его братец, носом ткнул, как кутёнка, в любовную ярость, ту, коя древнее разума, родом от таких начал, что своей мощью из земли ростки наверх тянет. Досыта наглотался за всю Семуху наперёд. Да, видать, не из своей меры хлебнул любовного мёда. В голове, будто с похмелья, перезвон. А брат ещё тормошил: «Вставай! Вставай, дома отлежишься…». На него поглядеть, так ему жаркая блудня вроде как с гуся вода. И не слепило ему глаза нестерпимо яркое утреннее солнце.       С утра девки устроили в деревне бесчинства. Взяли ось с ко­лёсами от передка телеги и раскатывали на ней по дворам, тя­нули за оглобли свою повозку, с визгом, с песнями. Сами в одних рубахах да венках, волосы распустили, разметали. Это у них на­зывалось «русалочье гостевание». Будто разгулявшиеся русалки, всем скопом за­скакивали на крыльцо, по огородам — где хозяев застанут, обрызги­вали, окатывали их водой. Разбрасывали зелёные ветки, цветы, венки, благопожелания выкрикивали — чтобы урожай был богат, травы пуще зеленели, земля гуще родила. За то хозяева девчонок одаривали: кто яичком, кто пирогом, а кто и хмельным медком. Хороша нынче девушкам жизнь: полдня венки вить, по берёзам развешивать, а другие полдня в игрищах скакать. Парни тоже не зевали, мокриды развели. Запаслись бадейками, черпали во­дицу, где довелось — из запруды, из лужицы, с грязью, норовили облить разнаряженных девушек. Плохо приходилось, если де­вушки парня хватали: бадейку разобьют, растопчут, самого в грязи и перьях вывозят. И если кто из сверстников в избе задер­жался, за руки-за ноги выволакивали на белый свет. Вдовий дом тоже не обошли. Братья еле ноги от них унесли. Ринулись к дружкам, а ребята ушатом воды их встретили. Все вы­мокли, перепачкались. Эх, топить нынче парням бани, да пожарче, всему честному люду отмываться, потешить духовитым парком тело и душеньку на доброе здоровье.       Пока молодёжь бесчин­ствует, старые бабушки собрали малых ребят на лужок у околицы. Их-то не трогали, а всё ж ребятне любопытно. Бабушки им тол­ковали: «Колесо от телеги — это солнышко. Русалки на солнышке дождь привезли, вот и поливают всех дождиком. До­ждичек для росту нужен».       Девки свою тележную ось покатили дальше, к озеру. Не по нраву придётся водянику людской шум-гам около воды, глядишь, нагонит дождя, всех по домам разведёт.       Юрок ещё когда обмолвился, что до вечера будет гроза. Кукша и сам примечал, как воздух густел, поплыл маревом, птицы стайками метались понизу, и лес среди дня потемнел, расшумелся без ветра. Куда теперь гулять, самая пора дома бани топить. Луконя с ними увязался, в его многолюдной избе до него пока черёд дойдёт, и его бойким невесткам не лень над ним шутки чинить. Он по пути уже подговаривал: — Вам же недолго, потом побежим к бане дядьки Некраса, его дочек устережём, как раз снарядятся. У спелых девок, когда рубахи скинут, телеса будто сливочки, — облизнулся, чисто кот на сметану. Братья рассмеялись. — Тебе, видать, мало по рукам досталось. Хочешь ещё по горбу за подглядки получить! — А мне что! Меня сейчас работать не заставляют, сиди уж, говорят, — хохотнул Луконя, выставил перед собой замотанные тряпицами пальцы. Ручищи как лопаты, в размахе косая сажень. Не каждому таким богатырём родиться. Братья едва до плеча ему приходились, он шутя мог сразу их обоих поднять, вот только поймать бы ему их сначала.       Накликали девушки воды с неба. Вдруг набежали тучи, и хлынуло, как небеса прорвало, с громом и молниями. А парни в жаркой баньке в потеху затеяли плескаться. Начал Кукша, как брат на полок не полез, его студёной водой полной мерой окатил: «Охолонись, не жалко!». Уже не столь парились, сколько пару нагнали. Даже мать прибежала на шум, выговорила: «Чего визжите, как поросята? Нашли место для озорства!». Это Луконя верещал от брызг, будто пришпаренный.       После бурной грозы всё притихло. Предзакатное солнышко ещё грело умытую землю. Мягко стелился дымок по крышам. Народ неспешно хлопотал у бань, сменялись на второй пар, кто покуда не успел. Матери уже перестали окликать своих чад. И кое-где слышались лукавые хохотки.       Луконя и не обсох, торопился, как бы девок у бань не пропустить, а Юрку лень, ещё поддел с усмешкой: — Бегите, коль у вас в штанах распирает. — А ты чего? — насел на него Луконя. — Вроде и не парился толком, около постоял. — А мой час ещё не приспел, — Юрок, по своему обычаю, только посмеивался. — Небось, и девку путём не щупал, — подначивал Луконя. — Пойдём, они тебя живо распарят, после сам просить начнёшь! — Ступайте, ступайте, — кивнул Юр. — Потом расскажете, как вас хворостиной по голым задам отхлестали.       Кукше с Луконей не при нём же топтаться, утянулись проказить.       Не было нынче на бесчинствах красавицы Любавы. Подруги забегали, она на игрища идти отказалась, проплакала. Да мало ли девки из-за парней слезами умываются! Мать её уже чуть не гнала, осерчала: — Что ты, беспутная такая, нас перед людьми хочешь осрамить? Оттого уж здесь загостевались, что у нас девок полна изба, а тебя, нерадивую, куда девать, коли из-за прихотей твоих по осени ни слетья, ни жита собрать не доведётся! Чтобы дождаться добра от земли, надо и самой толику ярого тепла ей отдать, своей чадородной силой с нею поделиться. Не убудет тебя, поди. А она слезы льёт, вишь, парень немного помял!       А то, что она на буевище Марой скакала, с неё одежду срывали, катали нагой во ржи, и на огнище тоже она, никто другая, в Ладу-Летницу обряжалась, матушка и не вспомнила.       Чтобы мама не корила и подружки не достали, Любава от них всех спряталась в овине, кому придёт на ум её там искать. Забралась в подлаз, а в дальнем углу шуршит, хрустит кто-то прошлогодней соломой, вздыхает, вон уж засверкали два глаза, как два огонька. «Батюшка овинник, не гневайся, дозволь мне здесь от баловства укрыться», — прошептала девушка, сама подумала: «Чур, меня охрани!». Боязно было здесь и обидно, другие веселились, а она одна в полутьме, в соломе, отсиживалась, глаза бы ни на кого не смотрели. Загрохотало, загромыхало вдруг в небесах, было слышно, как снаружи хлестал ливень, ветер шумел. Куда теперь отсюда пойдёшь, в овине тепло и сухо. Любава лишь всхлипнула.       Сама виновата, напросилась, никто за руку не тянул, не подталкивал. Или медовой сытой давеча опилась. А и спалить бы все берёзки, к которым приклонялась, с мольбой упрашивая…       Весёлым вчера был ночной хоровод, подстать огню ярому. Щёки пылали, теснилось в груди, так бы и полетела с милым огневой искрой. — С тобой бы прогуляться, Юрок, — всё забавлялась, хотела играючи из его рук вывернуться, он задержал. А как глянула ему в очи, и дух занялся, у другого и днём столь живым огоньком не сверкают. — Можно прогуляться, — он только смеялся. Повёл её в сторону, а другим не до них. — Не страшно, девонька, от костра в тёмный лес заглянуть? — лукаво спросил. — С тобой никакого лиха не боюсь. — Ой ли? — Юрок совсем развеселился. — Только уговор, потом не жалей.       И зачем было ей рваться! Юрок желанный её обнимал, венок на нём тот, что сама надевала. Билось в груди горячее сердце, и руки у него ласковые. Вот только ответить ему не смогла. Почудилось ей, очи его отливали зеленью, лесным хмелем от него веяло, обвивало-окуты­вало, что оцепенела, и чужой шёпот — слов не разобрать — с ума сводил. Молчала Лю­бава, пока уста сахарные ей целовал. Молчала, губ не разомк­нула, и когда сорочку, с досады ли, на ней рванул и белые груди ей стиснул. Закрыла глаза, застонала, ни с собой, ни с ним спра­виться не в силах. Только и помнила, что метнулась от него, как безумная.       Морок стелился по лесу белёсыми лентами. Девушка бежала, задыхаясь, сердечко выскакивало из груди. Коса растрепалась, распустились завязки, сорочка сползала с плеч. А куда бежать? Металась одичалая. Впереди только лесное озеро, над ним шуршали тяжёлые ели. Мнилось ей: со звенящими перекликами плещутся, играют у воды русалки, а там и сам водяник из озера полез, как есть, в наготе и тине. И смотреть не стала, в страхе оборотилась. Позади вовсе дремучий лес, в темени те же шелесты, шорохи. Погубитель уже перед ней, молча покачал головой. Нет от него в лесу спасенья, не убежать от него, не скрыться. Отчаянная, сама ему на грудь пала. Исто­мил её, окаянный, поцелуями медовыми. Обморочил ласками ярыми. Иссушил, безжалостный, в горячих объятиях. Истерзал ненасытным удом плоть, разорвал девий тайноцвет. А она-то раскинулась перед ним, вся нараспашку, телом извелась-изны­лась, что воском плавилось. Лес над головой будто кру­жево. Закружил над ней, и тонула в нём, таяла льдинкой в вешней воде…       Там приснилось, да Юрок ли был тот, кто её в травы опрокинул, как за его спиной косматая русалка ей пальцем погрозила, и будто он в ночном мороке с той русалкой перешепнулся: — Ты зачем мне девку пугаешь? — Ты мне эту ночку обещал, — шелестела та. — Обещал, не вышло. Да ты ведь не скучала, с Потоком крути­лась. — Уйду к нему! — Уходи, — лишь плечами пожал. — У него вас семеро, ты восьмой прибудешь. — Разве я тебе венка не дарила? — почти взмолилась русалка. — А ты одну полюбил! — Не тебя, сама ведаешь. Беги, Поток тебя развеселит, утешит…       Леший там безумные сны навевал. Любава проснулась, озяб­нув. Юр, не глядя, подал ей сорочку. — Целоваться будем?       Помстилось, будто от него, а не от парной земли, вновь опахнуло лесным теплом. Любава быстро и молча натянула сорочицу. А сердечко так и зашлось: ох, мамочка!.. Ведь поддайся только, чуяла, захмелит, разведёт ей резвы ноженьки, опять в жар её бросит, — и до утренней зорьки забудет девка, как саму звать-величать, по траве с ним катаясь. Другим ребятам лишь бы потискать да подол задрать. От баб-девок наслышана и на­смотрелась, как иной за углом зазнобу зажмёт, та потом лишь отряхнётся, подол оправит да идёт, посмеивается. А с Юрком не так: голова кругом, около всё плывёт, и оттолкнуть его нет мо­ченьки. Женским чутьём ведала, не с ней одной — с другими то же бы сталось. И где научился только этак обаивать, парень де­ревенский?       Едва проклюнулась первая звездочка, Любава побежала к бабушке Потворе, бросилась ей в ноги. Скольким уж старушка помогла, баб-девок на ум наставила. Мудра она была, не зря на доброй славе: младенцев принимала, целебные зелья знала, и тайные обряды хранила в памяти. Девушка всё ей выложила, призналась без утайки, как ночь в лесу провела. Бабушка По­твора гладила её по голове. — С кем же ты была, красавица? — ласково спросила. — Сама не ведаю. Не то подшутили надо мной, насмеялись… Ба­бушка, помоги! Знаю, есть у тебя зелья лихие, горючие…       Старушка принахмурилась. — Что ты, девонька, худое задумала. А если после тех зелий вовсе останешься бесплодной? Себе не простишь, как придётся жизнь пустоцветом провести. — Про то знаю, только не хочу носить в себе плод неведомо чей! — Грех это — живое губить. Да и нет у меня тех зелий в запасе. К Купалью все травы в силу войдут, пойдёшь со мной собирать? Напугалась ты, девонька, бывает с первого раза…       Старушка усадила её в закуток припечный, взяла яйцо. Нашёптывая, поводила над склонённой головой де­вушки, плеснула воды в чашу. — Есть у тебя от него что-нибудь, красавица?       А что у неё, лишь колечко резное из берёсты, какими парни одаривают девушек за поцелуи. Ничего оно не обещало, ни к чему не обязывало. Мог и не дарить, его воля. Затейливое колечко, среди резной вязи поблёскивали росинками как-то вставленные камушки. Лапотки с узором тоже один Юрок умел выплетать, другие пробовали, а как из его рук — не выходило. И пальцы-то ему никогда не кололо, не резало… Любава опять едва не всплакнула. — Клади, клади в воду, — торопливо велела знахарка и яйцо туда выпустила, упругий желток растёкся невнятными очертаниями, смешавшись с водой. Наговаривала: — С молочной реки летела птица-вещица, несла водицу. Текла, потекла вода по травам росным, всё собрала, мне поведала… Вот он, твой испуг, красавица. Да ты не задумывайся. Что ни привидится в лесу, всё равно сном уйдёт.       Показалось Любаве, будто кто провёл в воде рукой, всё перемутил, размыл. Не успела ничего разглядеть. — Что это? — Ох, не знаю, девонька. Не прост твой Юрок. Скрывает его вода. Может, нам не надобно про него выведывать. — Почему так? — девушка на бабку очи подняла. — Да всё ли ты, бабушка, молвишь, что видишь?       Знахарка сама вздохнула. — Мне, детонька, немногое открыто. Людям много не положено знать. Чего и не разумею, в воде не разгляжу. — Кто же знает? — поникла Любава. — Те знают, которые зрячие. Они видят, оттого и знают.       Бабка чашу прибрала и не запросто — ещё на печном огне опалила, а Любаве всё покою нет. — Какие это зрячие? — А те, кто в лесу или в воде живут, либо в дому за печкой. — Что видят? — То, что мы, как слепые котята, опричь себя глазом не примечаем. Они вон чёрную нежить зрят и не пускают, гонят прочь. Если сжить их с места, худо будет, тотчас все лихие слетятся. Слыхала, поди, каково дом без домового стоит… — А ещё кто видит? — Кому они откроют, тот и увидит. Говорят ещё, в грозу под молниями можно обрести такой дар. Да ведь грешно нарочно под молниями скакать, гневить Молоньиц — молнией убьёт.       Любава вдруг лицо вскинула. — Бабушка, поворожи! — На него? А сама что же? Ночи теперь не простые, межевые: явь с навью встречаются, любовным заговорам самое времечко, — старушка улыбнулась. — Не умею я. И в тех присухах, что всем открыты, больше для нас забавы. А говорят, есть привороты настоящие, в них заветные слова крепче железа и камня, человека так держат, что забудет он и отца, и мать своих. Как это сделать, бабушка?       Старушка головой покачала и принялась за свою пряжу. Не сразу ответила: — Сделать-то можно, только добра от этого мало бывает, а радо­сти никому нет. Сама подумай. Приворожить человека — как волю ему обрезать, белый свет станет не мил. И любовь там постылая, не по сердцу, и оторваться от неё невмочь. Иной вот так помается в тоске-кручине, да и петлю на себя накинет, ещё на моей памяти такое случалось. — В жизни этак и без ворожбы бывает. Вроде сойдутся по любви, нарожают деток, а потом всё в тягость, и назад пути нет, — про­шептала в ответ Любава, совсем пригорюнилась. И бабка приза­думалась. — Сама молодою была, помню, как любила. Настоящая-то ворожба страшна. Всяко творят. Самое надёжное, говорят, на капельке его крови ворожить. — А если кровь нелюдская? — Всё едино. По-иному к твоему желанному, может, и не подойти… А того лучше, если его семя добыть сумеешь.       Закряхтел кто-то, завозился в запечье, от неожиданности девушка вздрогнула. Бабушка Потвора поднялась, заглянула в тот кут. — Сейчас, сейчас… Водицы подать? Обеспокоили тебя, старинушка, — захлопотала.       Любава забыла совсем, что при ней дряхлый старик лежит, самой Потворе вроде дедушкой доводился, он уж давно на белый свет не выглядывал, верно, и слово молвить разучился. А ещё сказывали, водил он когда-то обряды идолищу на лысухе и то ведал, о чём кому другому и помыслить заказано. Жаль, отвековал он свой век.       Бабка вернулась к рукоделью, молчала, будто ей рот запечатали, про девушку как забыла. — Бабушка!.. — взмолилась Любава. — Для тебя, милая, впору на остуду зелье готовить, — вымолвила наконец старушка, закрепив на веретене выпряденную нить. — Ступай покуда, поздно уже.       Вышла в сенцы её проводить да шепнула: — Есть ещё средство. Вода его скрывает, а мать сыра земля тебя не предаст. Коли не боишься, вытяни по льняной нити из его рубахи да из своей. Тогда на ниву сходи, завяжи теми нитями зеленя в узел да там же обмочи. И домой спеши. Беда, если встретишь кого, либо заговоришь по дороге…       Нить из его рубахи вытянуть полдела да полбеды: Любава знала, в какой клети у них хранится одёжный припас, не всё же в избе, и метку каждого из братьев знала, хоть стыдно по чужим коробам шарить украдкой. Не всякая девка решится в ночь из деревни бежать. Страшно девице за околицей ночью, неверный месяц за облаками маячит, ни стука, ни шороха, на домашний оберег надежды мало. И то на сердце скребло, что приоткрыла ворота, приподняв тяжёлый брус, которым деды на ночь с наговорами деревню запирали, проскользнула в щёлку. Ну да уберегут родное печище щуры и дворовые-домовые, не попустят беды. Парни вон давно ночную дорожку за околицу изведали, им что — перемахнут через тын-укрепу, и на воле. И до сих пор никакого лиха с собой не занесли.       На ниве Любава всё исполнила, как бабка наказала, только присела для последнего — вдруг кто-то звонко шлёпнул её по заду. Подскочила девка, как ошпаренная, едва не обмерла. В зелёном жите теперь русалки беснуются, им здесь раздолье, а она не побереглась. По сторонам захихикали, и к ней с плеча сунулась какая-то шутовка, землёй перемазана, космы спутаны, на глаза свисли. — Красавица, подруженька, одолжи гребешок косы расчесать, — в лицо дохнула крепким хмелем, Любава поневоле отшатнулась. — Не подружка я тебе! — всё же бросила ей гребешок. — Себе оставь!       Не дай ей, всё одно, отнимет, и самой косу раздерёт. А после неё возьми, бабы сказывали, все волосы повылезут либо вши заведутся.       А русалка уже прицепилась холодными, мокрыми руками, её же косой перехватила ей горло. — Пусти! — дёрнулась Любава. — А с кем ты давеча ночью обнималась? — в ухо прошипела, змея подколодная. В кущах опять хихиканья, по-поросячьи хрюкнули, взвизгнули. — Вестимо, не с твоим суженым наречённым, — отвечала Любава, сама пыталась косу высвободить, разжать ей пальцы. Русалке лишь смех. — Коли он твой, завтра его сюда приведи. На том тебя отпущу. — А это видала? — девушка сунула кукиш ей под нос. Русалка отпрянула, зашипела по-кошачьи, видно, не по нюху пришлось. Хоть отскочила, но ответила: — Я-то видала, да твоим его не бывало!       И остальные вылезли под ясен месяц, зашептали, зашелестели, обступая со всех сторон: «Да она ж мара, на буевище в мару рядилась! Мара хитница, путаница, кудель допрясть не умеет! Мара рванная, волосатая, черным-черна!». Сами все растрёпанные, косматые, перепачканные, точно в грязи валялись, и Любаву норовили в грязи извозить. Девушка попятилась.       Одна из них подобрала гребешок, провела по своим спутанным волосьям, с них брызнуло водицей. Русалки тут же наскочили на неё, гребешок отнять. Чуть не передрались, визжат, хохочут, мяукают, затеребили друг дружку. Девки лихие, бесстыжие, голыми задами вертят, грудями трясут, — смотреть срам. И чего парни от них головы теряют.       Любава опомнилась, быстро намотала косу на руку, чтобы опять не сцапали, и бежать. Донеслось вослед: «Пускай, всё одно, нашей будет…». Без памяти пролетела по берёзовой роще, скользнула в приоткрытые ворота, мигом всем телом навалилась, закрыла створу и брус на место поставила. Тогда только дух перевела. Сорочка-то изодрана, волосы выбились из косы, ленту-красоту где-то потеряла. Опустилась Любава на ближайший приступок и расплакалась. Ворожбу свою не довершила, набежала на русалок, и оберегами от них не запаслась. А всего обиднее, что посмеялись, как она в Мару обряжалась. И может, вовсе не русалки там были — бесчинствовали деревенские девки и молодые бабы, то-то у всех лица перемазаны, их в потёмках да при смутном месяце кого разберёшь. Над ней и тоской её вдосталь потешились, высмеяли…       Совсем смерклось, когда Кукша навеселе пробирался огородами домой. Показалось, в их остывшей баньке мелькнул огонёк, не пожар ли. Кому бы там прятаться? Полез поближе, да вдруг дверка с треском нараспашку. Клубками выкатились оттуда две нагие девки, космы растрёпаны, хихикнули иль мяукнули, вслед банный веник-опарыш полетел. Тут же за ними Юр выскочил на порог: «Кыш от меня, шутовки!» — в усмешке зубы скалил, на ходу рубаху накидывал, когда ещё успел порты натянуть.       А братец не промах, Кукша ухмыльнулся. Им бы с Луконей сюда идти, чем у чужих бань отираться. Жаль, не разглядел, чьи были девки, пропали куда-то. Тоже ведь дурят немало, кто посмелей, норовят подглядеть за парнями, а то испугать — сунуть белую руку в банное окошко да взвыть дурниной.       Юрок тоже в сумерки подорвался, брата не увидел, знать, недосуг. Кукша сунулся дверку прикрыть, и как осадило. В растворенной баньке, хоть паром полна, ветер гуляет, ему в лицо вихрем листья взметнуло, и не то старческий смех, не то хруст сухих веток в шорохе, будто кто банные веники перебирал. Вглуби раскалённые угольки или недобрый взгляд вспыхнул искрами, и зашипело, как воды плеснули на каменку. Кукша отпрянул. По зимним святкам девушки сюда погадать бегали, ждали, когда банник — дяденька банный хозяин погладит косматой лапой. А в этот глухой час, по последнему пару, в банях не люди — домовые да лешие парятся, могут и навьи налететь. И Юрок туда же, оборотнем-ведуном ли брат поверстался?       Парень окинул взглядом округу. Братец, будто нарочно, под молодым месяцем весь на виду, не спеша, пошёл по ручью вдоль ельника. Кукша за ним, той же тропкой завернул в чащу, не отставал, ступал след в след, тайком да крадучись. Невмочь ему стало всё до конца разузнать. Юрок его вроде не замечал.       Месяц, как по наказу, ему стёжку освещал. И стёжка гладкая, ни коряжин, ни ямок. Покойно было в лесу, тихонько шелестели еловые верхушки, будто милого родича встречали. Порядком уже вглубь забрели, не час отлетел, и ведь петли по ходу тропка не завивала. Юрок остановился на опушке у маленького лесного озерка, приметное оно — поблёскивало, словно круглое зеркальце. Кликнул ночной птицей, ему тем же ответили. Вдруг от берёзки прямо к нему в руки скользнула девушка, сама как берёзка, тоненькая, белая, в её волосах до земли запутаться можно. Целовались-миловались, не так, как он с деревенскими девками играл. Пышным венком его одарила, он её на руках закружил.       Кукша плюнул да назад повернул. Кто в дураках оказался? Ну, слюбился парень с лесной девой, и не диво, что с ней повязался, столько по лесу мотаясь. Оттого ему лесные помогают, он им не вредит. Добра, конечно, во всем этом мало, а Кукше какая печаль? Не похоже, чтобы лесовка брату сердце высушила. Он с каждым днем веселей да живее становился. И русалки, видно, разные бывают, не все человеку погибели ждут. Вон она у него какая — чистая да светлая, только взгляни — сердце радует, как росинка от родника…       Задумался парень о своём, вдруг журчащий смех услыхал и запнулся. Меж веток белое личико показалось, он её из сотни бы узнал — та, которую у запруды не поймал. Худого не помыслил, ринулся за ней. Она по кустам, в траве, быстрой куницей мелькала. А Кукша от её смеха вовсе голову потерял, за ней метался, пока ноги вязнуть не стали. У черного болота, при голой коряге русалка оглянулась напоследок. Не та, за другой гонялся! Уже не смеялась, и лицо у этой холодное, неживое, тёмные очи тонули в глазницах, мрачно сверкнули болотной зеленью.       Парень поздно сообразил, куда мара его заманила, даже не вглубь чащи, кругами водила. И духу не перевёл, внезапно вырвалось из болота нечто, точно вся гниль собралась комом, и кинулось на парня, как обрушилось. Кукша чутьём понял: если зацепит, не видать больше белого света. И опять пронзил уши вой, которого до смерти не забыть. От этого воя всё тело цепенело, разум мутился, точно в вязком сне, двигаться невмочь.       Что помогло, парень сам не знал, только нашлись силы рвануть прочь. Он место узнал, будто ему весь лес открылся: это гиблая, мёртвая трясина около ельника. Жуткое место, недоброе, его и звери лесные обегали. От Ель-озера оно, как плотиной, было отделено лесовалом и камешником. Туда Кукша и нёсся, сбивая ноги, а корявые руки тянулись за ним, не отставали, болотная жижа с них капала кляксами.       Да вдруг перехватила его другая рука, сильная и прохладная, как отрезвила. Кукша в горячке не мог отдышаться, поднял глаза. Перед ним рослый молодец — не знал такого, а будто знаком, только не припомнить, где, когда встречался: длинные волосы у него стекали по плечам, на груди сливались с бородою, чуть вились волнами, притом вроде молод, до середовича не дотягивал, впотьмах толком разве поймёшь. А ещё мокрый, как только что в озере искупался. — Ступай под бережок, там Чуга не достанет, — усмехнулся, сверкнув крепкими белыми зубами. — Кто это — Чуга? — у Кукши зубы стучали. — Бес болотный, анчутка беспятый. Он всегда жрать хочет, вот и тянется схватить, кого мимо почует, — попросту объяснил длиннобородый. — Отдыхай до утра, тебя ведь ноги не несут. Посветлу домой доберёшься.       Он указал укромное местечко, где бережок навис над водой. — Там сухо сейчас, не промокнешь. Не бойся, не обвалится, — добавил ещё с насмешкой.       Поверил ему Кукша. Веяло от него могучей силой, не злой, да и говорил — не морочил, остудил буйну головушку, парень яснее соображать стал. То верно, покуда озеро обогнёшь, да опять по лесу, — вернуться бы домой хоть ползком поутру. У Кукши ноги подкашивались. Теперь лишь понял, как умотался, будто воз в гору вытащил. Видать, тот Чуга и волю, и силёнки, как волосья, из него тянул. А под прибрежным навесом вправду были сухие мелкие камешки, и рядом вода мерно, тихо приплёскивала. Парень свернулся калачиком и сразу уснул, позабыл спросить, кто спаситель.       Солнце припекло, словно макушка знойного лета. Даже птицы в небе затихли. Кукша хотел и не мог проснуться, совсем разморило. Только видит — сон ли, явь? — сквозь солнечные струи, как тени золотистые, над ним кружили девушки, мели золотыми волосами, словно сетью опутывали. От их мельтешения у парня перед глазами марево поплыло. Очнулся оттого, что кто-то пихнул его в бок, даже дыханье перехватило. И наваждение пропало, лишь отголоски тихого девьего смеха ещё звенели в ушах. — Эх ты, куда забрался, — Юрок опять вытянул брата из сна. Вот ведь, где явится блазня, и он тут как тут. — Ты как сюда попал? — спросил в упор.       Кукша сел. Береговой выступ нависал над головой, его крепко удерживали сплетения корней и травы, но не закрывал от прямого солнца. У ног плескалась вода, почему-то не просачивалась меж камешков, на диво было сухо. — Юрок! Ты видел? Русалки плясали… — поднял глаза на брата. А тому будто невдомёк. — Тебя пригрело, чуть кровь носом не потекла. Ополоснись вон, да пойдём в тенёк, под деревья. — Что тебя всё в леса тянет? Мне уже то водяницы, то лесовки, то какая-нибудь нежить мерещится, проходу нет! Или около тебя они вьются, — Кукша выложил ему, что накипело. — А может, они за тобой бегают? — засмеялся Юр. — Мне они не мешают. — Я с ними не знался и впредь не собираюсь! Это ты ночами в лесу пропадаешь, когда добрые люди по домам да к огоньку спешат. Кто скажет, какую нечисть ты с собой на плечах волочёшь и с кем в лесу шушукаешься!       Юрок не стал спорить, лишь вздохнул. — Душно мне здесь, как в огне нутро сушит, — ответил брату. — От кислого запаха людского жилья с души мутит. А в лесу воздух свежее и мягче, мурава шёлковая… Пойдем на опушку-то?       Вот и потолкуй с ним. Лукавит братец. На лесной опушке дотемна будет с соловьём пересвистываться. И вечером, чуть ребята приспособятся у костерка, Юрок опять на лес озирался, глядишь, уж и нет его.       А Кукша после этой ночи вовсе покой потерял. Такое начал замечать, о чём раньше и не грезилось. Не от ветра пробежали волны по луговой траве — там смех деток-луговичков отозвался звенящим ветерком. Проковылял, прошуршал сивой бородой лесной дедко-листвич и присел у корней передохнуть, хитро глазком сверкнул, — как есть, замшелый пенёк с гнилушкой. Не белка шишкой кинула — девчонка озорная, и шустро спряталась за дерево, прядка волос зацепила ветку клоком белой паутины. У старых деревьев кора скукожилась морщинами — лица древних стариков, столь древних, что им от дряхлости уж двигаться невмочь… И у болотца не то вздох, не то всхлип послышится, живой ли там кто. А приляжешь на теплую землю — тоже дышит она, вздыхает, шепчет что-то, только слов не разобрать.