Братец леший (славянское фэнтези)

      Пронеслась ветром недобрая весть: после гульбища на лысухе пропала Малуша. В семье её сначала не поднимали переполоха, думали, загуляла девка, убежала куда по глупости. Спустя седмицу девица нашлась в сосновом овражке, на себя не походила и людям в руки не давалась. Голосила, а людского словечка от неё не услышали, как онемела. Такую сразу в дом не введёшь, может, это не она вовсе, а болотная хмара-кикимора в её облике лихо принесла. Бабушка Потвора три зорьки юнице в бане испуг отливала, пока очувствовала. Та ночами маялась, изводилась, наружу рвалась. А на все спросы ничего толком поведать не могла. Одно ска­зать, порченная.       Тут-то и зашептались, заговорили, не иначе, леший девушку таскал. Бабы кстати припомнили, мать её как раз перед тем выбранила, из избы вытолкала, в сердцах кричала: «Лешун тебя возьми! Иди к ляду, чем ко мне в подол плакаться! Лешему только годна, бестолковая!» — сама трижды закляла, по слову и выпало. У них же малой парнишка в ельнике заблудился, вовсе поблизости, а выйти не мог, покуда взрослые ребята не помогли. Примолвили опять тётку с прокушенным языком. А ещё сказывали, в старину, раз в сколько-то лет, весною наряжали лучшую девушку в свадебную плачею и отправляли невестою в лес. Никто тогда людей не трогал, не прятал ягодники, а зверя брали голыми руками.       Мужики тоже подхватили, заворчали о своём, мол, дичины не словить — поставухи не стоят, рассыпаются, даром, что зайцы мечутся как шальные, а птицу будто кто нарочно вспугивает, силки рвёт. И птичьих яиц мудрено собрать — то тенётник глаза застит, то голову обнесёт, остаётся лишь на пенёк присесть отдышаться да из лесу прочь. Трое вон к ельнику вздумали пройтись — лось-рогач их поманил: сохатые теперь безрогими ходят. Так скоро стало не до лося — спотыкались на ровном месте, в каждой луже вязли, изодрались, пока выбрались. Словом, в лес хоть вовсе не заходи.       Впервые ли в эту пору в лесах беспутица, и не срок там сейчас добычи искать, до осени озеро кормит, — досадливо размышлял Кукша, да кто его станет слушать.       Известно, что люди с переполоху себе втемяшат, кнутом не перешибить. Он молча точил теслом выемку под связку в окоренном бревне, мужики на росчисти готовили дерево для срубов. Со стороны ельника подтянулась тучка, заплакала реденьким дождём. Кстати сели пополдничать, и развели толки, как лешун забало­вал, а повадится пакостить, сладу не будет, коли не окоротить.       Как отвести от себя лешие проказы, учили сызмала: всё, что на себе, навыворот надеть, положить в укромное местечко хлебца ли, сальца, как случится, и с поклоном на четыре стороны испросить у честного леса прощенья за обиду вольную и невольную, — глядишь, покажется тропа к дому. На взросление открывали иное: каким заклятым словом, поминая Матерь, от себя отогнать лесного либо водяного, не терпят они тех слов — молвятся им на погибель, отправляют в нерождённое небытие.       О том и рассуждали мужики. Ещё Дергач подошёл, и кому же как не ему, бывальцу, повадки леших знать. Один Кукша упорно продолжал ковырять сосновую плоть, на душе было хмуро. Вконец истомили его сны, всё мечталось: виделась девушка с русыми косами до земли, очи как росинки ясные, — брата ли милая, или другая, не лесовка-куница рыскучая, только среди людей её не встречал… За своими думами парень особо не вслушивался и, видать, что-то мимо ушей пропустил. — …Я его седмицу скрадывал. Чую, где-то здесь крутится, а никак не даётся, словом, вьюн. Подъярок, надо думать, матёрый давно бы в леса ушёл… — неторопливо рассказывал Дергач. — Застал нынче поутру у лесного озерка. Озерко приметное, круглое, зеркальцем блестит. Тоже места себе выбирают, краше не сыскать. И как нарочно захватил, да не одного, с подругой: вроде парень с девкой, тискаются, милуются, и у обоих, знать, ещё мамкино молоко на губах толком не просохло. Как глухари на токовище, ничего не чуют. Шалеют они на такой час, облик сменить иль мороком укрыться у них мощи нет: хоть напустят туману, да он клочьями, рваный, всё напрогляд. Ну, думаю, побалуете у меня. Кабы не спугнуть. Пока петушок курочку топчет, приладил я потихоньку стрелу…       Все слушали, слово боялись пропустить, только Кукша не утерпел, подал голос: — Что ж ты, дядя, так по подлому, исподтишка? Сам говоришь, любились они… — А тебе что, на них завидки взяли? Любились! Псы вон тоже любятся, — Дергач поскалил зубы, и остальные посмеялись. — Не на бой же честной лесного вызывать! — Дядя, а как ты лесного от людей отличил? — парням всё знать любопытно. — Издали погляди на него в решето против света, сразу поймешь. А как без этого? Тоже ведь, может кем угодно тебе перекинуться, хоть братом, хоть сватом. Как бы рука не дрогнула. А исхитришься подранить, он тут же в своем подлинном обличье окажется. Попасть в него сноровка нужна, покуда не учуял. — А зачем? Зря ты его тронул. Вскоре не придётся ли нам плакать, коли он вблизи обосновался? — оговорил дядька Некрас. — Женщины не о пустом перешёптываются. Побаловал ли, другое ли что, нам доподлинно неведомо. — А поди, знает кошка, чьё мясо съела. Авось теперь станет неповадно наших дочерей обижать, надолго уберётся к себе в логово, — перебили мужики. — Мы тоже не с пустыми руками в лес ходим, обычаев держимся. Старики молвили, не было такого в уговоре, как ставили здесь жильё. — Кабы ему ещё живу остаться. Жаль, его логовище пока не разведал…       Парни, как услыхали про решето, тут и нашли себе забаву, и решето кстати подвернулось под руку, старенькое, из-под гвоздей: принялись сквозь него друг на друга да на белый свет глядеть, хохотали, выхватывали решётко из рук. Дело к вечеру, дождичек закропил, работы нынче не будет. Кукше от их потехи лишь тоскливее стало: «Как дети малые…». Ещё братец где-то запропастился, со вчерашней зорьки ни слуху, ни духу, обычно на дню хоть заглядывал.       Про Малушу мать обоих братьев настрого доспросила, все их напоследок видали с этой девушкой. Да разве от них чего добьёшься. И было ли, о чём выспрашивать. В ту ночь Юрок у всех на глазах с Любавой убежал, небось, не с перепугу вдвоём до свету кустами шуршали. И Кукша будто при людях у костра крутился… Не обменялись бы только, сговорившись, с них станется. По сходству, забавы ради, и дружков своих не раз запутывали. Дарёна лишь крепче задумывалась. Что им накажешь? Как у парней водится, шатаются где-то своими ватагами по делу и без дела; скопом девкам мешали, вечерами выманивали их обниматься в уголки, или затевали шумную потеху, пока семейные не разгонят. Разбери, там ли братья-двойняши, и оба ли. Случится в ночи задержаться, тоже не без причины — то до зари пропавшую животину ищут, то им черёд в ночное подошёл, — чем на то возразишь. У обоих ветер в голове, ходят около беды. А как уберечь? Душа изболелась.       Встала перед божницей, долго вглядывалась в молчаливые лики, тёмные, как судьба. Помогут ли пращуры. Каким богам молиться, чтобы вразумили? Сама на льнище не с обрядовыми думами берегиням чашу пила-изливала, со своей мольбой припадала к сырой земле: «Святая Мать-земля, Рожаницы-хранительницы! Род Изначальный, людей и богов породивший! Стрибог, мир стерегущий, и Даждь-бог, благо дающий, Волос-сокровенник! Внемлите, пособите…» Людям всю правду, как есть, не объяснишь. — Сестрица, одна ли? — заглянула в избу Умила, старшуха населья. — А с кем мне быть, Умила, — отозвалась Дарёна, приветила гостью. — Дождичек прихватил, — оправдывалась Умила, задержавшись у порога и смахнув с себя капли влаги, передала в гостинец туес хмельной медовой сыты. — Потолковать с тобой хочу, и разговор не быстрый.       Как при кострище перемолвились с бабкой Потворой, только и оставалось Дарёне ждать, когда старшуха подойдёт за тем же делом. Что парням её до полного возраста погодить ещё хотя бы лета два, тогда в пору на невест заглядываться, — об этом Умиле тоже ведомо. Взросли сыны без отца, стало быть, вперёд других им роду долг править, своё колено продолжать. Не шатнёшься от того, как вершилось искони. А вот как речь повести, что не будет у Любавы лада с Юрком, каждой птице своё гнездо, — язык не повернётся… — Стыдно признаться, а грех потаить, сладу нам с девкой никакого, с Комоедицы мается, — говорила Умила. — Мать её уже в опаске, как бы она с собой чего не сотворила. На неё давно пора справного мужика, разом бы всю дурь, как рукой, сняло. — Любава невеста завидная. Такую во всякой семье принять рады. Неужто ей парня подстать не выискалось. — Да вот не выискалось, кроме твоего. Как в присловье, полюбится сова — не надо ясна сокола. А твой чем не гож? Паренёк смышлёный да ловкий, на улыбку не скуп. Радостно с таким рука об руку по жизни идти. — То и горе, — вздохнула Дарёна. — Юрок у меня парень мудрёный, как бы свесела не загубил её век. Не ровня они с Любавой. — А я не про Юрка, про Кукшу речь бы вела, — качнула головой Умила. — Вижу, поперёк души тебе Юрка прежде срока вязать, верно, есть причины. Но коли один твой сумел с ума девку свесть, мыслю, и другой не промахнётся. — Кукша не юрок, птахи разные, — Дарёна призадумалась. Девушку сюда неспроста привезли, хоть с кем из рода окрутят. А вот о Кукше с Любавой она как-то не помышляла. — Ты бы поговорила с ним, порасспрашивала тихонько, — журчала Умила. — У парней тоже свои порядки. Кукша, может, сам рад был с нею в переглядки поиграть, а там и прибрать к рукам — девушка-то пригожая, да, вишь, с братом бодаться не станешь, вот он и отошёл в сторонку. У него будто сердечной подруги пока нет. — Да будто нет, твоя правда. Не замечала, чтобы он в чью-то сторону, вздыхая, шею сворачивал. Видно, и думки настоящей у него пока не завелось. — Ты исподволь его думки на доброе дело направь. У тебя сырой ком теста, да из девки такой же — пока не перебродило, слепим их вместе, глядишь, спечётся что-нибудь. А помнишь, Пятуньку с Нежданой тоже на Купалье свели, они до сих пор на людях милуются, друг на дружку наглядеться не могут…       Шептались женщины на лавке у печи, лучины не зажигая, и было им невдомёк или не замечали, что за бревенчатой стеной день уже вовсе померк.       Тихо было после дождя. Последние капли ещё сеялись в Ель-озеро, как сквозь реденькое сито. Кукша забрёл на бережок, к заводи, где приютными купинами разрослись ольха да вётлы, полоскали ветки в воде. Вон и береговой навес, где довелось ночевать. Там всё залито, пешком по воде не подберёшься. Омуток. Когда там сухо бывало, да чтобы один весёлый дождичек этакой водной гладью сушу покрыл? Кукша лишь усмехнулся, покусывая травинку. Сам ли водяник-озёрник, честь какая, его от болотного беса выручил. Или приснилось всё? Говорят, кому водяник покажется, тот года не доживёт, утонет. Да ему бы теперь и к лесу близко не подходить: раз лесовка заводит, всё одно, к себе уведёт. Не зря его туда тянет, по тропкам тем, тянет без удержу, будто мало страху видал. Брата вон тоже опутала лесная красавица — хоть сердце не иссушила, а уже лес ему милее родного кута. Верно, так они и сманивают, однажды уйдёшь и домой не воротишься. Может, люди потом найдут. Старики рассказывали, как находили таких пропащих — уже неживыми, только на лицах у одних несказанное счастье, у других горечь неутолимая. Как заранее знать, что ждёт впереди.       Из кустов к воде выметнулась вдруг девушка, второпях наскочила на парня. Пискнула и встала, дрожмя дрожит, испугалась чего-то. Собой невеличка, как раз по нему. Подняла очи большие, ясные, как росинки. Русая коса до земли наполовину распущена, лесными цветами увита, поверх сорочки расшитый поясок. А русалки кос не плетут и распоясанные бегают… Вот она, которую у запруды видал и с тех пор не встречал. Кукша про всё на свете забыл. — Ты чья такая?       Молчала, лишь глаза таращила. — Не бойся, — сказал ей Кукша. — Пообидел кто? — Меня лихой схватить хотел, — вымолвила наконец и, как тогда, ресницы опустила, застыдилась. И голосок её, от которого в сердце радость брызжет родничком, парень узнал. — Давай провожу. Никто не тронет.       Девушка кивнула, сама ему руку подала. Ладошка теплая, а пальцы прохладные. Не жарко в лесу по вечерней росе и, видно, с испугу застыла. — Звать тебя как? — ещё спросил Кукша. — Краса…       Красава. Вернее не назовёшь… Кукша и пошёл с ней. Девчонка, даром, что напугалась, вперёд бойко шла, видно, знала, куда. А лес глубже да чаще, вовсе задичал. Сухие вековые деревья начали попадаться, трава мохом сменилась. — Ты куда идёшь? — не выдержал Кукша. Девчонка обернулась. — К бабушке. — А живёшь где? — В лесу, — ответила, как в первый раз, у запруды, легко и безмятежно. И дальше вперёд потопала. Парню что делать, двинулся за ней. Может, она дочка какого-нибудь захожего промысловика-лесовщика, мало ли: только облюбовали себе одинокую заимку и ещё толком не огляделись, не переведались. Тщетно пытался разглядеть на её опояске знаки рода-племени — то блики мелькали сквозь листву, то тень нападала, где уж разобрать затейливую расшиву.       Девушка вдруг остановилась. — Дальше не ходи, к своим возвращайся. Спасибо тебе, мил человек. — Как же я тебя посреди самой чащи брошу? — Кукша оторопел. Вокруг и видимости жилья нет, и дымком не пахнет. Девушка только головой качала. — Уходи, уходи скорей. Строгий у меня батюшка, а бабушка того злее…       Кукша никак ее руку не отпускал. — Можно с тобой ещё увидеться? Краса… — Да как мы увидимся? — рассмеялась тихонько, точно родничок зазвенел. Вовсе парня смехом заворожила. Кукша сам не свой стал, век бы не отошёл от неё, голос её слушал. А она перестала смеяться и вздохнула, точно по сердцу ножом полоснула: — Не надо нам встречаться. Добра не выйдет ни мне, ни тебе…       О том, чтобы больше на неё не взглянуть, Кукша уже помыслить не мог. — Скажи, где тебя ждать?       Она вновь на него глаза ясные подняла. — На лесной меже, у падуна, три ёлочки пушистые, знаешь? — прошелестела вовсе неслышно. — Знаю. — Там, при закате, может, когда и свидимся…       Скрылась за деревьями, и нет её.       Парню бы домой, а он к дереву прислонился, мысли врозь. Очаровала его лесная русалка, живой девицей прикинулась. Нет, та лесовка дикой была, куницей металась, заманивала, так, что себя не вспомнил. А эта и поиграть не пыталась. Просто проводил девушку до нужного места, да и путь не забылся. Краса ненаглядная… Русалка она или человек, а нет без неё жизни. И не признаешься в том никому: не дадут встречаться, как бы ещё самого под родимый кров допустили. — Упустил девку. Сразу надо было уводить. Не говорила ли, недалёкого ты ума, — словно мыслям его в ответ, послышался скрипучий голос. Или то коряжина проскрипела…       Кукша голову повернул. Перед ним та прежняя болотная старуха с клюкой. Тогда за братом по другой стороне озера бегал, а приглядеться, вроде здесь то самое место — древний дремучий лес, голые корни и моховая паутина клоками. — Ну что, пойдёшь к падуну? — спросила старуха. — Пойду. — На что она тебе? С ней не побалуешь. — А я баловать не собираюсь.       Старуха стукнула клюкой об землю. — Не по себе в сани садишься, не про тебя эта девка. И не зарься напрасно. Твоя судьба тебя при родном печище ждёт. Скоро сам свадебный венок разорвёшь, как людской правдой уложено. — Чей это? — Кукша встрепенулся. — Ни с кем я сговора не держал. — Ты не держал, а всё одно, сам за руку к святому огню свою наречённую подведёшь и слово дашь. — Не бывать тому! Лучше сбегу. — Куда? Молодо-зелено… Поспешил бы ты лучше домой, гляди, понадобишься… — А что дома?       Но исчезла она, как в сумерках растаяла. То ли скрипела, то ли шуршала квёлыми листьями старая покляпая берёза. Лес вдруг зашумел вершинами, и парню стало не по себе, по спине пробежал холодок, точно из зимы дунуло студёным ветром.       Кукша очнулся. Опять обморочила нежить. Всё же первый раз лесную ведунью не в этом месте повстречал. И не такие уж древние здесь деревья, просто лесная глухомань. До потёмок он успеет ещё выбраться из чащобы.       Пробежала Зоряна через рощицу, вдоль конопляника и житного поля, ещё бы околицу гладко проскочить — там дети скачут-играют, остановят малую: «Куда бежишь-торопишься? Покажи, что несёшь?». А ей скорее надо, и ношу свою, спрятанную в ладошках, донести, не придавить. Что Кукшу застанет, не сомневалась нисколько. Как раз ему перебежала дорожку, до тына не дойдя. — Кукша! Кукша! С Юрком беда!.. — выдохнула, и брызнули слёзы из глаз. Успела ведь, запыхалась. — Что случилось, Зоряна? Откуда ведаешь? — Кукша, будто коня на скаку осадил, к ней присел. — Вот… Он летать не может, — девочка раскрыла ладошки. Встрёпанный щегол нахохлился, сбился в комочек, поджав лапки, только поблёскивали живые бусинки глаз.       У Кукши от сердца малость отлегло. Верно, девчонка щеглу Юрком-лесным воробушком, по брату его, кличку надумала. — Может, окормили чем, склевал не то. У птичек бывает, — Кукша пытался её успокоить. — Ты лучше его не беспокой, веточек зелёных ему положи, дай водицы. Глядишь, поправится. — Нет. Мама сказала… — мотнув головой, едва опять не расплакалась. Вдруг исподлобья парня взглядом пронзила, заглянула в самую душу: — Неладно с Бобоней, и его птице неможется, — прошептала заклятьем.       Кукша выпрямился, так и замер. Откуда она его настоящее имя знает, которое лишь ему, матери да ведуну, что сам его нарекал, ведомо? Неужто брат проболтался, ну, его дело. Или то верно, детское сердце — вещун. Весёла, мать её, тоже из жёнок вещих, таких мало осталось. Припомнилось, как она щегла на раскрытых ладонях в избу несла, и на льнище поклон её Юрку. И ещё, Весёла ни разу его братца птичьим назвищем не окликнула… Да где, в какой стороне брата искать? В лесу путей много. А что там Дергач про озерко сказывал, приметное, круглое, и про лесных парня с девчонкой? Сколько Кукша по лесам бродил, один ли, с братом, другого такого озерка не найти. Недалеко оно вроде, и не близенько, Дергач вон притащился пополудни, а он ходок спорый… У Кукши словно зуб засвербил.       Проводил Зоряну к отцу-матери, с рук на руки передал, и уже по сумеркам сорвался в чащу. Жизнь при лесе живя, и в лесу с тропы сбившись, немудрено путь выправить, кабы не водила кругами лесная нечисть. Кукша об этом не задумался. Понесло его наудачу в ночь, да ещё по хмурому ельнику. Только бы брата найти, припомнить приметки к озерку, туда гладкая стёжка вела.       А лес застыл, как мёртвый, не шелохнётся, не шуршали еловые лапы. Не было привычных звуков лесной ночи — ни случайного треска, ни скрипа, копошения при корнях, еле уловимого. Тоска давила от этой неживой тишины. Впрямь где-то беда, не с Юрком, так с…       Сорвался с дерева и выкатился перед ним на тропу человечек. Реденькие космы на голове всклокочены, бородёнка в три волоса, а по виду совсем мальчишка. Паренёк с ноготок, тощий да кривой, как есть сучок, горбатенький, одна нога короче другой. И одет в травяную плетёнку. Кукша не удивился и не попятился, чего ж иного навстречу тут ожидать. — Ты кто таков? — Здешний я. Жихаркой кличут, — тот голову на бок склонил. — Не бойся, я зла не сделаю. Отведу к круглому озеру, чтобы всякие не задевали. Ты ведь туда направлялся? — Может, туда, — хмуро ответил Кукша.       Бывалые люди сказывали, леший не всегда тропы путает, захочет — выведет из глуши. И в лесу от него куда деваться. А знать, сейчас оно и к лучшему. Пошли вдвоём, тропа впрямь будто выровнялась и посветлела. — Стало быть, ты здесь леший хозяин? — Кукша его прямо спросил. — Что ты! — Жихарка рассмеялся даже. — Неуж не распознал? У меня ж ни стати его, ни повадки. Мне ли с ним тягаться. — Что так? — Да так. У лешуна красноголовик боровичком, а у меня — гороховым стручком. Куда мне лесом хозяевать с моим-то козьим!.. Бабёнку ублажить не смогу, не то что ярым теплом землю обогреть. А у них это первый долг. — Какой долг — бабёнок или землю греть? — Кукша поневоле усмехнулся. — Землю, — Жихарка без смеха покосился на парня. — Этим он своему лесу живой дух даёт, и Мать-земля по его мощи ему помогает, от неё у них мудрёная сила. Иначе захиреет всё, загинет-заболотится. Как у людей дом без хозяев нежилой, так и без лешуна лес. — Выходит, им по красноголовикам мера? — хмыкнул Кукша. — И вовсе нет. Это дело непростое. Чтобы хозяином стать, ему прежде всякое дерево в своём лесу надо уговорить, как зверя приручить. Знаешь, поди, лошадка тоже сама по себе ни под седло, ни в ярмо не встанет. Вот у кого из лешени получится, тот и владей лесом. А остальные так, ему помогают, ягодничками либо орешниками занимаются, кто с чем ладит, а кто и вовсе один куст или деревце век стережёт. На том и состарятся… — Ты тоже будто лесной. — Лесной, да не лешун, я не лядова племени. А людям не надобен. Оттого в лесу живу, борком жну, пенью кланяюсь. — Откуда ж ты тут взялся? — ещё спросил Кукша у Жихарки, забавный он малый. — Матушка меня породила, в дремучий лес унесла, под коренья положила. Мол, прости, нежеланный, прости, мой нежданный, авось выправишься-выпрямишься, а коли нет — знать, такая твоя судьба. Лесные подобрали, выходили, вырастили. Зыбочники они, деток любят, своих и чужих вровень растят. Своих-то у них не много поднимается…       Так и дошли, за разговорами незаметно. Стёжка сама собой стелилась гладенько под ноги. Петляла, но для того только, чтобы обойти нежданные бочаги и впадины. Никакой помехи в пути не встретили, ветки-кусты словно своей волей расступались и опять смыкались за спиной. Верно, леший им вывел дорогу. А время уже вовсе глухое, хоть ночь светла, да самый сумрак перед рассветом.       Вот и полянка, где трава густа, с берёзкой посерёдке, и ровным блюдцем посверкивало лесное озерцо. Кукша углядел под берёзой белую рубаху, кинулся туда: «Юрок!..» — и, будто споткнулся, не добежав. Мерещилось в неверном свете месяца, впрямь там сам леший: разметались на загривке сизые космы, обернувшись, зыркнул исподлобья льдистой зеленью, то ль в улыбке, то ль в оскале сверкнул волчий клык: «Пришёл…». И что в нём схожего с парнем от людского печища? Прислонился спиной к берёзе, у него вся штанина тёмным облита.       Небось, самого пришибут, не такую рожу скорчишь. Кукша стряхнул оцепенение. — Юрок! Дергач хвалился, мол, в лешего стрелял…… — осекся на полуслове. Разом вдруг стало ясно то, что видал, и то, что слыхал, и всё, что на раздумья наводило. Краем глаза ещё приметил, как кто-то или что-то мелькнуло в ближних кустах белёсой зыбью. — Не знаю, в кого он там стрелял, только попал в меня, — проворчал Юрок, пытаясь вытащить из ноги обломок стрелы. Рядом крутился серый волчок, невнятно поскуливая. Юрок потрепал ему холку. Кукша встал над ними, руки в боки. — Поделом! Малушу не ты таскал?       Юрок хмуро покосился на брата, и глаза-то у него, как у того волчка, зеленью мерцали. — Не я. Рогуля… — Что ещё за Рогуля? — Рогуля Рыжий, сосняка леший, у лысухи. — Зачем девку испортил?       Юрок лишь опять сверкнул взглядом исподлобья. — Это кто её портил. Ты ж сам с ним напару её под кустами валял… Хоть бы в рожу ему при том глянул, — чуть усмехнулся. — А чего мне было ему в рожу глядеть! — Кукша опешил.       Юрок кивнул. — Придушил бы он тебя, чтоб не лез, куда не зовут, тогда бы, может, понял чего, — Юрок снова занялся пробитой ногой, от боли кривился. — Застряла, заноза!..       Сжалился Кукша. — Давай помогу, — тоже склонился над ним. — Сразу не мог про себя сказать? — спросил между делом. — Меня за что морочит? При каждом кусте твою лесную братию вижу. — Что хотел, то и видишь. Лес живой, — Юрок опять откинулся спиной к стволу, дыхание перевёл. — Кто от тебя что скрывал? Ты не спрашивал, сам себе помышлял. Думаешь, не знаю, как ты у бани подслушивал, а потом шёл за мной по пятам? — Отчего же мне глаза не отвёл? — с вызовом спросил Кукша. — Была нужда стараться! Тебе ж до всего дело есть. — И Жихарку ты за мной прислал?       Жихарка присел пока в сторонке, не вмешивался, с любопытством слушал, как братья меж собой разбираются. Юр заскрипел зубами, когда братец обломыш потянул. — Надо же, вроде без зазубрин, неглубоко сидит, а цепляется, только дальше уходит, — подивился Кукша. — Заговоренная, вот тебе и зазубрины. Ещё древко из мёртвой осины, — досадливо ворчал Юрок. — Брось ты её. Всё равно нога отнимется, высохнет. Уже занемела. — Может, ещё обойдётся. А девушка твоя где? Цела?       Юр кивнул, оглянулся на верещатник, где прежде мелькнуло белое пятно. — Боится она. Отрада, соловушка моя! — негромко позвал. Девчонка так и не показалась. Ну, Кукше не до того, дело вышло нешуточное. Добро ещё, кость не задета. — Разрезать надо. Сейчас затеплим костерок, — вздохнул. — Потерпеть тебе придётся, братишка.       Шагнул к озерцу, хотел было тряпицу смочить. Юр окрикнул: — Стой! Ради всего, что для тебя свято!.. — чуть не взмолился, Кукша на месте застыл. — Не бери здесь воды. Кровно меня с Отрадой породнишь, как её воду с моей кровью смешаешь. И вовек ей моей не бывать.       Брат послушался, вернулся к нему. — Эх ты, чудо лесное, — и к Жихарке оборотился: — Не в службу, а в дружбу, сбегай куда-нибудь за водицей, хоть губы ему промочить… — того упрашивать не пришлось, мигом сорвался, как ветром сдуло. — Да смолки бы, рану замазать. Кровь-то побежит… — Сырой берёстой обернёшь. Живицу ещё собрать надо, — сказал Юрок.       Прав он, не капля понадобится, и после можно наскрести.       Юрок прикрыл глаза, прислонясь к дереву. — Нам запрет ни чужой, ни своей крови пролить, а она брызнула. Плохо это, хуже некуда. Быть беде, если кому с умыслом попадёт… — Кому надо? Дергач шустро убрался отсюда поздорову, не захотел больше связываться, небось, только пятки засверкали, — призадумался Кукша. — Мама наша хорошо умеет ранки заговаривать, сразу бы течь перестала… А вы, лешуны, будто все травы ведаете. Себе не можешь помочь? — Тебя бы вылечил. А здесь… Дело скверное. Спроси Дергача, сколько он эту стрелу в сырой могиле держал, — Юр отвечал сквозь зубы. Приподнявшись, двинул ладонью над травой, что-то прошептал или дунул с шёпотом, — Кукше помстилось, то ветер прошуршал, ожёг на миг горячим суховеем. Травостой вблизи вдруг сник и пожух, как раз сухое место для костерка. — Тут огонь разводи.       Кукша только диву давался. — Этак и укос можешь от сеногноя уберечь? — Могу, пока трава в копнах живая. Скорее засохнет. Да мы разве с гнилым сеном когда сидели! — Юр усмехнулся.       Прежде Кукша о том и не подумывал, будто само собой всё творилось-ладилось, росло и в руки давалось, как дедами уряжено. Юрок ворчал: — Дождутся мужички подмоги! Будто управы на них нет. Подгоню стаю волков или пчёл из леса напущу… — Ты не с мужиками разбирайся, а Дергача охолони. Хоть зверьё уведи от него, что ли.       Юрок головой качнул. — Нельзя мне его тронуть, Дергач не со мной уговор держал, не у меня добывает. Из-за него мне с другими перессориться? Сам я оплошал, не уберёгся, кто ж вступится за меня? При случае, невелика потеря, мое займище другой к рукам приберёт.       Кукше только плюнуть осталось: «Ну и порядки у вас, лесных!». Пошёл по округе подбирать для костра обломанные сучья.       Пока с братом возился, уже стало светать, потянула от озерца предутренняя мгла. Вдруг девчонка его пугливая из морока вынырнула, от венка ветки густо свесились вниз, сквозь них рубашка едва белела. Протянула берестяной лагушок: «Вот смола, бабушка дала…». И опять спряталась. Кстати ведь успела, не в траве отсиживалась. Умница девушка. Кукша на неё лишь краем глаза глянул. И о Красаве вздохнул, доведётся ли ещё с нею свидеться.       Двинулись наконец к Ель-озеру, как Юрок попросил. Кукше бы лучше сразу его домой поволочь, да ему виднее, что теперь надобно. Жихарка тоже старался, во всём пособил, и на озеро с ними отправился: «Мало ли, ещё там пригожусь». Юрок посмеивался: — Кукша, хорош мой малой товарищ? Он всё пытается меня с Потоком примирить. — Какой Поток? — насторожился Кукша. — А тот, которого ты в заповедной заводи высматривал, и который тебя под бережок от Чуги укрыл. Заносчив он не по шапке, часто берега путает. А к Жихарке прислушивается. — Это он перед тобой, лешенька, спесивится, — отозвался Жихарка. — Вы ж всё силушкой меряетесь. — И кто сильнее? — для Кукши лишь подтвердилась догадка, почему водяник его выручил. — Кто! Вода всё унесёт, везде просочится, без неё жизни не бывать. Вот и смекай. — А лет ему сколько? — Кто ж водяным лета считает. По длине его бороды смотри. При молодике он явится молодым, на заходящем месяце — старцем. А борода, сколько за всё его время наросла, остаётся. — Да они ж не годами, а языками бодаются, — опять ввернул Жихарка. — Вздорят почём зря и друг другу пакостят, а нам тогда вблизи лучше не появляйся.       Брели по дремучему лесу. Юр хоть с подмогой, однако, сам потихоньку шёл, нога вроде расходилась понемногу. Откуда им было знать, что у других на уме.       Любава сидела на бережку, пригорюнившись, глядя на тихую воду. Зря мама её сюда привезла, вишь, семьями решили породниться. Пригрозили уже, мол, на Купалье пару не приведёт — домой в рядне да босой отправится, и вековать ей в девках, кому строптивица, позорище рода, надобна. Силком парней ей в женихи подводят, те рады глаза пялить. И собой они хороши, всем ладны, не чета этому воробью встрёпанному, что от неё, первой красавицы, нос воротит.       Любава всхлипнула, в досаде рванула платочек, который комкала в руках. Не привязать ей к себе Юрка. Что она только ни делала, на какие хитрости ни пускалась. Ещё по зимним святкам на него звёздочки считала, и снег полола от его порога к своему, и иголочку ему в полу украдкой втыкала, и узелок завязывала. Может, сама что-нибудь не верно творила, только не берёт его девичья ворожба. И пряником ли, яблоком, его не окормить, питьём не опоить. Известно, чем девки свои печения для присухи орошают, иные и кровей добавят. Многие парни, то зная, избегают отведать девичьих угощений, тем более, если наособь поднесено, птицам скармливают. Юрку и подавно не подсунешь. И на задушевные разговоры ни он, ни братец его не падки. А сделать, как знахарка научила, девушке никак не удаётся. И волоска с него ненароком не сорвать, не то что кровинку вытянуть. В игре обменивались венками, она в свой иголку спрятала, как Юрку передавать. Укололся и лишь очами исподлобья сверкнул, сам проколотый палец прикусил, капли кровушки не уронил, а платка не взял. Другой бы девичьим платочком утёр и руку бы дал, ранку заласкать, зашептать. Про семя его вовсе говорить нечего. Ещё б ей за ним ходить, плевки его подбирать…       Девушка вздрогнула, когда к ней вдруг неслышно подступил Дергач-зверолов. Тоже мужик не простак, палец протяни — руку загребёт. Его ещё зачем сюда принесло? — Что, красавица, приуныла? Знаю, о ком печалишься, и что тебе для дела потребно, ведаю. Вот оно, возьми, — Дергач девицу приобнял и вложил ей в руку малый мешочек, тяжёленький, сырой. На ушко зашептал: — Скажу, что с этим делать, и к бабке не надо ходить. Если уж не приворожить его, хоть за насмешку отомстишь…       Любава встрепенулась, а из-под его руки не рвалась. — Ты ничего задаром не даёшь, — шепнула в ответ. Дергач усмехнулся только. — Сочтёмся как-нибудь, красавица. Не хочу видеть, как первая девка от тоски сохнет-мается, красоту теряет… — приблизил к себе её личико, однако, не поцеловав, отпустил.       Отошёл в сторонку, запалил дымный костерок, чуть сильнее, чем надо бы, чтобы мошкару отгонять, и сел позади него, как отгородился огнём от озера. — Иди сюда, красавица, нечего тебе у воды сидеть — сыро там. Потолкуем.       Любава послушно подошла, пристроилась рядом, незряче глядела в огонь. — Соперница у тебя, девушка, — неторопливо молвил Дергач. — Ведаю. Извела бы её, змею подколодную. Да не подобраться мне к ней, — бесстрастно проронила Любава. — Была б водяница, выволокла бы её как-нибудь на сушу, на солнышке попечься. А эта лесовка из глуши не вылазит, и лес её стережёт…       Он не сразу ответил. — Годов тридцать я зверя бью, и знаю, нет такой живности, кою нельзя было бы взять, — опять помолчал. — Потерпи, красавица, им ведь только до Купалья полная власть дана. А тебе куда торопиться, свадьбы по осеням вершат. Ежели не передумаешь, — лукаво усмехнулся. — А он мстить примется?.. — По лешим меркам он из ребячьего возраста не вышел. Лешонок ещё. Какая у него силушка, так, силёнки. Только и научился глаза застить. Да ведь это отвести нехитро…       Невелико Ель-озеро, а легло не ровной чашей, с заворотами. То огибало выступивший мысок леса, то высокий каменный взлобок обтекло, и снова разливалось вширь, в половодье сплошь покрывая низины-лужайки с шёлковой травой и бурыми моховыми валунами. Семь омутов, семь укромных заводей запрудил себе озёрный водяник. Каждая будто сама по себе, таилась в ограде густого леса. Чуть не самая дальняя от населья и большая — Лебяжья, туда налетала гнездиться вся водная птица, и всегда пара лебедей без опаски пестовала там свой выводок. Стороной от неё, где глохло гоготанье и кряканье, дремучим углом прикорнул Лешачий омут: иногда сюда ночной порой украдкой, пугливо трепеща, прибегали женщины по своим бабьим нуждам и, свершив обряд, убирались без оглядки. Сюда же по весне, в разлив, приходили с подношениями «умасливать водяного». Никогда здесь вода не выступала из берегов, твёрдо памятуя установленную границу.       Кукша знал, нелегко дался брату долгий путь. К вечеру кое-как доковыляли. Юрок склонился к воде, выпустил из рук ладонку, что всегда носил на шее. — Поток водяник, свет-ветром меня исцели!.. — проронил. Не успел коснуться воды, вдруг взбурлило, вспенилось, и вынырнул из глуби сам водяник. — Не тронь!.. Плесенью, лишайником обрастёшь, потом не избавишься, — ни голос, ни шёпот, грозно шумела кипучая вода. — Опоганили люди озеро. Нечем мне тебя исцелить… — Как — опоганили?! — Кукша кинулся было вперёд, Юрок его придержал. Водяник на обоих сверкнул очами. — Смешали твою кровь с яровой землёй, не дали остыть, выпустили в озеро, — сказал Юрку, и к Кукше оборотился. — Тина враз дно покрыла, воду ряской споро затягивает, как болото. Не по сроку зацвело всё буйным цветом, того и гляди, вместо воды дёрн встанет. Озеро прозрачные родники питают, все их входы трава заплела, рыба задыхается, и мне дышать нечем. Нет здесь сейчас чистой воды! Моча одна.       Кукша шепнул брату: — Выходит, знал Дергач, что ты сюда придёшь за подмогой. Да он на тебя впрямь охотится! По правилам обложил. Зачем это ему?       Юрок лишь молча усмехнулся. — Мне теперь только Громовника упрашивать и грозы дожидаться, — Поток яростно хлестнул ладонями по воде. — Тебя ж самого молниями просечёт, — проговорил Юрок, только зубы стискивал. — А ты в них купаться не любишь. Куда денешься? — Молчи уж, лешачий след! — вскинулся водяник. Оскалился в насмешке. — А пока в озерко к твоей Отраде притеку, навещу её, чтобы не скучала…       Юрок, даром что сам едва стоял, метнул в него свирепый взор, очи вспыхнули волчьими огнями. Поток опять воду вспенил, ещё подзуживал: — Не ярись, не ярись, волчья порода! Не полезешь ты сюда со мной кусаться. Свой хвост с досады погложи, сам виноват!       Вдруг затрещала, вывернулась с корнем огромная ель и рухнула в воду, подняв брызги стеной, и как только насмешнику по голове не попало. За ней шумно повалилась другая, подломленная первой, хрустнув на весь лес. А Юрок наговаривал: — Добавлю тебе, падальщику, топляка, от Чуги вернее загородишься, щучий потрох…       Вырвался водяник из воды во весь рост, волосы и борода до пояса, дальше путалась тина. Вода с него обрушилась вниз шумным потоком. Кукша отпрянул, едва устоял, помстилось, волной нахлынет, завертит, тут им всем конец придёт. И Жихарка, как зайчишка, от брызг скакнул в сторону. А Поток, видать, норовом по своему озеру, или озеро по нему — может, где и вскипит, закрутит водоворот, да опять благая тишь. Расхохотался лишь, на них глядя. — Вишь, нашлись силёнки, как за девку воевать!       Да только Юрок шатнулся, осел на берегу, знать, последнее из себя выплеснул. — Ты хоть свой волос ему дай! — крикнул Жихарка. — Нету у меня белого волоса, сам пегим стал! — огрызнулся водяник. — Чёрный волос ему в самый раз, ногу отрежет, и болеть будет нечему! — опять ухмыльнулся.       Однако, вышел из озера, положил ладонь на рану, повязка вмиг намокла. — Жар могу унять. Не мёртвым же волосом впрямь тебе перевязывать, — и сам вздохнул, вернул ладонку. — Жди три грозы, если терпится. А всё одно, идти тебе, Бобоня, за мхи, за болота, за гнилые коряги… если ещё хочешь лесным воробушком по чащобам порхать, — Поток будто не договорил чего, Юрок на это слово поморщился.