Сокровище Младшего Короля

Май в этом году был холодным — Мейко давно уже не помнила года, когда в последний месяц весны она ходила в теплых свитерах и шерстяных носках. Дожди лили день за днём, а редкие сухие дни были по-осеннему пасмурными. Но никакая тёплая одежда, одеяло и горячий чай не могли согреть девушку. Казалось, что само сердце покрылось ледяной коркой, и бьётся из последних сил. Погода будто чувствует её состояние, физическое и душевное. И небо тоже плачет и плачет без остановки. Эти несколько недель после похищения смешались в одну сплошную кашу: Мейко не могла вспомнить, как лежала в больнице, как посещала полицию, как забирала документы из школы и заканчивала учебный год экстерном, как увольнялась с работы. Все эти дни были покрыты будто плотным туманом, и казались одним сплошным серым пятном. Один и тот же цикл, раз за разом. Девушка тихо вздохнула, поплотнее кутаясь в одеяло. Серые глаза с безразличием следили за колыхающейся пёстрой занавеской: она специально оставила на ночь открытым окно, чтобы было больше воздуха на случай панической атаки. А они начали преследовать её еженощно. Стоило закрыть глаза, как картинки похищения мелькали в бешеном темпе, заставляя вновь и вновь переживать весь ужас и стыд, вызывая удушающую волну паники. Когда это случилось в первый раз, ни она, ни её мать не могли понять, что делать. Ёсихара металась от задыхающейся дочери к ревущему от страха за сестру сыну, не зная, что делать и как быть, пока Мейко сидела на полу и раздирала ногтями горло, что в спазме не давало сделать спасительный вдох. Всё прошло само собой, и после она вместе с матерью пила на кухне успокаивающий чай, прижимая к груди плачущего без остановки братишку. Амэ в ту ночь спал рядом с ней, ютясь на узкой постели, прижавшись к боку сестры, думая, что так может помочь. А Мейко рассеянно гладила его по голове, не в силах сомкнуть глаза, боясь, что паническая атака вновь явится без спроса. Бессонные ночи одна за другой, антидепрессанты, шепотки одноклассников и соседей — всё это убивало, медленно растворяло девушку в пучине страха и паники. Она осунулась, тонкий стан стал ещё меньше, торчащие косточки выглядывали из-под одежды. Под глазами залегли огромные чёрные пятна, волосы от отсутствия ухода растрепались и потускнели. Мейко лежала целыми днями, закутавшись в одеяло, не в силах заставить себя встать и делать хоть что-то, бесцельно смотря на колыхающиеся ветки клёна за окном. И горящие раньше сияющим алмазом серые глаза потухли, напоминали то самое пасмурное небо над Токио. Мейко понимала, что своим видом и состоянием причиняет боль матери и брату, но ничего не могла с собой поделать. Понимала она, почему и Риндо перестал с ней контактировать. Она видела его в последний раз тогда, в день похищения, и с тех пор девушка получала лишь редкие сообщения. Ни звонков, ни приходов, будто канул в воду человек. Будто не было тех счастливых дней в начале весны, когда они упивались любовью и друг другом. Это казалось таким далёким и нереальным, что более напоминало чудесный сон, который хотелось посмотреть вновь и вновь. Но это было реальным, как бы болезненно не было это осознание. Говорила об этом чёрная мужская толстовка, которая грела в особо холодные ночи, и можно было закутаться в неё, как в кокон. Говорил об этом плюшевый тюлень с большими голубыми глазами, что смотрел с грустью из угла комнаты на девушку, как когда-то смотрел на неё через стекло игрового автомата. Риндо вытащил его с хрен пойми какой попытки, и с торжеством вручил смущенной и счастливой Мейко. Говорили о былом пара фотографий из фотокабинки, что выглядывает из-под обложки покрытого пылью ежедневника. Там вечно хмурый Риндо корчил в неудовольствии рожи, пока Мейко счастливо улыбалась до ушей, прижимаясь щекой к крепкому мужскому плечу. Эти вещи давили на больное, вопя во всеуслышание: «Это была реальность, и теперь её нет». Мейко всхлипнула, прикрыв рот рукой, боясь разбудить чутко спящую мать за стеной. Непролитые слёзы затуманили глаза, и слабо освещенная уличным фонарём комната казалась одним мутным белёсым пятном. Девушка пыталась восстановить дыхание, судорожно делая вдохи и выдохи, а слезы стекали по щекам и тонули где-то в подушке. Воспоминания о времени с Риндо всегда давали ей маленькую надежду, были тем самым спасительным плотом в штормовом море. Но с каждым днём молчания Рина эти воспоминания становились всё больнее и больнее. Вначале Мейко думала, что его молчание связано с её контактом с полицией. Как бы ни расспрашивал её следователь, как бы ни старался подвести психолог во время терапии, девушка молчала, не говоря ни слова о Братьях Хайтани. «Они были из чужой банды», «Они меня пожалели», «Они меня не трогали» — как мантру повторяла Мейко раз за разом, ни упоминая имён и места. Она понимала, что это спасёт и её и их, хотя никто об этом не просил. Но, как только полиция отстала, и Мейко попыталась связаться с Риндо, холодная стена игнорирования выросла в считанные минуты. И тогда она начала думать о другом. О том, что Риндо посчитал её «грязной». О том, что ему не нужна была «потасканная» девушка, хотя её никто не тронул, не посмели. О том, что жалко выглядела тогда, испуганная и ревущая. Она не говорила, что пыталась сопротивляться, и как смело огрызалась похитителям и отбивалась от них. Но это только в кино девушки сами спасают себя и выходят с победной улыбкой к своему возлюбленному. На деле, они получают унижения от срывания одежды под громоподобный хохот незнакомых мужчин. На деле, они получают удар ботинком в живот, который бордовой гематомой напоминал о себе ещё несколько дней. На деле, они остаются хромыми на всю оставшуюся жизнь, потому что падают на бетонный пол с высоты и повреждают что-то там в суставах, что восстановит только дорогостоящая операция. Жизнь — не сахар, и ломает даже самых дерзких людей. Так и сломалась Мейко. Она надеялась на поддержку самого дорогого ей человека. Человека, которому открылась, с которым хотела быть однажды и навсегда. Но Риндо молчал. Молчал минутами, часами, днями, будто пытался отстраниться от неё, уйти как можно дальше. И Мейко, пытавшаяся хоть как-то вернуть их связь, просто однажды сдалась. Последняя искра надежды для неё погасла, и она потерялась в темноте депрессии. Грудь сжало будто в раскалённый обруч, и сердце гулко и учащенно забилось о рёбра. Мейко поняла — паника вернулась вновь, как по расписанию. Девушка глубоко и медленно вдохнула через нос, пытаясь остановить удушающую волну, но неконтролируемая дрожь пошла по телу, намекая, что сопротивление бесполезно. Спазм — и девушка вновь судорожно царапает горло, пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Одеяло откинуто в сторону, ноги трясутся и немеют то ли от холода, то ли от паники. Мейко не соображает, она пытается бороться, пытается вдохнуть хотя бы немного воздуха. В ушах стоит шум, слышится чей-то отчаянный вой, и девушка пытается понять, она это или это очередная галлюцинация от недостатка кислорода. Она открывает рот, пытаясь закричать, позвать на помощь — но издаёт лишь тихий хрип. Спазм прошёл резко, как и начался, и холодный воздух режет ножом горло, давая спасительный кислород. Мейко едва сдерживает себя, чтобы не взвыть в голос от краткого облегчения, слёзы текут без остановки, тихие рыдания сотрясают худое бледное тело. Девушка устала от этого состояния, которое не заглушишь ни таблетками, ни терапией. Психолог сказал ей однажды, что панические атаки тяжело поддаются лечению. И что они часто сами уходят в длительную ремиссию, стоит только найти и убрать стресс-фактор, вызывающий их. Но не сказал, что делать, если ты знаешь, из-за чего это происходит, и не можешь остановить. Мейко слышит сквозь шум неистово бьющегося сердца, как стучат её зубы от дрожи. Лицо онемело, и она в страхе шарит пальцами по похолодевшему носу и губам, нет ли крови, как бывает иногда. И вот она чувствует, как паника накатывает вновь, заканчивая минутную передышку, как начинает сжиматься горло, и хватает невольно в руки телефон, чтобы хоть как-то отвлечься. Пальцы трясутся, не попадая по нужным кнопкам, глаза щурятся от яркого света экрана, картинка размыта от пелены слёз. Девушка пыталась набрать Юмико — единственному человеку, кто не отвернулся от неё и был готов протянуть руку помощи. Мейко надеялась, что Юми знала способ контроля панической атаки. Ей рассказывал о нём психолог, но разве вспомнишь об этом тогда, когда в голове лишь одна мысль: «не задохнуться». Гудок за гудком, и Мейко проклинает всё на свете, учащенно дыша, чувствуя, как медленно и неотвратимо сжимается в тисках горло, перекрывая доступ к воздуху. Казалось бы, какая мелочь — дышать, и о ней вспоминаешь только тогда, когда не можешь вдохнуть. Монотонные гудки раздражают, и девушка откидывает телефон на подушку, спасаясь от этого звука. Её собственные хрипы и гул в ушах перекрыли окружающие звуки, и, когда волна паники отступила, телефон уже погас, и гудки не раздавались. Решив, что звонок сбросился сам от долгого отсутствия ответа, Мейко не решилась перезванивать. Атака отступала, медленно оставляя в покое исстрадавшееся тело и душу, обещая вернуться. Девушка физически ощущала, как цепкие тонкие пальцы царапают лодыжки, не желая отпускать, и невольно согнула колени, сжавшись в комочек. Ветер усилился, хлопая занавеской, заглушая всхлипы. Мейко пыталась унять рвущиеся из груди рыдания, рассеянно поглаживая саму себя по холодном плечу. Она одновременно жалела и ненавидела себя, и эти противоречивые чувства разрывали голову, закручивая в водоворот отчаяния ещё сильнее. Мейко скрывала от матери, зачем держала открытым окно. Не только для воздуха, но никогда не сказала бы об этом вслух. Через некоторое время девушка села на кровать, свесив ноги, и сквозь теплые носки ощущала холод пола. Медленно возвращалось ощущение реальности, чувствовалось, как сквозняк из окна гуляет по обнаженным плечам, как горят огнём царапины на шее, оставленные собственными ногтями. «Мама расстроится», — промелькнула мысль в затуманенном сознании, и Мейко рассеянно провела пальцами по горлу, чувствуя, как щипят от прикосновений свежие ранки. Ёсихара, как могла, пыталась помочь дочери. Следила за принятием лекарств, заваривала разные успокаивающие чаи, не нагружала работой по дому и уходом за братом, взвалив на себя львиную долю домашних дел. Она продолжала много работать, чтобы содержать их, и Мейко чувствовала за это вину, ведь раньше она давала своей уже не молодой и больной матери возможность отдохнуть хотя бы дома после работы. А теперь доставляла лишь больше проблем, но не слышала в свою сторону ни одного упрекающего слова, отчего было ещё больнее. Чувство вины давило на плечи, разбивая ещё больше. С тихим вдохом девушка встала на ноги, и, пошатываясь, вышла из комнаты, слепо цепляясь за стены в темноте коридора. На минуту остановившись у соседней двери, она прислушалась. Убедившись, что ни мама, ни братик Амэ не проснулись от борьбы с самой собой, она продолжила свой путь. Мейко пыталась держать себя в руках, заставив умыться, обработать ранки на шее, глотнуть хотя бы холодного успокаивающего чая, хотя ей хотелось свернуться калачиком и рыдать, рыдать, рыдать. Сидя на тёмной кухне, сжимая в руке любимую прозрачную кружку с черным, резко пахнущим настоем, она потерялась во времени, просто сидя без движения и смотря в одну точку. Но громкий шум в комнате заставил её вынырнуть из своих мыслей. Вспомнив, что она не закрыла окно, Мейко вскочила со стула, едва не споткнувшись об него же в темноте, и поспешила к себе. В голове мелькали разные мысли, от упавшей на пол стопки книг до проникновения вора, и шум в её комнате склонял больше ко второй идее. Ругая себя за свою невнимательность, девушка судорожно искала в темноте хоть какую-то увесистую вещь для обороны. А в груди застучало сердце, намекая на приближающуюся паническую атаку, и Мейко как могла, держала себя в руках. Наконец-то, нащупав что-то тяжелое и круглое на кухонной тумбе, она решительным шагом направилась в свою комнату, хотя колени и руки предательски тряслись от страха и усталости. Замедлив шаг у двери, она прислушалась к звукам. Тишина, лишь шелест занавески, что колыхалась от усилившегося ветра. Воздух стал густой и вкусно пах свежестью, лёгкий редкий перестук капель о стекло говорил о вновь начинающемся дожде. Тишина успокоила девушку; она решила, что шум всё-таки был от падения какого-то предмета. Оставив у двери взятую с кухни сковородку, чтобы вернуть её на место утро, девушка бесшумно вошла. Чтобы тут же с вскриком рвануть обратно, увидев черневший на её кровати широкий чужой силуэт. Ускользнуть она не успела — чёрная тень метнулась за ней следом и сжала в крепких медвежьих объятиях, закрывая рот грубой, чуть шершавой ладонью. Затащив её внутрь, незнакомец одним движением ноги закрыл дверь, сдерживая вырывающуюся девушку. Мейко в отчаянии выла, брыкаясь, царапая чужую ладонь, пытаясь вернуть себе доступ к воздуху, а паническая атака уже сжала крепкой рукой её горло. Парень сел с ней на кровать, усадив на колени, каким-то неведомым ей захватом скрутив её ноги, прижимая к себе. Незнакомец что-то отчаянно шептал в ухо, но Мейко не слышала. Гул в ушах, сердце отчаянно билось о рёбра, заглушая всё вокруг, и лишь одно сейчас было важно — вдохнуть. Наконец, неведомый с болезненным шипением одернул ладонь с её лица, и Мейко с громким придыханием сделала большой вдох. На языке почувствовался солёный привкус — слёзы опять неконтролируемо потекли по лицу, и эта соленость немного отрезвила разум. Девушка, дернулась вперёд, пытаясь вырваться, но едва не упала на пол, забыв о зажатых между чужих бёдер ногах. Её едва успели подхватить, и отчаянно рвущуюся прижали к груди, запустив широкую ладонь в волосы, чуть сжимая, одновременно ласково и больно. — Мейко! — Отчаянный шепот проник сквозь шум неистово бьющегося сердца, и девушка замерла, не веря своим ушам. — Твою мать, это я! Я!!! Никто другой, успокойся, прошу тебя! Я не психолог, блять, чтобы знать, как тебя вытащить из такого состояния… — Рин?.. — Прохрипела Мейко, застыв в одной позе, прижатая к чужой груди, едва дыша, и лишь неконтролируемая дрожь волнами проносилась по её телу. Парень тоже замер, прислушавшись, чуть ослабив хватку. — Риндо?.. — Да, блять, наконец-то! — Громко воскликнул знакомый ворчливый голос, и тут же осекся, услышав за стеной шум. Мейко оперлась руками о грудь парня, отставая от него, вынуждая выпустить её из объятий. Они оба застыли, едва дыша, слушая, как скрипит кровать от поднятия грузного тела, как шлепают босые ноги о дощатый пол. Короткий стук в дверь, и Мейко вздрогнула, сжав в пальцах чёрную водолазку Риндо. Тот сжал в ответ её плечи, поддерживая на весу, не давая рухнуть на пол. — Доченька?.. Мейко, всё хорошо? — Тихий усталый шёпот раздался за дверью. Ёсихара ещё раз коротко постучала, не дожидаясь ответа. — Опять паническая атака?.. — Д-да, мама, — Прохрипела Мейко, прокашлявшись. Ей казалось, что она уже вечность не говорила, слова выходили хриплые и скрипучие, раздражая и без того многострадальное горло. — Уже всё прошло! — Лающе воскликнула она, увидев, как поворачивается дверная ручка. — Я смотрела фильм, чтобы отвлечься! — Ложь приходилось выдумывать на ходу, тщательно пряча лицо и глаза от пытливого взгляда Рина. Тот тихо и постепенно ослаблял захват, выпуская её ноги, стараясь не шуметь, и лишь едва слышно бубнил себе под нос, вновь о чем-то ворча. Его шершавые ладони ласково, но крепко держали плечи, рассеянно поглаживая большими пальцами кожу, и это робкое невольное движение дарила небывалое тепло и успокоение. — Хорошо, мой цветочек, — сквозь зевоту проговорила мать девушки, и дверь с тихим щелчком встала на место. — Пожалуйста, сделай потише. Может, принести тебе чай?.. — Я уже попила, спасибо! — Торопливо проговорила Мейко, Улучив момент, она отскочила от Риндо, и тот в недоумении потянулся за ней следом, но девушкам жестом остановила его. Отступив от него в другой конец комнаты, она продолжила: — Всё хорошо, мама! Иди спать! Извини! Добрых снов. — И тебе спокойной ночи, — последнюю фразу было едва слышно: мать девушки уже заходила в свою комнату. Молодые люди в напряжении замерли, смотря на стену, слушая, как Ёсихара укладывалась спать, и, прождав ещё пару минут, перевели взгляд друг на друга. Не зная, кто начнёт и с чего, они вглядывались в лица, пытаясь понять, что делать. Мейко, ещё дрожащая от паники и испуга, со страхом рассматривала ссутулившегося Риндо, обняв себя за плечи, едва не прячась в шкаф. Парень сидел на самом краю её постели, опустив локти на расставленные колени, сплетя пальцы в замок между ног, мнимо расслабленный. Но взгляд, этот тёмный взгляд сиреневых глаз был полон боли; он рассматривал Мейко, и с каждой секундой его глаза темнели всё сильнее и сильнее, выдавая всю гамму чувств, что тот тщательно скрывал. Они молчали, и тишину между ними разрывал лишь участившийся перестук капель о стекло. Мейко отвела взгляд от парня, переведя его на окно, отвлекаясь на особенно громкий стук. Ветка клёна стучала от ветра в стекло, и девушка торопливыми шагами подошла ближе, положив руку на ручку открытой створки. И замерла, рассмотрев бьющуюся ветвь ближе, заметив, что она заметно полысела. — Рин? — Парень, что молча следил за ней, вопросительно промычал. — Ты, что, через дерево сюда залез?.. — Нет, блять, открыл входную дверь пальцем и прошёл к тебе в комнату. — Ехидно проговорил парень, вставая с кровати. Он подошёл ближе к девушке, что, не заметив его движений, закрывала окно и поправляла занавеску. В комнате стало заметно тише, и его шепот раздался громом: — Мейко? — Девушка обернулась, и дёрнулась в сторону, отскакивая от него. Рин скривил лицо в болезненной гримасе. — Что сейчас, блять, было? О чем говорила твоя мать? Почему ты отходишь от меня? — Вопросы лились рекой, а Мейко старательно отводила взгляд в сторону. Обхватив себя за плечи, сжавшись едва ли не в комочек, она шарила взглядом по окружению, не смотря на него, и Рин, негодующе зашипев сквозь зубы, схватил её за хрупкие плечи, встряхивая. — Да скажи хоть что-нибудь! — Зачем ты пришёл?.. — Прошептала девушка, голос предательски дрогнул и перешёл в писк. — В смысле? — Пробормотал парень, удивленный этим вопросом. Он сжал её плечи сильнее, чувствуя холод кожи, чувствуя хрупкие косточки. Рин наклонился, приблизился к её лицу, стараясь поймать взгляд серых глаз, но девушка старательно отводила его куда угодно, лишь бы не видеть его. — Ты сама мне позвонила! Да буквально час назад, ты меня разбудила звонком. — Мейко подняла на него потухшие серые глаза, собравшись что-то сказать, но Риндо продолжил, и горячий шёпот его разрывал тишину её комнаты: — Да ты хоть представляешь, как я испугался за тебя! Звонок посреди ночи, в трубке одни хрипы и плач, ты не слышала меня! Я думал, что-то произошло, кто-то опять посмел приблизиться к тебе! Разбудил брата, заставил его привезти меня сюда, чтобы узнать, дома ты или нет! — Рин отпустил плечи девушки, запустив ладонь в свои волосы, в нервном движении обнажая бритые светлые виски, обычно скрытые двухцветными прядями. Сиреневые глаза метались по её лицу, пытаясь увидеть хоть какую-то эмоцию. — И в итоге, ты здесь, худая и испуганная, шарахающаяся от каждой тени! Мейко! — Её имя прозвучало так отчаянно, что девушка невольно дёрнулась к нему, едва подавив вспыхнувшее желание обнять. — Что с тобой происходит? Мейко было открыла рот, чтобы объяснится, и тут закрыла, подумав: «А что сказать?». Её состояние было туманным и непонятным даже для неё самой. Да и как её поймёт человек, который, казалось, не боялся ничего. Девушка скользнула взглядом по лицу любимого, и поняла, что никогда не видела его таким взвинченным и нервным. Он сам выглядел не лучшим образом: уставший, с мешками под глазами от недосыпа, со свежими сбитыми костяшками и крупной гематомой на скуле. Мейко не могла вспомнить, видела ли его когда-нибудь таким побитым и вымотанным. Всегда хладнокровный и пугающий Риндо Хайтани стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки, топчущийся на одном месте, как медведь в клетке, молча ожидая хоть одно слово. — Прости. — Выдавила из себя девушка, опуская лицо, прожигая взглядом пол. Риндо замер и прислушался: голос девушки был настолько тихий, что его заглушал шум дождя. — Я не хотела тебя беспокоить. Я хотела позвонить Юми. Паническая атака началась, я не разбирала, что и как… — Не смей. — Коротко ответил Рин. Мейко осеклась и недоуменно посмотрела на него. Риндо сделал шаг ближе, тусклый свет фонаря отразился в неизменным круглых очках, скрывая глаза. — Не смей извиняться за это. — Он замолк, чуть наклонив голову, вглядываясь в её лицо. — Давно это у тебя? — С похищения, — ответила девушка, поглаживая саму себя по плечу. Слова давались с трудом, хрипло и нечётко, и Мейко впервые было некомфортно. Она настолько привыкла, что Риндо нет рядом, что нахождение сейчас его здесь, прямо перед ней, казалось очередным глюком от гипоксии. Мейко поняла глаза на парня, напряжённого и обеспокоенного, оглядывая его с ног до головы. В слабом свете уличного фонаря его можно было рассмотреть лучше: всё такой же сильный и уверенный в себе, как скала, но потрепанный. Что происходило с ним, пока они были разлучены — оставалось для девушки загадкой, но раны и синяки намекали об «особо важных» бандитских делах. Это должно было злить, расстраивать, что её променяли на что-то — но этих чувств не было. Лишь лёгкая грусть сжимала сердце от болезненного вида Риндо. Свежие ссадины на костяшках, воспаленные и в корках, явно болели: молодой человек, сжимая кулаки, чуть морщился, губы предательски дрожали, едва не переходя в оскал. Мейко болезненно сморщила лицо, вспомнив, как драла ногтями его ладонь в попытке освободиться из захвата. Она рефлекторно дёрнулась к нему, и сжала в ладонях его кисть, чуть приподняла её к глазам, освещая бледным светом фонаря. Рин застыл, не пытаясь одёрнуть, лишь наблюдал, как Мейко осматривает костяшки, едва касаясь кончиками пальцев свежих ранок. — Я оцарапала тебя, — пробормотала она, подняв взгляд таких печальных серых глаз на его лицо, осматривая, вглядываясь. — Ты так сильно побит… Что случилось? Почему ты ушёл? — голос дрожал и грозил вот-вот сорваться в плач. Слёзы застыли в глазах, замылив взгляд, но девушка продолжила: — Ты мне был так нужен в эти дни. Мне было так плохо, так одиноко. А ты оставил меня. Оставил, бросил, будто ненужная игрушка, которая ещё и сломалась. Со мной же ничего не делали… — Мейко осеклась, рыдания перехватили горло, но она взяла себя в руки. Тихий всхлип раздался в тишине, но слова продолжали литься рекой: — За что ты так со мной, неужели нельзя было просто сразу сказать, что я тебе более не интересна. — Мейко… — Я так ждала тебя, — голос повышался и крепчал, слышались истерические нотки. Слова, так много слов что копились в сердце и душе наконец-то освободились, и рвались наружу непрекращающимся потоком, как и слёзы, что вновь текли по худым щекам. Девушка продолжала сжимать в руках широкую ладонь Риндо, и тот перехватил их, сжав её пальцы до лёгкой боли, пытаясь успокоить. — Я так хотела твоей поддержки после всего, что произошло. Я не ты, я не твой брат, для меня это непривычно, для меня это тяжело, а ты, ты… Ты просто отвернулся! — Девушка взвыла, не в силах справится с нахлынувшими эмоциями, и Риндо улучив момент, обнял её, крепко прижав к груди, боясь, что девушку накроет очередная паническая атака. Дождь усилился, потоки воды стекали по окну, ветер неистовствовал, тормоша клён за окном, но все эти звуки перекрывали отчаянные девичьи рыдания. Она обняла Риндо за талию, вцепившись в водолазку, как за последний спасательный круг. Весь страх, отчаяние, вина и боль стекали горячими нескончаемыми слезами, выходя из измученной души, и Рин молчал, шокированный и оглушенный, просто не представляя, как девушка это всё перенесла в одиночку. Девушка чувствовала лёгкий мятный запах его парфюма, и эта свеже-острый аромат щемил сердце от тоски и любви. Риндо зарылся лицом в её спутанные чёрные волосы, прижимая к себе всё сильнее, и просто ждал, когда закончится истерика. Телефон отчаянно вибрировал в кармане его брюк: похоже, Рана не совсем устроило возвращение домой на байке под ливнем, но младшему Хайтани сейчас было абсолютно всё равно на возмущения старшего. Его девочка, его самое ценное сокровище рыдало у него на груди из-за его вины — а значит, пусть хоть мир горит в огне, он её не оставит. Слёзы постепенно заканчивались, а болезненный вой перешёл в тихие всхлипы. Плечи ещё подрагивали, но разум протрезвел, и девушка щекой чувствовала, как просырел свитер парня от её слёз. Она выпустила его из объятий, мягко уперевшись ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться, но у Риндо были свои планы. — Успокоилась? — Прошептал он жарко в её шею, и, почувствовав ответный кивок, лёгким движением приподнял её над полом, задом отступая к кровати. — Прекрасно, теперь меня выслушаешь. — Мейко тихо вскрикнула, когда Риндо рухнул на её кровать, укладываясь поудобнее, раскрывая объятия. — Ляг, как тебе удобнее. Потом выслушаешь меня. Без вопросов и перебиваний, усекла? Девушка кивнула ещё раз, напряженная, как струна, не ожидавшая такого поворота. Она, едва шевелясь, стекла с него на кровать, чувствуя холодные простыни обнаженной кожей. Немного поёрзав, Мейко улеглась на бок, прижавшись спиной к Риндо, и стянутой с тумбочки салфеткой промакивала глаза, ожидая начала разговора. - Всё? — Раздался в тишине резкий голос, и, услышав ответное тихое согласие, Рин повернулся на бок, и прижал девушку к себе, вновь спрятав в медвежьих объятиях. — Я отрабатывал наказание. Изана не бросается пустыми словами, мы с Раном херачили, как проклятые. Ран один из главных в нашей банде, ему сделали поблажки, а мне вот нет. И телефон ушёл из моих рук в чьи-то чужие. Как я понял, Шиона, ещё один из главных. Я не ебу, что он тебе писал и писал ли вообще, я получил телефон в свои руки буквально часа три назад. Было поздно, я хотел связаться с тобой утром. Но ты решила по-другому. — Риндо мягко коснулся губами её затылка, прижав к своей груди ещё дрожащую девушку. Тепло его тела мягко окутывало, расслабляя, и Мейко тихо вздохнула, готовая слушать дальше. — Я не бросил тебя, как ты вообще могла подумать о таком. Какая игрушка, какое отвращение? Никогда, слышишь? Мне насрать, что там пиздит Ран, или твои подружки, да даже твоя мать — я тебя не брошу. И ты больше не смей так думать, усекла? — Девушка кивнула, и Хайтани продолжил: — Панические атаки, говоришь… Блять, какой только хуйни не выкинет наш организм. Я могу чем-то помочь? — Да, — вырвалось у девушки прежде, чем она успела подумать. Она немного замялась, пытаясь собрать слова в голове в кучу, чтобы озвучить, а Рин терпеливо ждал, всё так же жарко дыша в её шею, не выпуская из объятий. — Я не могу спать, — наконец, озвучила Мейко, сжав в своей ладони его. — Мне страшно, я вижу кошмары. Ты можешь остаться сейчас ненадолго?.. Риндо вздохнул, раздумывая об ответе. Наконец, он молча привстал на локтях, на мгновение выпуская свою любовь из объятий, и подхватил одеяло девушки. Укрыв её едва не с головой, заткнув все щели, он вновь обнял её, и тихо прошептал на ухо: — Я останусь, пока ты не уснёшь. Надеюсь, не замёрзнешь потом. Ран меня убьёт нахуй… Мейко уже не ответила: тепло его тела, мерно бьющееся сердце, лёгкий запах переченой мяты — всё это убаюкивало, давало то самое ощущение защищенности и любви. Истосковавшееся сердце растаяло, ледяная корка вытекла со слезами, и вновь бьётся, как раньше. Он не бросил её. Он вновь рядом. Однажды и до конца. Она не слышала, как он ушёл. Утром девушку разбудило шуршание занавески, что шевелилась от лёгкого ветерка, что проникал в комнату из открытого настежь окна. Несколько потрепанных листьев клёна лежали на подоконнике, а сама ветвь была надломлена, и уныло качалась от бриза. Ранее утро было непривычно солнечным, а сама девушка чувствовала непривычный душевный подъём. Впервые за долгое время она спала глубоко, без снов, без атак, без слёз. От одеяла и подушки пахло мятой, со стула пропала старая чёрная толстовка Риндо: видимо, хозяин забрал обратно, чтобы совсем не продрогнуть под дождём. Мейко села, откинув в сторону одеяло, и с лёгкой улыбкой на губах смотрела на танец занавески, вспоминая ночь, осознавая всё произошедшее. На кухне слышался шум: мать, как обычно, встала рано, даже в свой выходной, и что-то готовила. Шипение масла, перезвон тарелок, щелчок вскипевшего чайнике. За окном — птицы, едва слышный звонок велосипеда, дальние гудки машин, типичный шум просыпающегося города. Девушка ощущала окружение каждой клеточкой своего тела, чувствуя, что вновь становится живой. Дверь с щелчком открылась, и Ёсихара с выражением недоумения на лице зашла в комнату дочери. На Мейко она не смотрела, её взгляд приковал какой-то предмет в коридоре, и, судя по нахмуренным бровям, она явно не понимала, откуда он тут взялся. — Доченька… — Тихо проговорила женщина, всё ещё не смотря на девушку. — А ты не скажешь, почему наша сковородка стоит в коридоре у дверей твоей комнаты?.. Мейко изогнула в недоумении бровь, не понимая, о чём говорит мать. Пару минут — и её осенило. В комнате раздался смех, такой живой и переливчатый. Смех облегчения, смех радости. Девушка смеялась и смеялась с лёгкой душой, не замечая, как застыла её мать, удивленная но радостная, и по морщинистым щекам её текли слёзы.