Двадцать восемь раз «прости»

Я решил рассказать маме. Три недели. Столько я продержался, но однажды мама мне помогла, поможет и сейчас. Если есть чем. Я рассказал ей всё. Не дал читать, но и через мои слова она поняла меня. И тебя, видимо, тоже. Сейчас я больше стал думать о тебе, обращаться к тебе в своих мыслях, снах. Твой образ поселился у меня в голове и я ничего не могу с этим поделать. Лежу с мамой у меня в кровати, обнимаю её, она в ответ приживает меня к себе. По щекам текут слезы и впитываются в её рукава. Это останется только здесь, между нами. Никто, даже ты, не увидишь моих слёз, только мама. Только она рядом, тогда как все остальные приходят и уходят. Теперь я задыхаюсь от боли, от слез, упиваюсь своим бездействием. Каждое письмо для меня как напоминание о том, что прошёл целый день. Я живу лишь твоими строками, твоими «люблю», «ненавижу», «мне страшно» и «прости». Ты тоже только ими и живёшь. — Мам, я ненормальный, да? — поднимаю на неё свои глаза. — Почему ты так говоришь? — Мам, я её не знаю, но только так я уже начинаю себя ненавидеть. Я такой плохой? — Ты очень-очень хороший. Намного лучше, чем можешь представить. Рассматриваю твой почерк. Ровные и красивые буквы из первого письма превратились в какие-то неуклюжие и… потерянные. Ты стала писать странные вещи. Какие-то мысли оборванные, несвязные. Многие письма останавливаются на полуслове, без точек и прочего. Теперь лишь по одному твоему почерку я стал понимать какое у тебя настроение. Ты не особо говоришь о своей жизни, но когда упоминаешь лишь мельком, мое сердце больно отстукивает об ребра.

«… забыла зонтик, пришла домой мокрой, замерзла, получила от бати, мама опять стала упрекать, заперли в комнате. Через пару минут слышу грохот за дверью, потом тишина. Хочу выйти из комнаты, дверь заперта, не могу. Там, наверное, что-то случилось, но меня это беспокоит меньше всего. Голова пустая, хочу, очень хочу тепла…»

«… опять кошелек отобрали, ударили. Не хочу домой идти, лицо сильно потрепанно, мама ругаться будет, а то и добавит. Не замечаю как опять прихожу к твоему дому. Ты знал, что во дворе у тебя давно водится чёрная кошечка? Видимо, у нее нет дома или тоже не к кому пойти. Дала её последний кусочек булочки. Сижу на качелях, прям так пишу. Интересно, какое окно твоё? Спишь ли ты мои мысли сейчас?»

На улице минус десять, а ее окно интересует! Глупая, и я глупый. Почему я никогда не замечал такого человека как ты? Где же ты? Я ищу тебя, найдись, прошу. Смогу ли я дальше жить? Как-то папа подозвал к себе. Состоялся серьёзный разговор, без слёз, как в случае с мамой, но под конец папа крепко меня обнял. — Просто не жалей о несделанном. Всё, что он сказал. Но почему даже с поддержкой близких я чувствую себя одиноко? Каждым вечером рву на себе волосы, кусаю губы, сижу на подоконнике и смотрю во двор на одинокие и нетронутые качели. Пока никто не видит, ни луна, ни снежинки снега, плачу. Тихо, в себя. Больно глотать собственные слезы. Задыхаюсь, мне не хватает больше сил. Только в темное время суток даю волю чувствам, представляя что прямо сейчас тебе может быть хуже чем мне, ты тоже вот так вот смотришь на облачное небо и снова пишешь мне. Я боюсь что однажды ты бросишь эту ручку, что паста закончится или закончатся листы. Все это ладно, но прошу, напиши мне ещё…