Дышать

Олимпиада внутренне сломала Трусову. Да, она все также просыпалась по утрам, собиралась на тренировки, как-то функционировала. На льду она исполняла, что просили, падала, иногда разбивала коленки, вновь поднималась, и так до бесконечности. Но, кажется, она забыла, что такое выражать эмоции. Кровь на коленках? Ничего. Идеальный прокат, хлопки Этери? Ничего. Какие-то крики в раздевалке? Ничего? Ей сигналит машина, а водитель матерится, пока Саша переходит улицу на красный? Ничего. Как это все может вообще что-то значить после событий в Пекине? Все к чему стремилась Саша, все, о чем мечтала, о чем думала каждый вечер перед сном, теперь недосягаемо. Золотая медаль — это была самая главная цель в ее жизни, а в итоге у нее серебряная. Ракета была максималисткой, поэтому для нее либо быть первой, либо никем. Третьего не дано. Дышать тяжело. Она старалась избегать контактов с другими девочками. Приходила раньше, быстро переодевалась и выходила на лед. Вновь до сбитого дыхания и боли от головокружения. Во время тренировки не разговаривала ни с кем, хоть Камила каждый раз пыталась заговорить и понять, что с Сашей происходит. После тренировки она еще оставалась на несколько минут, отрабатывала свои излюбленные прыжки, а когда уже не оставалось сил, она ложилась на лед, он приятно холодил потное тело. Она смотрела на потолок Хрустального и бесшумно пускала несколько слез. Дома она ставила телефон на беззвучный, никому не отвечала, да и сил на это не было. Смотрела на свою серебряную медаль и представляла, что держит золото. Саша закрылась ото всех. От Валиевой, Щербаковой, Косторной и прочих, с кем раньше приятно болтала на тренировках и порою вне катка. С Аней они еще до Олимпиады сблизились, а сейчас она видеть ее не могла. Трусова хоть и не показывала никому своих эмоций, внутри она злилась. Злилась на жюри, которые, она была уверена, недостаточно оценили ее прыжки и произвольную, злилась на Аню за то, что именно она заняла первое место, а не Саша, злилась на себя, что сделала не все, что могла. Можно было лучше, выше, круче. Как будто то, что она сказала на эмоциях в Пекине, действительно стало реальностью — она возненавидела этот спорт и все, что с ним связано. Дышать очень трудно. По прошествии пары недель Саша начала пропускать тренировки, но так продолжаться больше не могло. По крайней мере такие мысли были у Ани. Она еще давно заметила, что с Сашей что-то не так, но та все время бегала от них с Камилой, а связаться вне катка не получалось. Трусова будто бы обрубила все контакты. Но Щербакова не собиралась так просто сдаваться, и когда Саша перестала появляться в Хрустальном, Аня осознала, что тянуть с разговором больше нельзя. Она не хотела потерять близкого ей человека. Она хотела понять, что чувствует подруга, потому что после Олимпиады та ходила буквально с каменным лицом все время. Это было на нее не похоже. Поэтому в первый свободный от изнурительных тренировок вечер Аня пошла к Трусовой домой. Звонок в дверь раздался неожиданно. Это точно не родители, для них слишком рано. Братьев с ночевкой только час назад забрала бабушка. Саша и не заметила, как осталась дома одна. Она с осторожностью подошла к двери поглядела в глазок. Аня. Трусова даже отпрянула от неожиданности. — Саш, это я. Я хочу поговорить. Открой, пожалуйста, — взволнованно проговорила Щербакова. Ракета еще раз посмотрела в глазок, уперлась головой в дверь, закрыла глаза на пару секунд, собираясь с мыслями, и шумно выдохнула. На счастье Ани, послышались несколько поворотов замка. — Нам с тобой не о чем разговаривать, — сразу на пороге заявила Саша. — А мне кажется, есть. Можно я пройду? — хозяйка изначально не планировала никого пускать, но внутреннее желание поговорить хоть с кем-то ее пересилило. Сказать честно, она давно хотела хоть кому-то выговориться, поэтому в глубине души радовалась такому визиту. Она отошла от двери на несколько метров, уселась на удобное кресло и приготовилась слушать. — Я волнуюсь за тебя. Камила тоже. Мы волнуемся. На тебе лица нет. Точнее есть, но оно как будто безжизненное. Ты от нас бегаешь, на звонки не отвечаешь. Ты будто бы с нами, но при этом не с нами одновременно, — гостья активно жестикулировала и эмоционально говорила, но на лице у Трусовой не дрогнул ни один нерв. — Скажи что-нибудь. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — равнодушно спросила Трусова. — Что происходит, Саш? Что с тобой происходит? Ну мне-то… — Щербакова осеклась, не зная, как закончить фразу. — Мне казалось, что мы были близки, — Трусова сидела также безмолвно, застыв, будто экспонат в музее, вперив стеклянный взгляд на девушку. Когда Аня поняла, что ответа не последует, она продолжила: — В любом случае я тут кое-что принесла, — она достала золотую медаль из рюкзака. — Твоя медаль. Это твоя медаль. Ты ее заслужила. Щербакова подошла к Трусовой, остановилась на секунду, положила медаль на тумбочку. Пододвинула на пару сантиметров к хозяйке, мол, бери, она твоя. Но Ракета даже не пошевелилась. Аня грустно опустила взгляд, развернулась и хотела уходить, но уже у самой двери услышала позади себя громкую ухмылку. Она обернулась. Саша держала в руках медаль и рассматривала, а потом подняла взгляд на Щербакову. Сначала та обрадовалась. Взгляд не был безразличным и бездушным, он не был стеклянным, таким от которого в жилах стынет кровь, потому что человек перед тобой не живой. Но взгляд Саши был темным и мрачным. Некогда зеленого оттенка глаза стали темными, а весь ее вид был озлобленным и агрессивным. — Щедрая Щербакова, — активно выделяя первые буквы процедила Трусова. — Это так добродушно и благородно с твоей стороны отдать мне эту медаль, говоря, что я ее заслужила и она моя, — наигранно радостно произнесла девушка. — Только вот есть момент, — она встала с кресла. — Я и так знаю, что она моя. Что я ее заслужила. Что она должна быть моей. Ты вообще знаешь, какого это? А? — она ходила вокруг Ани, выплевывая все свои скопившиеся эмоции. — Какого это? Мечтать, грезить о золоте на Олимпиаде? Отдавать всю себя, почти жить на катке? Ради чего? Ради чего, блять? Ради второго места? Ради ебучей серебряной медали, которая равноценна шоколадной? Делать пять четверных, ставить этот рекорд, для чего это все? Ради серебра, блять? А теперь приходишь ты, — Саша встала напротив Ани в паре сантиметров от ее лица, пуская яд из своих уст. — Чемпионка. Медальку эту еще принесла. Ну Робин Гуд, ебать, — Саша всплеснула руками. Замолчала на пару секунд, отошла опять к креслу. Взяла золото с тумбочки в руки. — Знаешь, что, Щербакова? — Аня обеспокоенно посмотрела на Сашу. — Засунь себе эту медаль в жопу. С этими словами Трусова замахнулась и кинула медаль в вешалку с одеждой с такой силой, что та немного пошатнулась. Щербакова как-то успела прикрыть руками голову на всякий случай, и, хоть Саша и не планировала кидать медаль в гостью, должный эффект это произвело. — Я ненавижу судей, — кричала Трусова, — я ненавижу этот спорт, я ненавижу… — «тебя» хотела сказать Трусова, но осеклась, увидев взгляд Щербаковой. Аня вся сжалась, тяжело и часто дышала и выглядела так, будто перед ней не Саша, близкий друг, а монстр или чудовище. Она боялась, этот страх был в ее карих глазах, которые всегда смотрели так тепло и заботливо, а сейчас там нет этого ни капли. Только страх. Страх Саши. Хозяйка сделала шаг навстречу, но гостья невольно сделала шаг назад и уперлась в дверь. — Я не хотела…тебе лучше уйти, — спокойно проговорила Трусова. Щербакова немного отошла от двери, но уходить явно не собиралась. — Уходи, — Аня стояла на месте. — Уходи я сказала, — громко и резко крикнула Саша, да так, что Щербакова вздрогнула. Она развернулась, открыла дверь, оглянулась на Трусову, хотела что-то сказала, но промолчала и ушла. Саша закрыла дверь, повернула замок, развернулась и начала медленно сползать по двери вниз. Она села на коврик, закрыла глаза руками и зарыдала. Дышать почти невозможно.

***

На следующей неделе Трусова пошла на тренировку. Этери вставила люлей за пропуски, а Саша пообещала больше не пропускать без уважительной причины. На льду она смотрела на Аню, могла пялиться по нескольку минут, пока этого не замечал тренер. — Я как на Сашу не посмотрю, она в твою сторону смотрит, — как-то намекнула Камила Ане. — Мне плевать, куда она смотрит и что она думает. Мне плевать, — отрезала Щербакова. И Аня действительно умело держала маску полной отстраненности. Старалась не встречаться с Сашей взглядами, не оставалась в раздевалке с ней один на один, говорила с кем-то, делала вид, что чем-то занята, обращала ноль внимания на Трусову. Саше было дико стыдно, она хотела извиниться, поговорить, вернуть медаль в конце концов, но поговорить с чемпионкой все не удавалось. То она уходила быстрее всех, то разговаривала в компании девчонок, то еще что-то. На четвертый день Трусова решила пересилить свой стыд и страх и напрямую подойти к Ане. На тренировке во время небольшого перерыва Саша решительно приближалась к бортику, у которого все остальные спортсменки пили воду и что-то обсуждали. — Э-э-э, Ань, там Саша идет, — сказала Валиева, увидев за спиной Щербаковой Ракету. — Что? — только и успела спросить та, как почувствовала чужое прикосновение на плече. — Ань, можно тебя на секундочку? — спросила подъехавшая Саша. Щербакова сжала зубы и посмотрела на Камилу. Та беззвучно произнесла «Иди», Аня прочитала это по губам, выдохнула и отъехала с Трусовой на несколько метров от компании. — Можешь задержаться сегодня в раздевалке? — Ого, ты оказывается умеешь не кричать, — издевалась Аня. — Прошу, я хочу все исправить, мне очень стыдно за…тот вечер. Правда. Мне нужно с тобой объясниться. — Ключевое слово — «тебе». Какова моя мотивация тебя слушать? — Аня скрестила руки на груди. Строила из себя холодную королеву, а сама внутри ликовала. Она и сама видела, что Саша сожалеет. Она, не задумываясь, готова была дать ей второй шанс. И третий. И четвертый. Сколько угодно. Потому что она считала, что все имеют право на ошибку, все ошибаются. Незнакомцы ошибаются, знакомые ошибаются, друзья ошибаются, и самые близкие тоже ошибаются. — Вообще-то никакой, если честно. Я столько тебе тогда наговорила, что сейчас ты вполне имеешь право развернуться и уйти. Но мне это нужно. Ты мне нужна. Я себе не прощу. И…я скучаю, — обычно не щедрая на такие фразы Трусова сказала как есть. Лед тронулся. На последних предложениях Аня еле заметно улыбнулась уголками губ. — Эх, Трусова, — холодный тон сменился на заботливо-теплый, Щербакова положила руки ей на плечи и посмотрела на Сашу тем самым взглядом, — иногда думаю, как мы вообще с тобой общаться начали. — Как-как? Жопой об косяк — «Трусова вернулась» подумала Аня и рассмеялась. — Отвратительная шутка. — Но ты ведь посмеялась. — Суть в том, что мое чувство юмора порой отвратительно схоже с твоим. — Так ты останешься ненадолго в раздевалке? — М-м-м, дай-ка подумать… — Аня якобы задумалась, посмотрела куда-то вверх. — Сейчас посмотрю, что у меня по расписанию, — она открыла невидимый ежедневник, полистала несуществующие страницы и сказала: — Что ж, думаю я смогу выделить тебе несколько минут в своем плотном графике. — Ты супер! — Трусова улыбнулась чуть ли не впервые за месяц. Дышать прерывисто. Оставшуюся часть тренировки Саша думала, с чего начнет, что скажет, но мысли все время путались, конкретный план составить не удалось. Она решила, что будет импровизировать, говорить от сердца, так всегда искренне, чем что-то заранее подготовленное. Аня, как и обещала, попрощалась со всеми в раздевалке, и в итоге они с Трусовой остались там одни. — Говори, что хотела, — сказала Щербакова. — Во-первых, прости меня. Прости, я не хотела тебе делать больно, но все равно так получилось. И я очень сожалею о том, что сказала. Наверное, я не самый хороший друг, потому что закрываюсь от близких людей, игнорирую их неделями, а потом срываюсь. Извини, — Аня знала, что это искренне. У Саши был большой спектр эмоций. Она громко радовалась и кричала, срывалась и злилась, но при этом также сильно раскаивалась. Большая амплитуда, качели, по сути, и счастье и проклятие одновременно. — Во-вторых, я потом думала над тем, почему я сказала то, что сказала. Я злилась, очень злилась. На тебя в том числе. На несправедливость, на тренеров, на эту жизнь, на себя, на все подряд. Я знала, что отдала себя полностью этой Олимпиаде. Но ты тоже отдала всю себя. Да и не ты считаешь итоговые баллы, а судьи. Так что если и обижаться, то на них. Но потом я поняла, что я больше не хочу обижаться и злиться. Я устала от этого. Это приносит мне только дискомфорт в жизни. Это был не самый лучший опыт, но плохой опыт — тоже опыт. Я чуть не потеряла близких мне людей. Я тебя чуть не потеряла, хотя ты мой самый близкий друг до сих пор. Что бы ни случилось. Я не хочу больше отталкивать никого и делать больно себе и другим. Плачу почему-то, — Трусова действительно прослезилась, поэтому вытерла краем кофты глаза и продолжила: — И…это твое, — она достала золотую медаль, — твое по праву, — Саша подошла к Ане, одела на нее медаль и отошла обратно. Щербакова посмотрела на свою медаль, затем на сверлившую взглядом пол Сашу. Аня подошла к ней и обняла. Трусова тут же крепко обняла ее в ответ. Дышать легко. — Я тоже скучала. И чтоб ты знала, ты была прощена еще на льду, — тихо сказала Щербакова. — Ты — настоящая чемпионка, — прошептала Саша. — А ты — моя чемпионка, — ответила Аня. Нет ничего проще, чем дышать.