Письма [на тот свет]

       Андуин не любил приёмы. Они как ничто другое напоминали ему о том, что на его голове — корона, пусть даже физически в тот момент её там и не было. На приёмах каждый от него что-нибудь ждал — пусть даже взгляда в свою сторону. Новые знакомства никогда не были ему в тягость, но прежде Ринну не приходилось делать несколько шагов назад и напоминать себе о том, кто он. Ладно, прежде ему не приходилось делать это так уж часто: добраться до Вариана через его сына пытались не то чтобы многие. Чаще всего Андуин добирался до людей сам, и сам же был причиной переживаний отца.        Даже после, когда голос его дотянулся до Андуина из подёрнутого инеем Шаламейна...        Перо под его пальцами с тихим треском сломалось, и часть рукава, конечно, угодила в чернила. Может, не стоило заниматься этим на официальном приёме: хотя по сравнению с тем «официальным», к чему привык Ринн, приёмы при Пепельном дворе были... довольно раскрепощёнными. Стоило поучиться у Ренатала хотя бы этому — Андуин был почти уверен, что большинство приглашённых в штормградские чертоги вздохнёт с облегчением. Дипломаты, вопреки стереотипам, не особо любили рамки.       Андуин забился в дальний угол, поближе к краю Грехопада, чтобы никому не мешать... но от своих мыслей это скрыться не помогло. Ему стоило этого ожидать. Здешняя музыка заполняла его тишину только частично, хотя группа была очень громкой: её было слышно даже через несколько широких каменных стен и парочку магических барьеров.       — Держи, — на скамейку напротив него опустилась кирия и протянула ему длинное белое перо.       Крылья её зашуршали — одно из них было сложено так, что Андуин не сразу её узнал. Но когда она аккуратно распластала их по скамье, Ринн чуть нахмурился. С Клейей они виделись сегодня у столов с десертами, потому здороваться необходимости не было, но...       — Ты ведь не выдернула его из... — Андуин кивнул в сторону её крыльев. С кириями ему было сложнее всего: он всё ещё помнил, как посыпались перья тогда, когда магия Господства звенела в голове и заставляла его поднимать меч на любого, в сторону кого укажет Тюремщик. Так вышло, что глава кирий однажды оказалась на его пути: и пусть она была в порядке, у многих здесь были особые отношения со смертью, но всё же...        — Скоро линька, не убудет, — Клейя пожала плечами, и крылья зашуршали вслед её движению. — Если бы я знала, с чем придётся мириться, я бы не так сильно стремилась их получить...        Кирия выгнула бровь, и Андуин поспешно забрал из её пальцев перо. Отказываться от такого казалось особенно невежливым.        — Это, кстати, шутка, — продолжила Клейя и неловко приподняла плечи. — Я бы всё равно стремилась их получить.        Андуин не стал переспрашивать, что она имела в виду. Он знал о том, что не у всех кирий были крылья, а о механике их получения мог только догадываться, но прежде Ринн никогда не заводил с ними достаточно долгих разговоров, чтобы об этом спросить.        Он закатал правый рукав, чтобы не испортить рубашку ещё сильнее, чиркнул по перу ножом — на столах было полно приборов — и... и...        С пера сорвалась чернильная капля, которая тут же расплылась на пергаменте неправильным кругом. Вот и всё письмо.        Андуин шумно вздохнул и подпёр подбородок свободной рукой. Он предполагал, что, окружённый гостями Грехопада, перестанет слишком много думать и наконец напишет о чём-нибудь действительно важном. Или задаст какой-нибудь сложный вопрос. Или сделает хоть что-то кроме пересказов своих будней — будней в Тёмных землях, об устройстве которых в Азерот известно было немногим, и не то чтобы это была совсем бесполезная информация, и Гневион постоянно цеплялся за неизвестные слова, за имена, за топонимы и описания странных ритуалов, и...        Чернила стекли по руке на закатанный рукав, и Андуин вздохнул громче.        — Может, я смогу помочь?        Он успел забыть, что Клейя всё ещё здесь — в её руках каким-то невообразимым образом материализовались блюдце и чайная чашка, над которой поднимался пар.        — Что это? Какой-то проект? Собрание здешней истории? — кирия продолжила перечислять свои предположения, и Андуину захотелось остановить её и сказать... сказать что? Справиться о здоровье её начальницы? Попросить прощения? Попытаться объяснить, зачем он здесь? (Не здесь, при Пепельном дворе, а здесь, в Тёмных землях, подальше от всего привычного и земного, подальше от собственной жизни, которая понесётся вперёд, стоит ему только вернуться... подальше от самого себя, каким он никогда больше не станет).        Андуин открыл было рот, но ответить не успел.        — Если глаза и количество выпитого юным принцем чая меня не обманывают, это письмо, — раздалось откуда-то сбоку, и Андуин снова посадил на пергамент кляксу.        На стол падала едва заметная тень от зонтика — над Грехопадом клубились вечные тучи, но Теотар редко расставался со своим аксессуаром.        — Оу! — глаза Клейи заблестели. — В мир смертных? Кому-то из друзей?        У жителей Тёмных земель была странная фиксация на всём смертном: может потому, что ниточек, тянущихся к их смертным жизням, у них не осталось. Было в этом что-то почти ужасное: в завесе между мирами, которая всё ещё пропускала через себя послания и посланников, но только в один из миров. Только от смертных к смертным, и никак иначе. Должно быть, это было почти невыносимо — видеть, как кто-то исписывает страницы танцующими буквами и знать, что никогда не сможешь...        — Или коллег по работе! — рядом с Клейей вдруг появился словно из ниоткуда Марилет — один из его слизней примостился у него на плече, и кирия тут же его погладила.        Левое крыло она успела сложить, чтобы на него ненароком не сели — сложно представить, насколько трудно было бы вычищать из перьев слизь.        — Или поклонников! — Теотар крутанул зонтик и изящно опустился на стул, которого, кажется, несколько секунд назад тут не было.        Лицо Марилета закрывала чумная маска, но по одному тому, как он чуть отклонился назад, можно было представить, как скривилось его лицо.        — Почему сразу поклонники?        — Потому что юный Ринн сидит над этим пергаментом уже несколько часов, — проговорил Теотар так, словно это было очевидно. — В мои годы мы столько футов бумаги исписывали... а какими словами!..        Андуин невольно улыбнулся: на лице Клейи застыло задумчивое выражение, словно концепт таковых писем был для неё в новинку. Марилет, судя по всему, продолжал кривиться под маской: даже его слизнюк заколыхался и странно забулькал.        Они продолжили обсуждение без него, не допытываясь до предмета его писательского ступора: Теотар пустился в рассказы о чайных приключениях — с романтической линией, конечно же, тема обязывала — и кирия слушала его, раскрыв рот и изредка прихлёбывая из своей чашки. В конце концов оттаял даже изобретатель чумы: вскоре вопросы из него посыпались, как из рога изобилия. Именно такого шума Андуину и не хватало: пергамент, наконец, расцвёл строчками. И если в дебрях неважного и пустого затесалось несколько слов опасной правды... что ж, Андуин не станет перечитывать написанное.        А на следующем приёме, когда к нему снова подсядет скучающая без своего вечного спутника Клейя с подаренным Марилетом слизнюком в руках, не будет против, когда ему всё-таки зададут несколько каверзных вопросов. В конце концов, говорить о Гневионе с теми, кто ничего о нём не знал, было почти удивительно... и весьма освобождающе.