двести по встречке

горло дерёт, и всё тело болью прошивает вновь. яркими вспышками, снова и снова, хотя акума надеялся, что забыл эту боль. но чувствует её снова, хватаясь за больное плечо. сворачивается в болезненный клубок, царапая кожу на лице об асфальт. — да почему снова, блять, я? дыхание срывается, но акума находит в себе силы хотя бы сесть. берёт понемногу себя в руки, даже ничего особо не различая, кроме искажённого изображения. перед глазами помятый бампер мустанга, а свет от фар выжигает глаза. пару секунд назад ещё совсем не было сил, а теперь всё сознание медленно затапливает страхом и паникой, что уже не такая проблема встать на ноги, держась за капот. боль стала просто дефолтной, она слишком долго ощущалась, чтобы акума не успел к ней привыкнуть. — нет. ты же не мог. или мог? акума истерично усмехается, с трудом открывая дверь со стороны водителя. и не видит ничего, кроме бессознательного тела, откинутых на лицо крашенных волос и крови на лице. она каплями спускается на одежду, на светлые штаны, на расслабленные руки, которые безвольно лежат, а не держат руль. акума думает, что это шутка какая-то. всё слишком неестественно, всё слишком страшно. он не хотел такое видеть в жизни совсем, но видит, протягивая к чужому бледному лицу трясущиеся руки. — открой глаза. слышишь? он дёргает курседа за скулы, сжимает больно, хотя сам ничего не чувствует. всматривается в разбитое лицо, пытается слепо надеяться, что это глюки у него, и что курсед дышит. просто он не в силах этого заметить, когда самого трясёт до невозможности, и дышать по-прежнему — непосильная задача. но он-то живой. а курсед нет. — дурак, открой глаза, не прикалывайся! не смешно, блять. и акума не знает, чего боится больше: того, что с ним больше не будет курседа или что спустя пару минут накроет и его самого, если уж не одновременно. хватается за чужие окровавленные руки, чувствует холод, пробирающий до мурашек. — пожалуйста... все шутки, мол, «я хочу сдохнуть», становятся только приколами, когда реально на грани смерти находишься. а акума к ней не готов. только когда всё с ног на голову переворачивается, только когда хоть что-то, кроме обыденной серой жизни появляется, он начинает цепляться за неё и за возможность продолжить белую полосу, вместо чёрной. и неизвестно, что хуже. осознавать, что это — сон, или то, что это — реальность, где он закончил так, как оказалось всё. так, как боялся больше всего. может быть, в другой параллельной вселенной, он так и умер, не узнав ничего о том, кого ждал полжизни. а сейчас возникает только ненависть к больному воображению. подскакивая на кровати в холодном поту и со слезами на глазах, он даже не учитывает, как может болью прошить всё плечо. которое, хоть и не так сильно теперь болит, но всё ещё даёт о себе знать. да и лучше вообще не становится, что после сна, что во время, акуму просто гнёт от боли и желания истерично засмеяться, потому что он устал. устал просыпаться от кошмаров, устал засыпать, боясь, что снова что-то приснится такое. ему и до этого снились кошмары, но теперь это становится пыткой в одиноких четырёх стенах. всё слишком реальное, осязаемое, и этого уже хватает, чтобы его колотило как ненормального до слёз и истерики. акуме некому рассказать об этом, в отличие от курседа, который опору для себя нашёл в лучшем друге. он пытается себе твердить, что справится сам, но сходит с ума без того, что никакой поддержки не получает. держится на своём эмоциональном выгорании. курседа рядом нет, акума замечает это лишь спустя время, за которое пытался успокоиться и прийти в себя. просто пытался дышать, ведя про себя счёт, и это кажется таким смешным. он даже дышать нормально не может, не может ничего, сгорая в одиночестве, от которого никто его не спасает. а в одиночку с этим сложно, и даже в адеквате становится страшно, но бороться с этим уже нет никаких сил. пускай акума будет себя за слабость винить потом, зато сейчас станет легче. хотя бы на время. этого будет достаточно. тусклый свет с кухни всё равно сочится по полу в коридоре, едва проскакивая в комнату сквозь приоткрытую дверь. вся последняя надежда держится лишь на этой полоске света на паркете, на который акума ступает босиком. в голову уже паранойя ударяет. что, если сон вещий? что, если он сейчас курседа найдёт мёртвым на кухне? да что угодно. он так себя накручивать начинает, что страшно заглянуть туда. но всё, что он видит — сопящего на столе дурака. рядом, видимо, попытка не спать — недопитый крепкий кофе. акума сам его не пьёт, но в шкафчике всегда стоит банка этой хуйни, которую он когда-то купил и благополучно про неё забыл. а курсед отыскал и вырубился прямо за столом, уткнувшись лицом в сгиб на руке. акума его уже передумал будить, отодвигая проблемы с головой на другой план. ему же не привыкать. на часах три ночи — конечно, он спит. но больше акума удивлён, что он остался. и что он не стал спать с ним в одной кровати, не спрашивая. он вообще, видимо, спать не собирался, достаточно просидеть было в телефоне, ёбнуть ядрёного кофе и дождаться, когда акума сам проснётся, чтобы уйти. курсед сам его, блять, побаивается. боится сделать лишний шаг, неверное движение, и акума понимает это только сейчас. смотреть на него, видеть, что он живой, рядом, тихо сопит, так смешно отрубившись — акуме понемногу становится спокойнее. и это точно не стакан воды и сброшенный сон так на него повлияли. ему теперь банально скучно одному, тревожно в тишине и полутьме сидеть за столом напротив, разглядывая курседа. взъерошенные, убитые краской волосы, телефон его рядом. акума тянет и его к себе, но видя аниме на обоях, уже передумал лезть дальше. курсед оказался банальнее, чем он думал. дотер-анимешник, в точности, как акума. последнему становится даже немного смешно. жизнь над ним пошутила, послав именно такого соулмейта. не ментально здоровую девушку — ладно, парня, на крайняк. а такого же, как он, идиота. — ты меня пугаешь, — тихо, хриплым сонным голосом, что акума сам пугается. дёргается, блокируя чужой телефон, словно он тут не при делах вовсе. будто бы не пялился на курседа, не пришёл к нему только потому, что страшно по-настоящему стало. просто мимо проходил, просто залип в одну точку, и не важно, что этой точкой стал сам курсед. акума сам не понимает, как так вышло, чего он его разглядывает без каких-то мыслей в голове. просто к нему тянет. а курсед, не заостряя на этом внимание, зевает смешно, отдирая голову от руки, сложенной на столе. ещё и конечности затекли вместе со спиной, двигаться становится в сотню раз сложнее, да и не хочется вовсе. хотя чего он ожидал от сна за столом. — а ты нашёл место поспать, — акума нервно усмехается, совсем доводя себя до ручки. дёрганный слишком, что курсед спросонья это заметить может. но он такой смешной: щека покраснела от того, что он лежал на ней, волосы ещё больше напоминают птичье гнездо. сам он такой сонный и помятый, что акума чувствует себя чересчур комфортно. впервые, хоть с кем-то. это он полдня назад боялся его в свою квартиру впускать? — я случайно. бля, вообще не помню, как уснул, — курсед лениво трёт глаза, сдавшись и больше не придумывая оправданий себе. только правда. — я вообще спать не хотел. — ну да, все же, когда спать не хотят, кофе глушат, — акума хмыкает, бросая взгляд на полупустую кружку с этой горькой парашей, которую сам курсед тоже не особо-то любит. без сливок или молока он такое пьёт крайне редко. — может, я кофе люблю. а у тебя один чай. — ты говорил, что тебе понравился тот зелёный, который мы пили. соврал? курсед усмехается. он и так помнит прекрасно, как они доели еду из мака и перешли на чай с молочной шоколадкой и остатками каких-то печенек, которые акума в одно рыло доесть не мог. — я тебе ещё ни разу не соврал, если честно. курсед сам любит быть честным, и в других это ценит не меньше. и порой с акумой сложно, когда он серьёзный разговор в шутку переводит. — это пока что. почему ты вообще на кухню съебался? я же тебя не выгонял... — да ладно тебе, ты бы так же сделал, я уверен, — обычный горький кофе — полбеды. курсед делает мелкий глоток этой остывшей параши, тут же об этом жалеет и морщится, что акума по глазам читает: ну и хуйня же. — я хотел уехать, но мне чё, дверь открытой оставить? короче, ни туда, ни сюда. — можешь остаться, — акума неловко ведёт плечом, начиная думать о том, не звучит ли это вообще всё слишком двусмысленно. спать в одной кровати звучит совсем обычно, все же так делают. — ну... впадлу, на самом деле, ехать домой. впадлу вообще существовать, когда тебя разбудили в такой дурацкой позе, где курсед отсидел и отлежал себе всё, что мог. чувствует себя так, будто его камазом переехало, но старается выглядеть бодрым, смотря на такого же помятого акуму. — сам-то чё проснулся? спал бы дальше. акума отводит взгляд. прямо же не скажешь: кошмар приснился, я испугался и не знал, что делать, вот и пошёл на кухню, думая, что ты меня успокоишь. для акумы это слишком сложно. — да так, по хуйне. потом ещё понял, что тебя рядом нет, думал, ты реально уехал. курсед, если честно, не верит в эти бредни. акума так глупо и палевно врёт, что он прекрасно знает, что причина далеко не в этом, но лезть не хочется. может быть, тот просто не готов к тому, чтобы так быстро курседу открыться, и последний уже понемногу с этим смирился. не все ему с первого раза будут в руки падать. — ты можешь не рассказывать, но если тебе тревожно, я пойму. у меня такое часто. акума ещё долго пялится на него, осознавая, что он только что сказал. курсед читает его, как открытую книгу, понимает, и акума всерьёз думает, что это такая привилегия у соулмейтов. понимать друг друга с полуслова. тогда он до сих пор не догоняет, как ещё не научился понимать курседа. тот для него слишком недоступный, закрытый. они всё ещё слишком мало друг о друге знают. и акуме почему-то всё больше хочется исправить это, а не игнорить курседовское существование. — пойдём в кровать? — акума вздыхает, курсед сдаётся, быстро найдя грань, где стоит остановиться. но он соскребает себя со стула, лениво бредёт за акумой в комнату, опираясь на дверной косяк. — чё, особое приглашение надо? — акуме пофиг, он забирается на кровать, отделяя себе половину одеяла. — будешь его отбирать, полетишь на пол, понял? — да кому ты нужен, — курсед усмехается, вдруг копируя чужие слова, которые акума когда-то сказал ему в больнице. а тот щурится, наверное, хочет въебать. и вместе с этим постепенно забывает о том, что вовсе засыпать боится. одно дело, когда ты в квартире один, другое — когда рядом укладывается курсед. он от него даже не отворачивается, лежит на боку, почти сразу закрывая глаза. особо и не просыпался, когда спалил акуму за тем, что он пялился на него, как придурок. глаза только продрал, но снова провалился в сон, только в тёплой постели, что акума удивлён, что так быстро. ожидал, что тот дурачиться начнёт, хуйню нести, разговаривать с ним, потому что уже не хочется спать. акума бы с радостью сейчас так и сделал, а он просто уснул. — дурак, — вздыхает, накрываясь одеялом. обводит взглядом чужие черты лица, ощущая себя каким-то ненормальным маньяком. но слишком долго пытался уснуть снова, чтобы наконец-то без снов. только тьма перед глазами и редкое желание проснуться и перетянуть на себя одеяло, которое курсед во сне у него отбирал. а у того ещё сон чуткий, в полудрёме он так смешно матерится и хочет акуму отпинать, что последнему от этого невыносимо смешно становится. ради этого не хочется снова ударяться в одиночество. он даже не представлял ведь, что кто-то, как курсед, сможет заставить его улыбнуться и снова хотеть жить. к хорошему быстро привыкаешь, даже не замечая, как можешь привязаться к одному человеку. не важно, сколько времени пройдёт — две недели или месяц, полгода, возможно. акуме всегда было тяжко справляться с этим, слишком сложно потом будет отвыкать от тепла чужого тела, ночных разговоров, локальных шуток и взглядов влюблённых. каждый раз уверял себя, что в этот раз привязываться не будет, но встретив курседа, понимает, что проиграл и в этот раз. с ним просто, становится невыносимо легко общаться, и не нужно ничего выдумывать. скинуть мем — уже разговор завязывается, тема меняется одна за другой, а потом и ночные разговоры в дискорде появляются. что-то, где акума свою душу начинает обнажать перед ним постепенно, открываться, кому такого давно не позволял. видеть себя настоящего, не подделку, которую сам создал для других. как своего воображаемого друга, чуть что случалось — передавал управление над своим телом именно ему, улыбаясь так, что кажется искренним. акума перестал притворяться, и заслуга в этом была только курседа. лишь бы всё было так радужно, как казалось с самого начала, лишь бы общение не сходило на «нет» временами, когда слишком уж тяжко. это курсед привык проводить время в четырёх стенах, только в этот раз без бутылки вина, старался держаться. сил совсем нет, чтобы написать никите банальное: «бро знаешь чё? мне опять хуёво хвафывхфы». не может же быть всё всегда так хорошо, когда ты живёшь со своими тараканами в голове, а потом ещё и сверху осознаёшь, как стрёмно к людям привязываться, осознавать, что бросить кого-то будет уже больно невыносимо. чем больше времени проходит, тем сильнее на татуированной шее петля затягивается. курсед давно для себя решил уже, что ни за кого в жизни не держится; если кто-то хочет уйти, то он не станет держать. он не испытает ничего, никакой боли, потому что люди приходят и уходят всегда. но тревожность бьёт каждый раз под дых мыслями о том, что может что-то такое произойти, что и акума его вдруг кинет. сколько бы он себе не говорил: не нужен мне никто — всегда был маленький процент того, что это просто обида на того, кто однажды уже ему сделал больно. курсед боится, что это повторится опять. убивает себя воспоминаниями об одном единственном человеке, который когда-то был ему важен. и пускай к нему он больше ничего не чувствует, остыл и успокоился, воспоминания всё равно режут его сильно тем, что он когда-то ощущал. дурак. блёклый свет с дисплея телефона щипает непривыкшие глаза: акумы в сети нет. может, спать ушёл, может, просто рубится в доту, забыв про всех. не может же он всегда быть на связи, даже если нужен, курсед это понимает. но почему-то становится тоскливо: могли бы сейчас болтать в дисе всю ночь. курседу бы страдать не пришлось. ещё больше он осознаёт себя отвратительным другом, раз ждёт сообщение только от одного акумы, игнорируя других. никита привык, но временами и на игнор обидеться может. курсед чувствует себя виноватым, но смахивает очередное уведомление от него, откидывая телефон рядом, на кровать. дурацкая будет идея ночью припереться к акуме домой? или это будет очередная слабость, после которой курседу захочется закрыть свой ебальник и больше никогда его не открывать. лишь бы не навязываться и не надоедать, а давать акуме столько времени, сколько ему нужно. как обычным людям, которые не обречены быть в отношениях, например. даже если курседу порой так хочется перескочить все эти дурацкие стадии до отношений. нет желания чего-то ждать и терпеть, если и так знаешь, что исход, вроде бы, должен быть один. курсед вздыхает, трёт руками лицо, вслушиваясь лишь в то, как по оконному стеклу барабанит дождь. погода вообще ни к чёрту, ещё с вечера нервирует редкими раскатами грома и сверкающими молниями. прямо под стать настроению курседа, с которым он обычно справлялся всегда просто. либо бутылка белого вина, либо спуститься вниз, на парковку, сесть за руль и просто выпустить пар. вжать педаль газа в пол, вцепляясь пальцами в руль до побелевших костяшек. гнать, пока не выжмет все силы. пока он не остановится на обочине в центре города, осознав, что наконец-то успокоился. курсед сомневается, что это будет хорошая идея после того, что он успел натворить. ночью вероятность сбить какого-нибудь еблана, переходящего дорогу в неположенном месте, повышается в несколько раз, и курсед осознаёт этот риск, когда одевается. отнюдь, блять, не по погоде — под холодным, даже если летним, дождём замёрзнуть можно. а он в одном лонге и домашних штанах выходит под прохладный дождь, сдавленно выдыхая. на улице ни единой души, в спальном районе наконец-то тишина без этих малолетних пиздюков на детской площадке. только капли по лужам. свет от фонарей в них отражается, курсед наступает в одну из них, и всё на водной глади идёт рябью.

lost — kareful

возможно, курсед об этом пожалеет. возможно, он долбоёб, когда садится за руль, убирая со лба успевшие намокнуть волосы. возможно, стоило ещё подождать, а не так бороться со страхами и тильтом. переоценивает себя — на самом деле не сможет и наоставляет себе ещё больших травм. но ему уже чересчур надоело коситься в сторону мустанга с таким недоверием к самому себе. это он был раньше похуистом, гонял по ночным дорогам, даже не взирая на плохую погоду, как сейчас. как бы не было опасно, он из воды сухим выходил.

«спишь?»

«а я уснуть не могу»

psychocursed [1:37]

курсед оставляет влажные следы на экране телефона, не сдерживается, отписывая акуме. ни слова про то, что он собирается делать, ведь узнай об этом акума, он бы назвал его полудурком. если мягко выразиться. он-то знает, как курсед справлялся с тяжёлым состоянием раньше. он знает, что он ебучий адреналиновый наркоман. и одновременно в курсе, что тот теперь просто боится себя и проклятого мустанга. акума бы сейчас сказал не делать ему глупостей. сказал бы оставаться там, и что он сам приедет к нему. что, блять, стоило словами через рот сказать: бро, мне херово, ты можешь приехать? мне просто нужно, чтобы кто-то был рядом. пожалуйста, пусть это будешь ты. курсед выдыхает, слыша гул мотора его заведённой тачки, и всё кажется таким привычным. заглушает его вичухой со своего плейлиста, как делал всегда, пытается быть спокойным. выруливает с парковки на дорогу, почти не морщась от слабой боли в плече. две недели — маловато, чтобы восстановиться полностью, но это уже можно игнорировать. это терпимо, когда все мысли заняты желанием панику преодолеть, хотя бы сейчас. чем дальше едет, тем проще становится расслабиться. всё, что остаётся его главным страхом — теперь бы себя уже не угробить вместе с акумой, который к его тараканам в голове вообще не причастен никак. холодные руки сжимают руль, дома за стёклами с разводами от дождя мелькают всё быстрее. а для курседа ничего не существует больше, кроме дороги, отблесков ярких вывесок зданий и фонарей. асфальт пускай и размыло — он не боится, что не успеет затормозить. курсед отпускает себя, учится заново доверять, кусает нижнюю губу, не превышая выше ста шестидесяти. этого с лихвой хватает, этого достаточно, чтобы адреналин затопил сознание целиком. возымел такой эффект, как если бы он въебал бутылку ликёра в соло. опьяняет, расслабляет и напрягает одновременно. и не парит ноющая боль в плече, не парит осознание, что, наверное, акума её и сам сейчас может ощутить. курсед сдаётся, постепенно теряя скорость, пока вспоминает дорогу до дома акумы. и тормозит резко у обочины, что едва не влетает опять лбом в стекло. «чё случилось?» «я не сплю» [1:58] akumaqqe курсед чувствует себя ещё большим дураком, чем ощущал раньше.

«спустишься ща?»

«я подъеду»

psychocursed [1:59]

«ёбнутый?» [1:59] akumaqqe курсед знает, что спустится. откидывает телефон на пассажирское сидение, сворачивает в сторону дворов знакомого дома. даже паркуется совсем как попало, как получилось. насилие над собой заканчивается только тогда, когда он выходит из машины, глухо хлопая дверью. из лёгких будто выкачали весь кислород, втиснув туда гелий, потому что только сейчас становится легче дышать. рёбра не ломает изнутри по кусочкам, а лицо окатывает прохладой дождя, и это всё, что сейчас только нужно было курседу. холодный воздух, отдышаться, намокнуть, как собака, и увидеть у подъезда акуму. дурачка в тёплых шмотках, который намокнуть боится лишний раз, а курсед уже. вместе с этим появляется чувство, что он готов на всё. свернуть горы ради кого-то, а не только ради себя. и это всё — последствия его эмоциональных гонок. то ли с неба, то ли с волос капает вода, одежда даже за считанные минуты промокает насквозь и липнет к телу неприятно, но всё, что волнует — недовольный акума в капюшоне, плетущийся к нему. готовый отпиздить за эту измотанную улыбку на лице курседа, но драки в их случае будут бессмысленными. — тебя в детстве роняли, я не понимаю? какого... — акума злится смешно, но даже не договаривает. курсед просто накрывает влажной ладонью его рот, вводя того в ступор. его всего трясёт, он устал, замёрз и вымок весь, но всё, чего он хотел — он почти получил. — можно я просто кое-что сделаю? обещай не орать. акума пялится на него, разглядывая влажное от дождя лицо, в кои-то веки зачёсанные назад мокрые волосы. такой открытый, беззащитный, что акума, блять, и правда ведётся, безнадёжно утопая в чувствах к нему. гораздо глубже, чем дружба, но ещё далеко от влюблённости, об которую оба так боятся обжечься. в своих раздумьях акума дёргается слегка, потому что именно в этот момент, пока он пялится на курседа, небо освещает очередной молнией. так светло на миг становится, что он может разглядеть чужое лицо во всех деталях. вблизи. — я не обещаю, — акума сам отводит чужую руку от своего лица. неловко опускает глаза, не выдерживая очередного пронзительного взгляда на себе. но курседа это не останавливает, и он просто прижимается к нему, обнимает крепко, притираясь мокрой щекой к капюшону от толстовки на голове акумы. а тот думает, что ещё чуть-чуть, и он поедет крышей. простые объятия кажутся такими родными, такими важными для них, потому что оба в них нуждались. пока курсед загнивал от тактильного голода, акума наоборот не позволял никому себя касаться. и только сейчас один утопает в ощущении чужого тепла, а другой не отталкивает. наоборот, обхватывает руками чужую талию, прижимаясь ближе. — блять, какой же ты мокрый, — щурясь от такого далёкого раската грома, акума тычется носом в чужое плечо. врёт, потому что плевать ему на то, что курседа как с ведра окатили и он лезет с ним обниматься. выдыхает тяжко, стирая капли воды с шеи курседа, и чувствует, как тот обнимает его крепче. если бы не капюшон, наверняка бы зарылся рукой в его волосы сейчас. — ты тоже, — бурчит курсед, судорожно выдыхая. акума только сейчас понимает, что его всё это время било мелкой дрожью. если бы не полутьма, наверное, ещё увидел бы синие губы. — и благодаря кому? — акума фыркает смешно, не воодушевившись чужим ответом. по-прежнему недовольный, только теперь тем, что курсед как был ебланом, так и остался. — пошли, ты весь вымок, блять. а с губ курседа срывается лишь усмешка, когда акуме приходится его за руку оттаскивать от машины в сторону подъезда. и только там, заходя в лифт, он на свету видит этого придурка так хорошо, как не видел ещё никогда. — чё опять пялишься? — курсед издевается ещё над ним, подкалывает со слабой улыбкой на губах. акума ею заражается даже сейчас. — ты придурок, я переживать начал. — почему? — а ты каждый день снихуя в дождь ко мне приезжаешь? а потом ещё и стоишь под дождём, обнимаешь. что с тобой случилось? курсед качает головой, сдавшись и отведя от акумы глаза. хотя так нравилось просто смотреть на него, видеть такое же мокрое лицо, взъерошенные и частично влажные волосы — капюшон не спас. но всё же не так сильно намок, как сам курсед, у которого чуть ли не челюсть постукивает от холода. молчит, знает ведь, что акуме ответ не понравится. — я знаю, что ты мне скажешь. типо: долбоёб, мог бы мне написать. я бы вызвал такси и приехал к тебе, это лучше, чем страдать хуйнёй и гонять по размытым дорогам. — так ты?.. курсед кивает, отвлекаясь лишь на то, что лифт остановился на нужном этаже. и выходит вперёд, оставляя акуму позади себя с молчаливыми размышлениями. лишь бы тот не вспылил и понял, почему и зачем. даже если этому всему было сотня альтернатив, заканчивая тем, чтобы он просто оказался с курседом рядом. им обоим так спокойнее, даже если будет слишком сложно. акума открывает дверь, пропуская курседа в квартиру, но тот дальше коридора не проходит. топчется на месте, едва за собой лужи не оставляя. — и как, помогло? — честно? это не заменит мне тебя. акума поднимает на него взгляд, ища хоть какой-то подвох. шутку, рофл, но курсед абсолютно серьёзен, говорит ему это, смотря в глаза, ничего не стесняясь. впервые ему не хочется сводить это всё в шутку, хочется сказать правду. — я бы мог просто приехать к тебе, но хотел вспомнить, каково это. я просто хотел перестать бояться. акума истерично усмехается. — мне было плохо, я не знал, как с этим справляться ещё. — бля, какой же ты еблан, — акума качает головой, даже сначала не поверив в это всё. но курсед даже здесь оказался серьёзен. с ним сейчас бесполезно разговаривать. на эмоциях, пока он стучит зубами и пытается согреться. акуме просто становится неловко. — иди в душ, пока ты не заболел. соскакивает с темы он, но курседу от этого всё равно становится легче. что угодно, только лишь бы не говорить о его импульсивных выходках, которые он не в силах контролировать. — я принесу тебе шмоток и полотенце, иди. курсед заторможенно кивает, лениво стягивая с себя кроссовки. квартира акумы для него уже как второй дом. не то, чтобы он здесь так часто бывает, но привык уже здесь находиться. знает, где что, чувствует себя здесь комфортнее, чем у себя. у самого квартира попизже выглядит, больше, дороже, но в ней никогда не было акумы. в этом её минус. только сейчас доходит, как же неприятно одежда липла к телу, что даже снять её становится чем-то затруднительным. с больным плечом тем более курсед едва справляется, но откидывает мокрый насквозь лонг на кафельный пол. как раз в тот момент, когда акума заглядывает к нему в ванную. а его взгляд неловко падает вниз. — я в них влезу вообще? — курсед хмыкает, но старательно игнорирует даже это, забирая одежду из чужих рук. — очень смешно, пошёл нахуй, — акума слабо улыбается ему, закатывает глаза и сует ещё полотенце. лишь бы не смотреть на чужой торс именно сейчас. в любой другой ситуации он бы просто внимание не обратил, но не когда тот стоит у него в ванной, шипя, чтобы справиться со своими шмотками. и уже хочет скрыться, как его одёргивают, перехватывая за тонкое запястье. акума дёргается больше от неожиданности. хотя знает, что в таком состоянии курсед может что угодно сделать — объятия под ливнем всего лишь малая часть от всего. — эй. — чего ещё? — спасибо. не перестаёт удивлять. акума тянет уголки губ в улыбке, но хочет нервно засмеяться. курсед даже не осознаёт ведь, что творит с ним. не осознаёт, как внутри под кожей всё переворачивается с одним прямым взглядом, не говоря уже о словах. акуму просто плавит, как курседа от простых объятий с ним. как от того, что он временами избегает его взгляда, улыбается, смеётся с его шуток. но он молчит, да и курсед перестаёт держать его за руку, дав понять, что отпускает. сейчас, как минимум, даже если долго ещё пялится на закрытую дверь в ванную, учась заново вдыхать кислород. у него скулы сводит от улыбки, от истерического смеха и от осознания, что с ним происходит. он нарочно упирается лбом в стенку душевой кабины, жмуря глаза и выдыхая сквозь зубы. душ горячий, почти что кипяток, как и всегда, когда он моется. а тут ещё и такой контраст от того, что он замёрзший с улицы. уставший и измотанный самим же собой, будто нравится издеваться, ища каждый раз способы всё изощрённее. от поездок по ночному городу до привязанности к тому, с кем по-прежнему страшно немного. сделать что-то не так, оттолкнуть, как было всегда. это курсед отталкивал временами, но бросить его было сложно и больно, поэтому он бросал сам. а теперь страшно оказаться на месте тех, с кем он это делал не один раз. вода жжёт голую спину, ему хочется короткими ногтями исцарапать себе лопатки, хоть что-то сделать с собой ещё, чтобы наконец успокоиться и прийти в себя после своей же выходки. и сейчас он ещё думает, что акума ничего не замечает в нём, скрывать пытается от него, закрываться как-то, не готовый доверять полностью. даже не думая о том, что сам акума не дурак.