Не Ваш

День клонился к закату. На часах храма святой Анны пробило восемь часов пополудни. Из ворот текстильной мануфактуры вереницей выходили работницы. Среди них была молодая девушка восемнадцати лет, а с виду всего шестнадцати, выйдя за ворота, наклонилась к земле и начала подзывать кота. Баска или Васька (кто как услышал и запомнил) был местным прикормышем. После окончания женских работ на фабрике в ночь оставались ещё мужчины.* Васька или Баська ловил обе «смены», дабы получить порцию ласки от огрубевших рук: маленьких и больших, в мозолях или без. Евдокия Мажина погладила кота, его разноцветный окрас вызвал рябь в ее глазах: целый день она красила полотна штампами, так что узоры из чередующихся ромбов и вязей стояли у неё перед взором. Разносить кипы тканей по лавкам и ателье, штамповать ткани, перебирать нити — все это она привыкла делать с двенадцати лет, когда мать и отец порадовались возможности «пристроить дочь». А уж когда ночной труд был запрещен*, для Мажиных началась менее трудная жизнь. Ее мать и отец после Манифеста* подались в соседний город из села, так как помещик затребовал такую сумму по уставной грамоте*, что перспектива работы на фабрике в ночную и дневную смены оказалась реализованной. В городе отец Евдокии — Степан пристроился мастеровым в цех по обработке кожи, а мать — Екатерина работала прислугой в доходном доме. Там же Мажины и снимали свой угол. Сегодня вечером Евдокия или Дуська (как ее звали родные), надеялась успеть к «Захарушке», с которым можно позабыть о своём положении и послушать истории, которые он ей пересказывал из прочитанных книг. Небылицы и правдивые байки повторялись уже по десятому кругу, но Евдокии было все равно. Ей мечталось, что когда-то она станет женой Захара Петровича, будет вести его скромное хозяйство и иногда читать книги, чтобы самой потом рассказывать истории. Конечно, «Захарушка» не был пределом мечтаний Евдокии: порой грубый, нерешительный, часто сумасбродный. В его взгляде она часто читала затаенную страсть к безрассудствам, особенно когда он вещал ей далеко не небылицы про убийства, отравления и разгул бродяг. Но Захар Петрович и его поцелуи, намекающие на что-то большее, чем шёпот на иностранных языках, был лучше, чем фабричные надзиратели и их приставания. Прислуживающие фабриканту часто принуждали молодых женщин к соитию где-нибудь в укромных местах фабрики или в их кабинета. Дуська не стала исключением: как-то перед окончанием смены, писарь фабриканта, Артемий Хвастцов, подошёл к ней сзади, обвил руками и начал лепетать непристойности о ее «вкусностях и прелестностях». Она дико смутилась, почувствовала себя в тисках, но вырвалась из кольца его рук, наступив со всей силы на ногу. Она ожидала расчёта и оправдываний перед семьей за потерю работы, однако Артемий не стремился мстить, а просто нашёл новую жертву. Бедная Машка Самойлова в кратких перерывах, в пространстве между станками жаловалась на вещи, которые Хвостцов заставлял ее делать. Она не плакала, но вид ее опущенных плеч и стремление отскрести с кожи его прикосновения говорили сами за себя. Евдокия не чувствовала вины за то, что ее возможная участь настигла подругу по цеху, она понимала, что, не дай она тогда отпор, их было бы две — затравленно изливающих душу между станками. Евдокия прошла по улице по направлению к храму, откуда недавно доносился колокольный звон. Не доходя до храма, свернула в Стремянной переулок, который выходил на перекрёсток, а от перекрёстка вела улица к дому, где располагалась угловая квартира Захара Петровича. Стремянной переулок назывался так по существовавшей до недавних пор лавке по продаже предметов для верховой езды. Теперь, на месте лавки открылась цирюльня, а напротив располагалось ателье. В это «ателье» (уже знакомое нам) Дуська носила частенько ткани, передавая их сухонькой женщине в переднике, которая являлась горничной. В последний свой «визит» в этот публичный дом Евдокия встретила миловидную Сесиль, которая стала бойко рассказывать девушке о назначении тканей. Сесиль болтала без умолку, будто встретив давнюю знакомую, однако приход очередного «гостя» прервал излияния про сорочки, платья, наволочки. Когда-то работницы фабрики с некоторой завистью обсуждали внешний вид «портних из ателье», их образ жизни, не предполагающий физического напряжения. Однако Евдокии думалось, что и работницы фабрики, и женщины с «жёлтым билетом» одинаково продают свои тела ради выживания. Только на фабрике они обслуживают станки, а в «ателье» — мужчин. Девушка перешла перекрёсток, оглядевшись по сторонам, и чуть не побежала в сторону дома «Захарушки». Наверняка, он ее не ждёт, ведь ее визиты часто непредсказуемы. Она надеялась на его чуткость в принятии ее у себя, что он по уже устоявшейся традиции пригласит присесть на узкий диванчик, сядет рядом, предложит рассказать что-нибудь про народы, живущие в других странах. На части про празднование свадеб в Сербии он осторожно положит ладонь ей на плечо, после описаний «сливовицы» (которую он не пробовал) уже обнимет и прижмёт к рубашке. Затем пойдут фразы на иностранном языке, среди которых Дуська запомнила лишь слово «амур». Добежав до нужного дома, Евдокия постучала в окно угловой квартиры. Через стекло спустя несколько мгновений на неё взглянули угрюмые глаза серого цвета, Захар Петрович изобразил в воздухе жест, означающий «минуту» и пошёл открывать дверь. Евдокия взбежала по лестнице через парадный вход и кинулась в открытую дверь. За ней стоял Захар, скрестив руки на груди и выпятив подбородок. — Захарушка, извини меня, я без предупреждения… — начала было привычный поток оправданий Евдокия. — Дусяша, я ждал тебя как раз. Есть одно дело «чрезвычайной решительности»… мне необходимо обсудить его с тобой. Захар Петрович сделал приглашающий жест Дусяше, она прошла в комнату и уселась на полюбившийся ей диван. Он не стал подсаживаться к ней, а лишь пристально начал разглядывать ее одеяние, которое почти не менялось с момента их знакомства. Он стоял, облокотившись на стол, где все так же лежала книга с известным наименованием. — Дусяша, буду прям и краток. Наше происхождение, хоть и разное, но в нынешнем положении мы почти что уравнялись* — он невесело усмехнулся и покачал головой. — Ты мне чрезвычайно (любил он это слово) нравишься, но все же следует определиться с будущностью: будем ли мы вместе. Я бы желал видеть тебя супругой, однако сомневаюсь в схождении нашем в некоторых…кхм, вопросах, важных для благодетельного супружества. — Захарушка, не понимаю твоих речей… О каких вопросах ты толкуешь? — Дусяша, милая душка, я мужчина с определённым запросом на отношения между полами. Вижу мои рассказы тебе приятны, а вот остальное… будто вызывает неприятие. Скажи, честно, ты бы разделила со мной постель? Евдокия поначалу думала, что речь о каких-то вопросах, касающихся имущества — тут ей нечего предложить. Но все оказалось проще… Нет, она готова была бы отдаться ему душой и телом, но уже в браке, когда от скоропалительности перехода их отношений в иную «плоскость» не зависело само существование этих отношений. — Захар Петрович… я не знаю, что Вам ответить — от волнения и сдувшейся внутри радости она перешла на «Вы». — Я не могу отдаться Вам просто так. Вот прям сейчас? — Дусенька, — решив перейти на другое ласковое прозвище, произнёс Захар Петрович — я ни к чему тебя не принуждаю, но все же… мне бы хотелось познать твоей ласки и нежности. Евдокия встала с диванчика и неуклюже побрела к выходу из комнаты. Разочарование едким комком образовалось в ее груди. Конечно, он имел права требовать чего-то такого от «работной девки», ведь она даже не мещанка, с которой следует соблюдать приличия. Захар Петрович подумал, что молчание Дусеньки означает скрытое согласие. Он догнал ее на выходе из комнатушки и прижал к себе, обняв за талию. Затем начал шептать что-то на ухо, пытаясь оставить на шее поцелуй. По спине Евдокии поползли холодные мурашки, она осознавала неизбежность предстоящих действий. «Захарушка» оставлял слюнявые поцелуи уже на шее девушки, таща ее по направлению к диванчику. Опустив ее на место, где недавно она сидела, начал поглаживать ее руки, живот и колени сквозь ткань рабочего одеяния. Евдокия отвернула голову, не желая видеть развернувшуюся сцену, которую она даже не представляла никогда в тайных размышлениях. Захар Петрович решил быть «мягким и понимающимся деликатность ее ситуации», ведь девушка была невинной. Он знавал разнообразные ласки в исполнении Сесиль, но на этот их «важнейший раз» решил оставить лишь «основное действо». Минуты тянулись для Евдокии мучительно долго, «Захарушка» успел распрощаться с брюками и, раздвинув ее широкие бёдра с проступающей сеткой вен, приготовился к моменту «супружества». После его первого, показавшегося самому мужчине «чутким» движения, Евдокия лишь сдавленно всхлипнула от легкой боли. Хоть Захар Петрович и попытался получить отклик ее тела своими развязными и часто неточными движениями, она не смогла расслабиться в попытке облегчить себе мгновения нежеланного соития. Мужчина двигался нарочито медленно, периодически мазал по шее губами и шарил руками по груди (его стараниями) уже женщины. Он испытывал физическое удовольствие от вторжения в чужое тело. Минуты его «эйфории» закончились, осуществив все необходимые «процедуры» после логического завершения акта, Захар Петрович постарался поправить облик «Дусеньке» (теперь это прозвище заменило «Дусяшу»), пригладил ласково ей волосы и потрепал по щеке. «Как кошку» — подумалось Евдокии. — Теперь, Дусенька, я уверен в нашей совместимости. — благодарно зашептал Захар Петрович — Милая душка, я счастлив был обладать тобой, такой ладной и нежной. Евдокия взглянула на него исподлобья, как часто глядела на незнакомцев, криво улыбнулась, но ничего не ответила. — Ну дуйся, милая душка, рано или поздно это произошло бы, признаюсь, я приложил все усилия в попытке подарить тебе такие же чувства, что испытывал я. Евдокия опять ответила молчанием. Она поправила одежду, уже сама, затем тихо проговорила: — Захар Петрович, я зайду в следующие вечера, а сейчас пойду к семье. Устала… — Иди, милая Дусенька, я буду ждать тебя, чтобы более обстоятельно закрепить наш союз. Скажи, скажи, ты не в обиде на мою страстность и нетерпение? «Дусенька» мотнула головой и быстро покинула комнату, а потом дом человека, который никогда больше не услышит от неё ласковое прозвище.