Под вспыхнувшей Жизнью

— Я тебя застрелил, перерезал горло, мы тебя закопали. — И все же, я здесь. — Почему ты до сих пор жив? — Я ем человеческие мозги и это делает меня… — Каннибалом? — Технически, наверное. Но, это не то слово, которое я искал. Я ем человеческие мозги, я несокрушимый и поэтому я… — Серийный убийца? — Опять же, технически. А, знаешь, к черту. Я здесь, я зомби. Привыкай. — Ладно, ты зомби, а я Санта-Клаус, и если ты меня отпустишь, я приготовлю тебе подарок, о котором ты и не мечтал. — Плохая новость, Стейс, мои маленькие эльфы уже нашли твои сани и все подарки. Стейси Босс Блейн ДеБирс — Прости. Ты, наверное, испугалась. — Наблюдая, как моя подруга-зомби болтает с призраком? Обычный вторник. Лив Пейтон Сойер

Сначала была тьма: она медленно поглощала сознание, отнимала от кончиков пальцев ног до слезившихся глаз ощущения, позволяя слышать лишь непродолжительный крик и последующий за ним хрип. Такой… жалкий. И тем не менее, от него что-то совсем болезненно сжималось в груди, стукало, ёкало; женщине было плохо. Не кричи, думала она во тьме, перестав видеть даже свет, прошу, перестань кричать! Затем пришла пустота. Не было слышно ничего; не было видно ничего; не ощущалось ничего. Ничего не существовало. И её — в том числе. Затем пришла боль: она появилась не сразу, о, нет, совсем не так; она началась с небольшой зуда, перешедшего в дискомфорт, а после всё больше и больше заставляя её кричать. Женщина не была уверена, что это кричала она. Она не была уверена, что вообще могла кричать. Здесь ведь не было ничего. Никого. Боль перешла в агонию. Это был Ад. Самый настоящий: ничто с ним не сравнится. Если бы она могла, женщина бы металась, кричала и скулила изо всех сил, моля чтобы это обошло её стороной; другая часть мозга шептала, что ещё слишком рано. Слишком рано. Слишком рано… для чего? Каждая её кость — ломалась. Каждый миллиметр подвергался кислоте, ломался, распылялся в прах и вновь создавал себя сам, но — словно лучше. Более крепче, более твёрже, более… идеальнее. И никаких следов её пыток. Словно и впрямь, ничего не было. Это была вечность, вечность её проклятья, а затем… в один день она услышала голос и почувствовала прикосновения — Боже, как же она давно что-то не испытывала, кроме боли, у которой не было пределов! — и, кажется, женщина была готова расплакаться. — Терпите. Вы обязаны. — И сухо мазнул по коже лба, — у неё есть тело! она жива! эта боль ненадолго! — убирая пряди волос. Женщина слабо застонала, дёрнувшись всем телом. А затем… А затем открыла ярко алые глаза.

***

Женщина не сразу вспомнила своё имя. Не сразу приняла новый мир. Её звали Кэрри. Ей тридцать шесть лет. На момент смерти. И на момент… собственного возрождения. Создания ночи, бессмертные убийцы. В одних книгах вампиры — утонченные аристократы, в других — безумные кровопийцы. И хотя сейчас этот образ становится все более массовым, романтичным и притягательным, когда-то вампиры были частыми персонажами мистических и пугающих произведений. И Кэрри теперь была одной из них. Из вампиров. Вместо своих родных глаз у неё ярко-красные, переливающиеся драгоценным алым, да и, признаваясь самой себе, она совсем не помнила свой родной цвет. И это пугало. Пугало до жути. Болотные? Серые? Светло-голубые? Мир вдруг резко изменился, стал таким… чётким. Кэрри хорошо могла осознавать, как изменился мир, но не мировоззрение. Как «до» и «после». Она видела летающую пыль, видела на сотни километров, чувствовала запах животных, и совсем — не чувствовала своё тело. Застывшее во времени, оно стало до противного идеальным, привлекательным, совсем не растеряв ни пухлую форму, ни знакомые изгибы. Её тело, и совсем не её тело. Её суть стало такой… такой…! — Осторожно, — предостерёг мужчина, Джаспер, застывший во времени майор, вовремя перехватывая за руку до того, как Кэрри пробила бы собой стену. В очередной раз. Женщина дёргано кивнула, — стараясь выглядеть по-человечески, но Элис, застывшая во времени подросток-женщина, несколько манипулятор, всё время говорила, что ей бы сейчас в хоррор-фильме сниматься. Отличная бы роль главного злодея-психа с проблемами психики ей сыграть. Кэрри мало о себе говорила, вопреки своей сущности. Человеком она обожала болтать и разносить сплетни, подслушивая — порой неспециально! — важные новости, пригождающиеся потом. Но это было раньше. Сейчас её слух стал абсолютным, зрение идеальным, а сама Кэрри самой себе напоминала застывшую во времени куклу: не жива, но и не мертва. Ни туда её, но и не сюда. Никуда не деть, нигде не нужна, но и убрать — нельзя. Сколько бы длилась её странная депрессия-меланхолия? С состоянием вечного тела — может и век. А может и два. А затем… затем мир ворвался красками. Яркими такими, пылающими; она, наверное, снова себя не сдержала, оказавшись у Джаспера на первом этаже, опасно вцепившись ему руками в ткань. Ткань порвалась с раздражающим звуком. Кэрри не видела себя со стороны: налившиеся чернотой глаза, одержимый вид. Розали и Эммет, — с которыми она контактировала больше всего, находя странный тёплый отзыв внутри себя от чёрного юмора Розали и глупых шуточек Эммета, — вмиг оказались по обеим сторонам, словно брали её в кольцо. Вдруг сошла с ума. В конце концов, на бывшей родине Джаспера считалось, что вампир без милого психологического отклонения — потенциально опасный маньяк с депрессией и кучей разных расстройств. — Этот запах… запах… — подняла почерневшие глаза на мужчину, отступая на шаг, да усиленно дыша, — на самом деле, дышать ей и не надо было, но… извечное но. — стремясь как можно быстрее себя успокоить. А затем всплыло имя, от которого внутри стало так тепло… словно пропала извечная мерзлота, пропала тоска, а в мир: тусклый, отвратительный до жути — пустили краски. Алый цвет вдруг начал значить не только голод и жажду (забавно и почти до тошноты трогательно, что её не пускали на охоту, принося просто живую жертву в дом, — чаще это делал самый первый, кто ждал ее появления; странный майор со скрытыми интересами, которых она если и касалась, то так — по диагонали), но и забавно-живой цвет волос, тёплый и несносно оберегаемый. Лю-би-мый. И имя — драгоценное, долго выбираемое, долгожданное; достойное малышки. Лесли. — Лесли, — повторила Кэрри вслух, не замечая, как расплывается в материнской улыбке. И как она вообще посмела забыть…? Врачи толпятся, мешают, ходят и раздражают. Но Кэрри, вытирая себе самостоятельно пот со лба, готова всё простить, потому что слышит — громкий крик младенца, из-за чего на устах дрогнет улыбка, а на глазах появляются слёзы. Но Кэрри не плачет. Кэрри сильная. — Девочка, — говорит отстранённо акушерка, передавая младенца, — долгожданную девочку, — в руки матери. И девочка всё пищит и пищит, пока не утыкается ей, Кэрри, в грудь, наконец замолкая. — Голосистая она у вас. И Кэрри кивает, отстранённо повторяя: — Голосистая… ну истинная Лесли! — Так и запишем, — кивает акушер, выходя из палаты. Девочка морщится, пыхтит, а волосики у неё на голове всё равно яркие, — даром что родилась буквально только что. И Кэрри ощущает странную нежность и решение защищать дитя ото всех. А если понадобится, кивает мысленно женщина, выбравшись из пучин воспоминания, то и от самой себя. Ещё никогда решения женщины не пахли так отчаянно; и никогда не были столь решительны. Кэрри Голд была уверена: если от кого Лесли и надо будет защищать, то только от людей и других вампиров. А чтобы защищать нужно… нужно научиться жить с этой жаждой, чтобы наблюдать из тени, направлять и защищать. И решительно подняла глаза на наблюдающего Хейла. У неё впереди была целая вечность.