Под вспыхнувшей Жизнью

Ненавижу фразу «заниматься любовью». Как будто секс нанял себе пиарщика. Оливия Мур — Твиттер — обширнейшая коллекция испражнений головного мозга. — Мне больше нравится думать, что я пишу о самоанализе для своих двадцати трех фолловеров. Оливия Мур Рави Чакрабарти Ты можешь превратить свои извинения в деньги и послать им миллион долларов? Нет? Отлично! Тогда проваливай! Блейн ДеБирс

***

Лесли пятнадцать, и каждую ночь ей снятся кошмары. Лесли пятнадцать, у неё есть пусть и неидеальная, но семья; лучшая подружка-Рене; множество приятных знакомых; любимое занятие на свободный вечерок. И всё равно она чувствует себя настолько отвратительно, что хочется весь мир сжечь дотла. У неё всё есть. Она счастлива. Лесли кивает своему отражению. Гнусная ложь срывается с языка и губ столь легко, что становится страшно. «Со мной всё хорошо!» «Просто нет настроения, ха-ха…» «О, не стоит волноваться…!» А затем встаёт у зеркала в своей комнате — единственном месте, где она чувствовала мало-мальский покой, — смотрит на своё отражение и… не видит себя. Она смотрит на отвратительную лгунью, копит внутри себя ненависть и непонятное сожаление, а затем врёт матери, что ей просто нравится мальчик, который не обращает на неё внимания. Только из-за этого плохое настроение. Просто… влюблённость. Ага. Рене врёт о том, что дома не ладится; что она чувствует давление по поводу своей учёбы. Отцу — что уроки слишком тяжёлые для её понимания. Запутывает близких в такой паутине лжи, что и век можно распутывать — да всё без толку. Лесли не бьёт себя по щекам, не льёт слезы, не пытается провести лезвием по коже, — даже не по венам, а просто по коже, — и, разумеется, не думает о суициде… …и так весь день, пока не наступает ночь. Ей кажется, что она куда-то бежит, что-то кричит, к кому-то спешит; но всё без толку. Чужие лица размыты, фигуры почти стёрты, диалоги растворились, оставив после себя лишь непонятное понимание крохотной части того, о чём речь. Лесли кажется, что она мертва и жива одновременно. Она словно родилась не так, как все; с маленьким изъяном, который дал о себе знать сейчас. Голд проводит вспотевшей ладонью по зеркалу, смотря в пустышки-глаза. Словно… словно все родились целыми, а она лишь жалкой половинкой души. Лесли закидывает мокрые волосы за спину и расслабляет глаза. Затуманивает взгляд; смотрит и больше не видит. За её спиной, рядом с ней, стоит фигура. Чуть выше, намного размытая, непонятная, но отчаянная. Словно к ней тянущаяся. Лесли плохо настолько, что ей почти плевать. У неё нет желания умереть, у неё нет желания жить. Серединка на четвертинке. Одна шестая на сотую. Починить поломанное однажды, чтобы сломать вновь. Лесли слышит странный шум в ушах, слышит крик; просыпается с мокрым от пота и слёз постелью; с бешено бьющимся в могильном страхе сердце где-то в горле; с такой бледной кожей, что её могут позвать играть зомби. Лесли запрокидывает таблетку прямиком в горло. Не запивая. Что-то настолько плохое сниться ей, другой частице что она потеряла, и от этого Лесли воет, плачет, молит вернуть. Это ведь её. Они не имели право забирать, рычит сознание, и девушка замирает. Кто — они? Кто — забрал? Голд с отвращением тянет рукой с резинкой по волосам, стараясь не встречаться сама с собой взглядом. Она спит раз в три дня, ненавидит всё живое, раздражается и боится снов, а ещё теряет аппетит, переставая есть. Вкус у еды никакой. Пресный, несуществующий. Ни-ка-ко-го вкуса. В голове играет музыка, которую она никогда прежде не слышала; звучат слова на языке, которого она не знает, не слышала; видит тени людей в одежде, так непохожей на одежду людей, которые её окружают. Лесли считает, что сходит с ума. Медленно, но верно. Необратимо. Она снимает кроссовки у порога дома, скучает по странному красному супу, которого ни разу не пробовала, а ещё почему-то считает, что детективные сериалы — самые лучшие. Не любит спойлеры, шутит о шрамоголовом и золотой троице, не зная о чём говорит, просто язык связал слова сам. Голд хватает ветровку на майку, натягивает джинсы на низкой посадке — их она ненавидит, чисто женской ненавистью, — небрежно влезает в кроссовки и спускается из окна собственной комнаты, прихватив с собой только телефон с наушниками и ключи дома. Лесли знает, что уже когда-то делала что-то похожее, но, вот в чём незадача, это — её первый раз. Но никакого волнения нет. Нету. Руки не трясутся, сердце не стучит чуть выше стандартного стука. Голд не волнуется. Она знает только пару «штучек» для «призыва» неясного силуэта: полная умиротворённость со странной музыкой, игравшей в голове; во сне; и, наконец, при опасности для жизни. Последнее Лесли обнаружила, когда чуть не утонула в ванной, попросту заснув там; призрачная рука схватила её саму, и тогда Лесли почувствовала себя целой. Полной.

Настоящей.

А затем прикосновение закончилось, и Лесли вновь окунулась в бездну. …Облака медленно собирались на розоватых небесах, когда Лесли пнула камень и услышала… мычание? рычание? странный звук чего-то странного?.. Голд медленно обернулась к переулку. Четыре часа утра. Ещё недостаточно рано, чтобы просыпаться, и недостаточно поздно, чтобы лечь спать. Если вам, конечно, не к семи или восьми. Лесли недолго думает, на самом деле; она уже шагает в переулок к мяуканью, поворачивает поворот за поворотом, пока не исчезает в тени. И… и видит это- Её слишком быстро хватают за руку, тянут к стене, больно пихая, и приставляют пистолет прямо в горло. Никакого мычанья. Никаких котят. Лишь мужчина с сильными руками, скрытой фигурой с головой в толстовке или типа того, с больничной маской на лице, хриплым дыханием и грёбанным пистолетом. Лесли долго не спала. У неё почти слуховые галлюцинации. У неё почти хроническая усталость и замедленная реакция. Пистолет во рту её не пугает, но дыхание учащается быстрее, чем до головы дошла вся суть ситуации. — Ты понимаешь меня? — Тихо и с хрипотцой говорит мужчина; Лесли не понимает, сколько ему лет даже по голосу. Мысли из головы… они словно пропали. Исчезли. Растворились. Накатила апатия, и лишь тело боялось умереть, но не мозг. Мозг уже умирал. — Кивни, если понимаешь. И Лесли кивнула: осторожно, совсем аккуратно. Скорее, даже дрогнула чуть вниз головой, опустив взгляд на ствол в своём рту. Металл неприятно холодил полость рта. И ничего. Ничего. — Если ты закричишь или дёрнешься, — дышит он хрипло и омерзительно пошло ей в ухо, своим телом вжимаясь в её, — то я продырявлю твою пустую головку. Тебе ясно? Кивни, если поняла.

Так что когда ты умрёшь, — а тебе осталось от силы минут пять-семь, — я ещё успею позабавиться с твоим телом.

Лесли не всхлипывает, но молча чувствует одинокую слезу на щеке. И кивает. Мужчина трогает её сначала за плечи, грубо мнёт задницу, потом болезненно тянет за грудь, убирая пистолет на стоящий рядом мусорный бак. Голд на коленях, с головой, опущенной вниз. Страшно ли ей? Страшно ли?

Так что когда ты умрёшь, — а тебе осталось от силы минут пять-семь, — я ещё успею позабавиться с твоим телом.

Он не рвёт ей одежду, не заставляет снимать; только ставит лицом к стене так, что она тёрлась об неё щекой. Руки тоже — над головой. И на стене. Лесли старается дышать глубоко, не позволять себе слёзы и старается сохранить себе хоть каплю осознанности. Гулко сглатывает, когда слышит звук молнии на штанах; к счастью, не своих. Мужчина грубо хватает за волосы, натягивает на кулак и трётся об неё этим, и Лесли чувствует себя грязной, испорченной, отвратительной. А затем она дёргается; совсем не так, как думал мужчина. И с громким всхлипом на выдохе вгрызается в чужой ствол, отрывая куски плоти с кровью, криками боли и чем-то яростным в груди. Он, наверное, стреляет. Лесли слышит выстрелы, её бросает в дрожь, а после… сознание выключается.

***

На утро она не помнит деталей, но просыпается без кошмаров. Та, другая, наконец, мертва. Лесли Голд Золотова наконец м ж е и р в т а в. а

***

— Кать, ну Кать! — Тянула за рукав Лизка Скворцова, показательно надув губы. — Да чего тебе? — Не выдержала Катька, вырвав — точнее, попытавшись, — несчастную одёжку из чужих цепких ручонок. — Я там тако-о-о-ого парня видела, ты не представляешь! — Лизка захихикала, потянув Золотову к выходу из кафе. — Я всё ещё не понимаю, к чему ты позвала меня, — насуплено буркнула подозревающим тоном девушка, смерив подругу пронзительным взглядом. Глаза у неё были туманно-серые, а взгляд всегда получался грозным. Вот Лизка Скворцова и съежилась, на секунду позволяя неуверенности скользнуть в движениях, но после горделиво расправила плечи, показывая широкую улыбку с настойчивостью. — Скучная ты такая, — цокнула блондинка языком. Её карие глаза, рентгеном пробежавшиеся по довольно большой кафешке тщательно фиксировали мимолётное движение любого посетителя и сотрудника. — Скучная — не скучная, но я вообще-то занята была, — заметила Катя, — у меня скоро экзамен сдавать надо будет, а ты знаешь этого мудака старого… точно завалить захочет, я ж у него в чёрном списке. — Да-да, — взмахнула как о что-то неважное Лиза, потащив к одному из двухместных столиков, — вообще-то, я его вчера видела. — И? — Да дай сначала договорить! — И посмотрев, как рыжеволосая доверительно делает «замок-молчу-молчу», легко рассмеялась, продолжив доверительным шёпотом, — Я его со Смирновой видела. Которая перевелась, помнишь? Глаза у Катьки удивлённо распахнулись, а сам тон сделался мгновенно недоверчивым и шокированным: — Да ну? — Ну да! Ты ж меня знаешь, а я даже фотку сделала! — И перевернула телефон в сторону подруги, показывая как их учитель обнимает их одноклассницу в… несколько интимном жесте. — Ух ты ж ма-а-ать… Протянула удивлённая Катька, понимая всю серьёзность ситуации. То-то её учитель не любит: они ж со Смирновой с самого начала её перевода не поладили, а ведь до этого он к ней относился… ну, безразлично, ровно — не выделяя, но и не унижая. Нормальным «челом» был, если кратко. — Это ещё что, — ухмыльнулась Лизка, — листни влево, там ещё такая бомбическая фотка есть! Катька листнула — и тихонько охренела; так-то, целовались они на улице совсем не скромно.

Розита чертит по полу пентаграмму мелом, собирает в углах мёртвые-живые, её любимые цветы

Катька нахмурилась, чуть дёрнув рукой. — Чего такое? — Лизка обеспокоенно наклонилась вперёд, возвращаясь на стул; отходила делать заказ за них двоих. Золотова неуверенно нахмурилась, посмотрев сначала вверх — зачем-то, — а после на подругу. В её глазах мелькнул мимолётный огонь, да так и пропал — Лизка поёрзала на сиденье, и отчего-то сердечко ёкнуло. — Просто сердце вдруг закололо, — пожала рыжеволосая плечами, — ничего серьёзного, честно! Наверняка это прихватило оттого, что я бежала сюда. — Взгляд её красноречиво переместился на ноги, — На каблуках. Скворцова убеждённой не выглядела, но послушно кивнула с тем же красноречивым недоверчивым взглядом, молча обещая вытащить всё позже. Не тут. — Тебе б в больницу, — неуверенно промычала. — Ой, — махнула рукой сероглазая, — тебе ли не знать про наших врачей?! Ничего не найдут, но за ожидания сто-о-олько денег сдёрнут, эх… — Ну да, — хмыкнула подружка и, переглянувшись, они легко рассмеялись; вот так, легко и просто.

Розита завела песнь, взвывая к своему Богу; помилуй и подскажи, верни перерождённую душу, отпусти грехи, возврати память, устрой на истинно-законное место…

— А ты? — Расхохотались они вдвоём, выходя из заведения. Мороз морозил кожу, делал её покрасневшей от холода, и Катька счастливо улыбнулась в красный вязаный шарф. Повернув за поворот, Скворцова толкнула локтём Золотову в бок, побежав чуть вперёд; так, что бы «месть» не была мгновенной.

И прошу — шепчет Розита, — верни душу туда, где ей место. Верни её сюда.

Катя замерла, сначала не почувствовав ничего. А затем… …с громким хлюпаньем нож вышел из её тела так же, как и вошёл. Миша — её бывший, высокий рост, тёмные волосы, светлые глаза, в общем стандарт, — с какой-то безуминкой в глазах, помимо интереса, смотрел как медленно оседало женское тело. Екатерина вскрикнула. Вдруг глаза у Лизки сделались очень страшными. — Катька! — Закричала она, падая на колени. — Н-нет, нет-нетнетнетнетнет! — Заткнись, заткнись, заткнись, ду-р-р-р-ра! — Ударил со всего размаха Миша Лизу по лицу, отчего Кате послышался хруст. Блондинка буквально отлетела к стенке в переулке, на который они завернули. К собственному несчастью. По виску у Лизы потекла кровь, а в ноги впились осколки стекла, рвя джинсы и раня кожу до крови. Скворцова захныкала, телом потянувшись к своей подруге. Золотова выплюнула кровь изо рта. — Отойди! — Хотела закричать она, но даже мысль о том, чтобы напрячь пресс живота, чтобы встать, или вздохнуть полной грудью отзывалось болью. Ужасающей болью. Такую Лесли ещё не испытывала. Но вместо крика у неё было странное бульканье, а в глазах потемнело; Золотове казалось, что всего на мгновение, но когда она могла вновь видеть, то её подруга уже лежала без сознания, вся в кровоподтёках и без верхней одежды. Миша с садистким удовольствием и детским любопытствам водил ножом по женскому худому телу, оставляя полосы, на которых мгновенно появлялась кровь. Миша попробовал. Лизнул её с ножа. Катя застонала. Замотала головой. Это чувство безысходности она ненавидела столь ярко, сколь сейчас ненавидела бывшего. — Уйди, уйди, уйди, уйди, — молила она в всхлипах, почти в бреду; и Миша её услышал. То, с каким громким звуком «щелчка» его голова повернулась в её сторону было ужасно. — Ты жива, — непонятно констатировал Миша, с каким-то любопытным взглядом наблюдая за ней, как за странной зверушкой. Он подполз на коленях — не вставая, просто по земле на коленях… — и остановился совсем-совсем рядом с ней. И смотрел. Смотрел. Смотрел. Смотрел. Лиза тяжело дышала, когда тёплые ладони обхватили её щеки, насильно запрокидывая голову так, чтобы они смотрели друг другу в глаза. — Я старался задеть органы, чтобы посмотреть, как быстро ты истечёшь кровью, — запрокинул голову парень, позволяя снежинкам упасть на длинные ресницы. — Но видимо тебе повезло. Снова. Золотова не отреагировала, но пот, выступивший на висках, стало больше, а дыхание участилось. — Удачливая сука. Лиза фыркнула. А затем ещё. И ещё. И ещё. Пока это не переросло в болезненный истеричный хохотом, пока замерзающие слезы от холода не начали катиться из глаз, размывая обзор, по побледневшим щекам. Ей казалось, будто она слышала лишь своего сердца стук и самый ненавистный на свете голос. А Миша всё стоял и смотрел, смотрел и стоял. Хотите забавный факт? Если напрячь все свои органы, то при ножевом ранении есть вероятность, что заденут не так сильно. Больше шансов выжить. Катя не группировалась. Катя к удару не была готова. …А затем Миша хладнокровно достал перепачканный в её крови и крови её подруги нож, схватил Золотову за волосы, натянув назад. Ему нравился вид дрожащей шеи, нравилось мысль о том, что он мог контролировать её дыхание. Мужчина осторожно провёл лезвием по щеке, заставляя девушку всхлипнуть. господиспасиисохранидасветитьсяжеимятвоё Рыжая никогда не считала себя храброй, чтобы взять и плюнуть кому-то в лицо, или высказать мнение в подобной ситуации. Надо бы — встала на колени, лишь бы выжить. Вместе с Лизкой. Лишь бы выжить. …А после он натянул её волосы в несколько раз на кулак, приподнимая на одной лишь руке её вверх. Екатерина заскулила, отчаянно хныча. И именно в этот момент он нанёс ещё три ножевых удара. — Я хочу, чтобы моё лицо было последним, что ты видела, — отчётливо шепнул Миша ей на ухо, заставляя смотреть на него. — Это, знаешь ли, действует на меня возбуждающе. Так что когда ты умрёшь, — а тебе осталось от силы минут пять-семь, — я ещё успею позабавиться с твоим телом. Не слышу зла. Не вижу зла. Не говорю зло. Ну же, повторяй. Не слышу зла. Не вижу зла. Не говорю зло. Не слышу зла. Не вижу зла. Не говорю зло. Не слышу зла. Не вижу зла. Не говорю зло. Тонкая нить, почти как ниточка судьбы, обхватила её за палец, обвила тело, а после… Сердце Екатерины Золотовы остановилось в шесть вечера, шесть минут и сорок три секунды. Но её душа ушла чуточку раньше.

Кажется, она немного… сбежала.