Под вспыхнувшей Жизнью

Что мне особенно нравится, это когда люди говорят то, чего совершенно не имеют в виду. доктор Кэл Лайтман Посмотри на него! Незаметный, как проститутка в монастыре! доктор Кэл Лайтман Я психов немало повидала, но это место — заповедник. Проститутка

Неосознанно прекрасное чудовище, положившее сердце к её ногам; оно чудится ей во мгле, во мраке, где нет ни капли света; здесь свет — это она сама. Лесли или Катя? У этого чудища тело не из плоти и крови; оно из яда и смерти; Лесли вглядывается в пустоту, и пустота отвечает ей тем же. Тьма не поглощает. Тьма поклоняется. Она не прощает, не совершает ошибки, — или только думает так; она наступает невероятно быстро, не давая проход к выходу, давя кислород из лёгких, сжимая органы внутри, дёргая ниточки нервов. Тьма затаилась, сделала вид, будто она — свет; но это всё ложь и неправда. Тьма останется мглой, какой и была. И стоит оступиться — и на своё место уже не вернёшься. Она поглотит, сожрёт, не оставит что-то после себя; тьма жадная и ненасытная, она до боли знакомая и такая далёкая одновременно; Голд не ступает, застывает как в паутине, но эта паутина — возможности и чужие жизни. Лесли едва ли протягивает руку на встречу; ей не нравится и сама мысль дразнить чудище, но чудовище караулит её сон, создаёт комфорт для жизни и делает обстановку безопасной. Она просто боится… Боится, когда цепь порвётся.

***

— А теперь внимательно следи за пальцем, — доктор Клык водит им слишком резко туда-сюда; Лесли знает, что кроме невнимательности и лёгкого удара головы у неё ничего нет. Серые глаза смотрят чуть рассеянно и насмешливо. В этот раз в больнице она неделю. Белла Свон, удачливая девочка, вернулась на занятия на следующий же день; Голд так легко выписать отказались. Тётушка, появившаяся лишь раз, что-то хмыкнула и прошептала доктору Каллену, после чего её и оставили. На мобильник и звонки она, кажется, принципиально не отвечала. Лесли находила это забавным, пока это не было во вред ей самой. — Простите, — чуть слышно тянет рыжеволосая, когда вновь отвлекается. Доктор Каллен вздыхает, садится на стул и требовательно смотрит на неё. В пакете, на который Лесли демонстративно не смотрит, умопомрачительно пахнет домашней выпечкой миссис Каллен. Лесли ничего не видит и якобы не замечает невзначай оставленного пакета. Главная цель — остаться одной и наброситься на еду. — Ты плохо спишь, Лесли, — по-доброму говорит мужчина. Серые глаза подвергнуты едва заметной человеческому взгляду дымке. Но не для Карлайла Каллена. Не для таких, как он. Лесли пожимает плечами. Ей не нравится говорить что-то. Ей ничего не хочется сейчас. (Прямо как тогда. Тогда? Тогда, когда мы-) — Просто сны. — Просто сны? — Да. И всё. На Лесли не действует гипнотический взгляд доктора; будто он хочет приказать ей говорить; будто он имеет право приказывать ей говорить. Она любит доктора Каллена, как человек, которому спасли жизнь и накормили, может любить своего спасителя — отца собственного парня. Ничего радикального. Или запрещённого. Голд об этом прямо заявляет. А после сваливается с температурой под сорок в больнице. — Сны — важная часть нашего подсознания. Ты помнишь их? В снах её дьявол стоял позади, за спиной: он держал её за руку, притягивая запястье к алым устам, налитые кровью; глаза у дьявола такие красные, что от этого ноги подкашиваются; Дьявол смотрит сквозь зеркало на неё, смотрит и есть в этом выражении лица, что Лесли замечает — и пугается. Но она не знает что именно. Инстинкт самосохранения кричит бежать, как и все органы чувств; мозг и рационализм просят остаться и задуматься о причинах, говорят о несущем, о нелепом, о том, что невозможно и непонятно. Девушка слабо мотает головой. (Это абсолютно неправильно; Голос зовёт во тьму, голова болит, но она знает — нельзя) — Нет. Да. Не совсем. Доктор молчит, но взгляд его говорит продолжать. Лесли смотрит как пустая, опустевшая оболочка куклы. Как криво и фальшиво. Словно всё вокруг — спектакль. Тщательно разыгранный и сыгранный на все «сто» процентов; Лесли чувствует иррациональный холод, смотрит на доктора — милого, доброго доктора, который поддерживал её лечение, уделяя даже сверх вниманием, чем то было нужно, — и пугается, когда приходит страшная мысль. Похожая на неправду. Странная, странная мысль. Нужно выкинуть из головы. (Как тогда? Тогда?.. Прежде.) — Я не хочу засыпать. — Четверть сна мы тратим на сновидения, наш мозг активно работает в этот период. Сон нужен потому, что нам действительно необходимо накопление энергии и сил, которые мы тратим в период бодрствования, активной деятельности. Лишь после сна мы чувствуем себя полноценно отдохнувшими. У тебя, дорогая, под глазами мешки и измученный вид. А травма на голове всё ухудшает. — Я бедовая. Никогда не была так много и часто за столь недолгий срок по времени в больницах, как в Форксе. — Думаешь, если переведёшь тему, то она — проблема — исчезнет или я об этом забуду? Это было бы слишком нечестно, по отношению к доктору. Лесли медленно моргает, роняя голову на плечо. У доктора безупречный вид. Безупречно человеческий. — Это было бы оскорбительно по отношению к вашему гениальному мозгу. — Не от тебя. Лесли хочет сказать, что не уходит от беседы, но это в самом деле ложь. А потому она и говорит: — Я их не понимаю. Там мрак и холод, и что-то большое смотрит на меня, и что-то говорит мне, но не словами, — а как будто эмоциями, чувствами. Я существую, но я ничто. Я есть и меня нет. Я это не я. А вы — чуждое, неправильное, по сути искажённое. Хороший, умный мозг, думает Карлайл, мысленно качая головой, уже знает о опасности и предупреждает. Осталось лишь расшифровать сигналы — как быстро умная девочка это сделает? И каковы будут последствия? Ему её жаль. Но семья — это ответственность. Хороший, умный мозг. Он уже знает ответ на вопросы, которые девушка так или иначе молча задаёт себе. Джаспер, осознанно или нет, но оставлял подсказки, показывая нечеловеческое начало, сущность. Показывая свою суть. Теперь стоит другой вопрос: как Лесли отреагирует и что за этим последует? — Порой сны — это просто сны. Лесли скрывает разочарованный взгляд, даже зная, что доктор примерно так и ответит. Это, как ей казалось, касалось и его тоже. Задевало. — Наверное, вы правы. Это всё из-за головы. (Нет; Абсолютная ложь.)

***

(— Здоровый сон? — Джаспер тихонько покатил коляску вперёд; Голд отчего-то показалось, что он боялся сжать рукояти своими ладонями, будто мог их сломать одним своим прикосновением. В любом случае, прогулка стала только интереснее.) (Джаспер высокий. Лесли отмечает это мимоходом, но сейчас когда он уверенно поднимает коляску — словно и не чувствует тяжести, словно это нормально, поднять коляску с девушкой больше пятидесяти килограммов на лестнице, где нет обязательной «горочки» для инвалидов, — то обращает внимание.) (Лесли мстительно ткнула пальцем в морщинку между бровями, злорадно наблюдая в чужих глазах искреннюю детскую растерянность и непонимание, а ещё — капельку паники. …Кожа у него была холодной, словно Лесли вышла босиком и прыгнула прямо в пруд. Сойдёт на восьмёрку. Забавно — семёрка в этом списке занимает труп. Это… заставляет задуматься.) (Открыл рот, да вот… а что говорить? И вместо этого погладил по голове, пропуская сквозь пальцы непослушные волосы. Расчёска, свалившаяся с кровати на пол, была быстро поднята для человеческого глаза, а теперь, пока девушка успокаивалась от самонаведённой паники ему в рубашку, Джаспер легко расчёсывал длинные пылающие огнём волосы.)

***

Вы когда-нибудь собирали пазл? Как вы его складывали? Начинали с краёв или брали рандомные кусочки, пытаясь воссоздать картинку? Какое ощущение вы чувствовали, когда почти сложили его, но не досчитывали пару деталей? (Голова кричит, гудит, и по шкале от одного до десяти тянет на пятнадцать) (Лесли тянет огненные волосы, впивается ногтями в голову, но картинки, паззл, перед глазами медленно всплывает, и лишь пара фрагментов — пара фрагментов потеряна-недосчитана) (Голд знает, что эти фрагменты есть у Кати, но даже думать об этом слишком больно и тяжело.) (Оставалось лишь вспомнить. А память ничего не забывает. Эти знания всегда в ней есть, просто… пылятся где-то.) (Золотова знает ответ.) (Знает ответ.) (Знает ответ.) И в конце концов — вспоминает.

Шесть вечера, шесть минут и сорок три секунды

***

(— В аэропорт мы с мамой приехали на машине с открытыми окнами. В Финиксе было плюс двадцать пять, в бескрайнем голубом небе — ни облачка. Прощаясь с Аризоной, я надела свою любимую блузку, белую с шитьем, но в руках несла теплую парку. Первый женский голос вздохнул: устало, будто такая перепалка у них не впервой. Второй насмешливо продолжил. — На северо-востоке штата Вашингтон притаился маленький городок Форкс, где погода почти всегда пасмурная. Осадков там выпадает больше, чем на всей территории Соединенных Штатов. Из этого унылого, наводящего тоску города мама сбежала, прихватив меня, когда мне было всего несколько месяцев. До четырнадцати лет я каждое лето ездила в этот жуткий город, а потом взбунтовалась, и три последних лета мой отец Чарли брал меня на две недели в Калифорнию. — Нет, — взбунтовался голос, — ты не можешь всерьёз начать мне тут читать… это!) (Не то чтобы Лесли сильно волновало их мнение… Да к чёрту! — Все мои вещи мы перенесли наверх за один заход. Чарли отдал мне западную спальню с окнами во двор. Эту комнату я хорошо знала, потому что, приезжая к отцу на лето, жила именно в ней. Деревянный пол, бледно-голубые стены, высокий потолок, пожелтевшие кружевные занавески на окнах — все это было частью моего детства. Чарли только купил большую кровать и письменный стол. На столе стоял старенький компьютер, а от модема тянулся провод к телефону. На модеме настояла мама, чтобы мы постоянно были на связи. В потертом кресле-качалке сидели мои старые куклы. — Нет, ты посмотри: ей покупают, радуются визитом, а она…! — Возмутился первый голос. Лесли показалось, будто она стала ненамного ближе к нему; хоть что-то радовало. — Ты голословна. И просто пытаешься испортить моё чтение, не так ли? — Хмыкнул уничтожающе второй голос.)

***

Доктор Каллен выписывает её во вторник, отдавая рецепт на снотворное. Лесли избегает Джаспера.

***

Ещё через неделю ей вновь снятся сны.

***

Кошмары ломают сознания. Тётя Розита почти привычно протягивает чай, после которого легче.

***

Лесли оправдывается больничным, чтобы не ходить в школу и не отвечать на звонки… на звонки от всех. Ей плохо. И голова просто ужасно болит.

***

Четверг. Всё ещё болит.

***

Суббота. Проспала весь день.

***

Воскресенье. Оно уже прошло…? (Потеря пространства и времени.)

***

— Я не хочу, чтобы ты убивала себя, тем более, из-за меня, — говорит вечером тётя Розита, и подаёт дурно пахнущий чай. Они его, со дня выписки, ещё той, первой, почти каждый вечер вместе выпивают. Но этот явно отличался по вкусу.

***

Иногда, тьма эта разумна. Она протягивает свои руки, обхватывая за плечи, и что-то совсем тихо шепчет. А затем… Затем Лесли по-настоящему просыпается.

***

Лесли медленно дёргает ресницами, приоткрывая глаза. В голове не было того злополучного тумана, а в глазах не было столь мутно, что до этого. Голд обхватила руками живот, чувствуя злой, убивающий голод. Ноги словно онемели. Вот и всё, се ля ви, патетично она вскидывает руку ко лбу, улыбаясь краями губ, вот так я и помру от голода. — Не помрёшь, — шипит тётя, почти насильно усаживая племянницу в положение сидя. Борщ пошёл даже лучше, чем предполагалось, а Лесли наградили званием «заглотоса»; тётя начинала говорить медленно, с трудном подбирая слова, но её лицо, уже столь привычное, начало от Лесли словно отдаляться, каменея и леденея одновременно. То, что тётя говорила, было неправдой или ложью, но Лесли знала по воспоминаниям — это правда. Жестокая правда. Двоедушница. — Ты не должна была рождаться, — говорит тётя, и звучит так холодно и любяще одновременно, что это приносит боль. — Ни у твоей матери, ни у меня не должно было быть ребёнка. Но я нашла выход, и заключила сделку с одним из хладных; люди не единственные, кто живёт на этой планете и обладает человеческим рассудком и разумом. Оборотни, вампиры, это всё правда. Была ли эта наша семейная удача или же наоборот — трудно сказать. Но тот хладный, в обмен на жизнь моего нерождённого, разделил душу умирающего в утробе Кэрри на двое, отправляя… по разные миры, если бы можно так выразиться. Ты — часть души моего ребёнка, а часть — Кэрри. Днём жила Лесли Голд, к вечеру засыпая, а там просыпалась ото сна Екатерина Золотова. Лесли потёрла живот. Михаил. Точно. Но как… точнее — почему — она забыла? Тётя продолжила: — Но потом что-то пошло не так. Серьёзно не так. Ты-Лесли начала впадать в меланхолию, не проявляя интереса к жизни, а ты-Катя начала — осознанно или нет, — искать экстрим во всём, что можно. Это даже послужило причиной твоей смерти. Проявлялась пока только в мелочах и не так серьёзно… подумала я сначала. А потом ты начала встречаться с тем неприятным ублюдком. Голд… Золотова поморщилась. Огненные волосы будто вернули свой цвет, запылав на тёмной простыне кровати; у девушки впали щёки, и только-только начинала сходить болезненная бледность лица. — В итоге, ты-Катя умерла, и твою половинку души пришлось возвращать к половинке души Лесли; но в этот раз воспоминания я… забрала себе. И многому удивилась. — Например, что Каллены — вампиры? Тётя тяжело вздохнула, ласково проведя дрогнувшей рукой по волосам. — Нет. Это я начала подозревать с момента их возвращения на эту территорию. Я удивилась скорее тому, что ты знаешь… будущее. Тебя бы использовали ради этих знаний. Пусть они столь мало стоят, а большинство — о той девчонке. Но даже крупицы были опасны; люди не должны знать. Понимание вспыхнуло в голове у Лесли так, что она вся загорелась. Девушка, словно вернув все свои силы удвоенными, повысила голос: — Ты- ты- ты буквально украла мои воспоминания! Оставляла мучаться с этими обрывками, смотрела на мои мешки под глазами, недосып и перепады настроения! Ты-! Тётя Розита, разом скинув десяток лет, холодно опрокинула: — Выбирая между твоим психическим состоянием и жизнью, то я выбрала последнее. — Но ты вновь промахнулась, — зло заметила Голд, вытягивая руки вперёд. Бледные, с выступающими синими венками. Это смотрелось болезненно-неправильно. — Эдвард Каллен бы убил тебя. — Эдвард Каллен- — Читает мысли. Что он сделал бы, знай всё, что знала ты? Розита покачала головой, потянулась, чтобы погладить рыжие волосы, да так и одёрнула свою руку, словно током ударилась. Лесли была не в том состоянии, чтобы сделать сочувствующее лицо, надуть губы или перевести тему. Не теперь. — Я буквально заточила твои воспоминания в себя. В свой мозг. Однако… кто же знал, что они так поспешат вернуться. Я думала, что это произойдёт годам к тридцати, но несчастный случай, приблизивший тебя к смерти — и грани, — всё изменил. — Не в ту сторону, на которую ты так надеялась? — Не в ту сторону. Лесли смотрит в окно, чуть хмуря тонкие брови. Грудь сжимается в тиски, давит и болит, и… — Что ты будешь делать дальше? Тётя смотрит цепко, словно заранее зная ответ на заданный вопрос. Лесли хмыкает. Ну разумеется. От собственных мыслей веет тоской и болезненной тягой. С одной стороны — она поступит как свинья, а с другой — как конченная сука. — Я буду последней свиньёй, если просто исчезну без разъяснений перед своим парнем. И в глазах — тоска. Нужно немного времени. Дать понять себе, что мир всё так же существует и без неё; подумать и сглотнуть, решая, давать ли шанс своим почти-отношениям с… с хладным, ведь если это не так — стоит ли дальше заходить и мучать парня? Да, Лесли с ним комфортно. И не просто комфортно. Ей прекрасно. Но готова ли она променять на одного лишь Джаспера смертную жизнь? Готова ли отказаться от возможности создать семью с другим мужчиной, от невозможности иметь детей, от вечно хладного тела и жажды, от невозможности загореть, растолстеть или похудеть, от невозможности насладиться едой, и на веки вечные застыть в одном теле, что не будет меняться веками? Голд слишком хорошо себя знает; ей могут надоесть вещи, которыми она едва ли занимается месяц; она не уверена даже на восемьдесят процентов из ста, что сможет променять смертную жизнь на бессмертную. Отказаться буквально от всего ради… ради одной любви? Лесли медленно сжала одежду возле груди, опустив голову. Тётя, знавшая её даже слишком хорошо — питалась её воспоминаниями! — осторожно протянула свои руки, неумело притянув в объятья. Тело Голд медленно содрогнулось в беззвучных рыданиях.

***

Описывать идеальную женщину можно до бесконечности, но зачем, если она не видит во мне идеального мужчину? доктор Кэл Лайтман Человеку надо во что-то верить, я решил поверить в тебя. Опаньки, шизик на горизонте! Илай Локер (Eli Loker) Она засоряет мой мозг больше, чем все человечество планету. доктор Кэл Лайтман

Как подсолнух к солнцу, Джаспер заключил Лесли в такие тяжёлые, надёжные и крепкие объятья, что она на мгновение забыла, зачем попросила встретить во внешкольное время. На уроки она забивает почти месяц, третируя звонками доктора Каллена с его бумажечками о её состоянии не состояния ходить в школу. Лесли почти вернулась в былое состояние, а тётя Розита перестала подмешивать ей антидепрессанты в чай. То-то у неё так настроение… не скакало туда-сюда, после приёма чайка-то. Шуток про волшебный чай просто не было. Или сил шутить. Но Голд довольно хорошо приходила в себя, постепенно оживая и мучаясь от исключительно головных болей, когда болезненно напоминало о себе ещё одно — порой ненужное — воспоминание. Но Лесли ценила каждое из них. …От Джаспера пахло надёжностью и морем. Этот запах, казалось, пропитался им, принося успокоение на душе; Лесли ощутила себя самым защищённым человеком на Земле и вмиг возненавидела себя за проявленную слабость; за то, что не смогла сдержать порывы собственных эмоций. — Прости, что не отвечала на звонки и сообщения, — тихо прошептала Лесли в шею, уловив едва заметную вибрацию. Джаспер покачал головой, так и не выпуская из кольца рук её тело. — Всем нужно время на себя, золотце. Тем более, твоя тётя мне ответила, когда я звонил; я понимаю твоё состояние, и было бы дуростью злиться на то, что ты целыми днями плохо себя чувствуешь и спишь. Лесли покачала головой. В груди разгорелся пожар. — Кафе, Джаспер, мы должны были пойти поговорить в кафе. — Невеста моя, мне не нравится этот тон, неужели что-то серьёзное будем обсуждать? — Наигранным тоном в стиле ужасов прошептал игриво Джаспер, но Лесли промолчала, отстранившись от затянувшихся объятий. Улыбка спала с лица. Глаза чуть покраснели. — Ты не посмотрела мне в глаза… ещё ни разу с той поры, как мы увиделись, — вдруг отметил он. Вампирская «чуйка» затрубила сирену. Дышать, если бы он мог, стало тяжело. Хейл едва сдерживал свой контроль. Что произошло? Что случилось? Не совсем правильные вопросы. Вампир качнул головой. Что повлияло на Лесли? Что она узнала? Теперь гораздо теплее. — Мы правда должны говорить здесь? На улице? Джаспер покачал медленно головой. Опасно. Дико. Необузданно. Лесли смотрела на него и не понимала, почему пропускала все эти опасные движения раньше; почему не задавалась вопросом, когда он отличался, — когда Джаспер был едва ли схож с человеком, а она и не сомневалась. Пропускала опасные сигналы от мозга, решив всё смахнуть на… забавно. Даже отмазку, на которую смахнуть надо было бы, у неё нет. Хейл медленно переплёл их пальцы и повёл за собой. В кафе, в самый дальний уголок, на который было бы тяжело глазеть или подглядывать; откуда не услышать их разговоры и не увидеть из-за падающей тени выражение лиц. Лесли не решалась первой нарушить молчание, пока не принесли обжигающий горло чай; выглядела она так нерешительно, что даже Джаспер едва уловимо — и несомненно красиво, улыбка стоила бриллианты, и всё из-за тепла, — улыбнулся, накрыв своей широкой ладонью её. А после медленно убрал, глядя на её серьёзное лицо. — Ты можешь пообещать мне не врать? — Начала чуточку издалека рыжеволосая, скосив взгляд в сторону. Глаза в глаза она так и не посмотрела, упрямо гипнотизируя губы, нос, уши или переносицу. Хейл легко покачал головой: — Конечно. — Всего один вопрос. Просто… не лги мне, ладно? Хейл кивнул вновь, ободряя собственными эмоциями, но чёрта-с два он был уверен. Что случилось за эти две недели? Лесли отгораживается за чашкой чая, молчит, обжигая горло, и наконец выдаёт: — Ты планировал бы мне рассказать о том, что ты? Я имею в виду, у меня бы рано или поздно появились бы вопросы, но… как бы ты на них ответил? Просто исчез или… я не знаю, симулировал бы свою смерть? Рассказал бы мне? А затем хмыкает, потому что ни черта это не один вопрос. Это целая дофига. И поражается, как меняется атмосфера вокруг их столика; но, казалось, никто другой этого не заметил; глаза у всех спокойные и пустые, словно… фальшивки. Дрожь пробежалась по спине, и Лесли сжалась в нервный оголённый комок, всем видом показывая, что себя в обиду не даст. Лицо у него спокойное, опустошённо-пустое, и ничего по нему не понять; глаза тёмные, голодные, совершенно хищные; тонко сжатые губы и никаких движений — ни имитирования дыхания, ни работы организма. Но у Голд даже сердце не сбилось, лишь взгляд опустился. Она не была неправой, но и правой — тоже, в какой-то степени. Джаспер наклоняется вперёд и Лесли забывает дышать. — Золотце… какой ответ ты жаждешь услышать? Ты не можешь получить правильные ответы, если у тебя нет правильных вопросов. Правдивый? Ложный? Или тот, что ты сама ждёшь? Глаза у него дикие, неспокойные. И вся расслабленность — лишь фальшь для Лесли, потому что мужчина в растерянности, панике, и впервые жалеет, что Эдварда нет рядом. Он бы смог сказать, о чём Лесли думает. Что хочет. Откуда знает… хотя откуда знает он догадывается. Знает. Розита Голд, та ещё… «тётушка», что вновь и вновь смотрела на него волком, как только видела; кривила в презрении тонкие губы, смотрела диким презрительным взглядом, и каждый раз только губами — даже не шептала — роняла «Хладный!» Они поговорили ещё в тот вечер, когда золотце в первый раз выписывали из больницы, заключая что-то вроде пакта. И только поэтому он более-менее осведомлён о состоянии Лесли — пусть «тётушка» здорово завиралась даже по ту сторону телефона, — не смея сидеть, как заблудшая псина, у двери, ожидая когда его девушке станет лучше. Джаспер надеялся привязать Лесли к себе настолько сильно, насколько это возможно — и лишь позже рассказать правду. Тогда отказ был бы… максимально минимален. Сведён до «невозможно». Хейл провёл мертвым языком по ядовитым клыкам, почувствовал яд вместо слюны, стекающей по глотке. — Едва ли тот, что я хочу услышать, будет являться правдой. Я и сама в нём не до конца уверена, а ты тем более не можешь знать. С ложью то же самое, пусть она гораздо приятнее, вот наверняка. Правда… а иначе зачем я спросила бы? — Многие любят обманывать себя. — Я не люблю. — А как же. Пара замолкла. У Джаспера не было приемлемого ответа, который бы не оттолкнул девушку окончательно. Но и использовать вампирские «чары», чтобы удержать рядом с собой рыжую, он не смел. Это было неправильно. Хейл прикрыл глаза, облокотившись на спинку стула. Ответа не было и не будет. А врать — он обещал этого не делать. Невольно согласился, когда начал слушать Лесли. Голд же поняла всё по неизменившийся мимике, по взгляду, по позе; порой её выползающая из конуры интуиция была как никогда некстати. — Значит, так… — Значит, так. Лесли провела по верхней губе пальцем. Посмотрела за окно. Потом — вновь на Джаспера; тот и не отрывал свой не моргающий взгляд. И, наконец, выдохнула, мягко начав: — Я могу взять перерыв в наших отношениях? — Всё что твоей душе угодно, золотце. Я никуда не пропаду, и всё время буду рядом. Лесли имела в виду одиночество, но парень специально исказил смысл, будто она хотела просто отдохнуть чуть подальше от него. — Спасибо. Алые глаза засверкали.

***

Джессика закинула бутылку с первой попытки в мусорное ведро, поднимая в ликовании ладони вверх. ЙЕС! — Кричал язык её тела. А после повторил голос. — У обычного бунта есть цель, а у тебя только бесцельность и ребячество, — замечает Джессика, которой Лесли не сказала правдивые оправдания «перерыва» отношений с Джаспером. Голд поморщилась, промахиваясь мимо ведра своей скомканной бумажкой. Взять отношения на «паузу» для Джесс практически тоже самое, что и сказать: «Мы разрываем отношения!» или «Я могу тебе изменять в наших отношениях и встречаться с другими людьми, но это не будет считаться изменой.» Хотя труднее сказать какая конкретная фраза будет считаться в случае рыжей-и-тихони. Лесли моргнула, вытягивая руку вперёд; пальцы больно закололо, словно иглой. — А может бесцельность и есть моя цель? — Цель достигнута! Вебер, тихонько сидевшая в стороне, потёрла глаза, убирая очки. Они были в спальне у Стэнли, потому что Лесли чуть ли не в ужасе выгнала их из комнаты, бормоча о назойливых паразитах, токсинах и галлюциногенах; Вебер, пусть и любившая своих младших, не смогла даже и минуту спокойно поболтать с подругами, прежде чем её начали постоянно звать «туда» или «сюда» для «того» и «этого». Стэнли, как единственный ребёнок в семье, довольно хмыкала, презрительно окатывая подружек псевдо-надменным взглядом — слишком пафосная поза, ну что за жуть! — и в итоге Лесли и Анджеле, как холопам, пришлось оставаться у Джессики на вечер «просто поболтать» до плавно перетёкшего к ночёвке. — Джессика просто рада, что ты снова с нами… сознанием. Понимаешь? Лесли подавила хмык. Ещё бы: приехала несколько навеселе, а потом скатилась куда-то… не туда. И не сюда. …Джаспер своё слово добросовестно держал: Лесли не то что увидеть, она его и учуять не могла! К слову, не только его, — но и Розали, и Эммета, и Эдварда-просверли-своим-злобным-взглядом-мою-спину-Каллен.

***

Есть пару стадий принятия «о перерыве» от Лесли Голд по отношению к Джасперу Хейлу, и все они очень-очень… плохи? Лесли номер один хмуро прошлась по комнате. Лесли-психотерапевт закатила глаза, поправляя очки на носу. Лесли номер три уставилась в окно. — Я чувствую себя дурой, — призналась Лесли-один. Лесли-два, которая психотерапевт, очень внимательно слушала с самым серьёзным лицом, и даже в глазах не мелькали в глубине смешинки. Лесли три вздохнула, мигом возражая. — Но у нас не было иного выбора, кроме как взять перерыв. Дальнейшие действия привели к разладу нашей личности. Лесли-два кивнула: — Сколько бы действительно длились отношения, В которых нет правды и доверия? Лесли три подтвердила. — Будет ли это вообще считаться за отношения? Нам нужно многое обдумать и принять взвешенное решение, о котором мы, может, и пожалеем, но сделаем его сами и без давления. Лесли-один нахмурилась. — Джаспер не стал бы так делать. — Делать что? — Давить. Я не думаю, что он стал бы на нас давить. Точнее, правильно на «меня», но в этой комнате было несколько Лесли, чтобы было корректно это произносить. Лесли-один не хотела задевать чужие чувства. Лесли-четыре, появившаяся с лёгким дымом и хлопком, саркастично заметила, бросив, «Так ли это?» Двойка и третья переглянулись, откинувшись назад в одинаковом жесте. — У нас не такие отношения, — просто отвечает номер один, и четвёрка вновь разражается смехом. — Ваши отношения основаны на чём вообще? Теперь, когда выяснилась истинная сущность, странно будет поверить в «простой» интерес. За ним должно стоять что-то ещё, чего мы не знаем. Можно сказать, что отношения — фальшь. Это все, что ваши отношения из себя представляют. Номер один вскинулась, но тут же замирая под пронзительным взглядом номера два и три. Вторая вдумчиво покрутила ручку, анализируя сказанное. Четвёрка высказалась не теми словами, но это смысл почти оставался тот же. И он был… ну, как минимум, в него надо было вдуматься. Задуматься. И понять — почему вообще произошли их отношения. — Он нам нравился, и мы начали встречаться, — просто пожала третья, и это было так божественно просто с её стороны, что четвёртой захотелось её удавить. Вторая вмешалась, бросая вопрос в никуда: — Фактически, мы — источник пищи. — А, «вегетарианство», — припомнила первая, тут же расслабляясь. Она не могла перестать ходить по комнате, взмахивая руками или борясь с желанием накинуться на кого-то. Вторая смотрела на остальных словно через большую призму экрана, и только порой бросала слова то тут, то там, вызывая вздор, переполох, ответы или вопросы. Зависело от того, что она хотела в данный момент. Третья меланхолично посмотрела в окно, за которым пейзаж менялся ровным счётом так, как она и хотела. До дури скучно и предсказуемо. Пусть и красиво. Третья вздохнула. Четвёртая окинула первую словно в презрении, как бы говоря, ну что тут непонятного?! У неё была простая логика и цепочка: опасность — сомнения — недоверие. Вообще-то, в каких-то ситуациях это было даже хорошо, но не в таких, как эта. Проще говоря, первая — самая нервная и возбудимая, вторая — попытка уладить ситуацию, рассматривая её со всех углов, третья — скучающая, не проявляющая интереса, а четвёртая клубок вздора и недоверия. Четвёртая взвилась. — А вот представь, если мы останемся в этих отношениях, то каждая рана может обернуться для нас смертельной! — Глупо верить в самоконтроль, но он же должен вырабатываться со временем, нет? — Бросила третья. Первая сощурила глаза, убирая рыжие волосы с лица. Вторая покачала головой. — Но мы же уже ранились, и никоем образом не заметили действия, которые были бы обращены против нас или нам во вред, разве нет? Первая победоносно вскинула подбородок, глядя с уверенностью Лесли, на сторону которой встала Лесли-два. Четвёртая скривилась, но промолчала. На этот аргумент. — А готовы ли мы вообще к подобным «отношениям»? Какая у нас уверенность в завтрашнем дне? Сможем ли мы вообще отказаться от всех прелестей жизни из-за одного только парня? — Мне казалось, мы больше говорим не о нашей ситуации, а о том, что будем делать, если станем вампиром, — моргнула вторая. Третья пожала плечами. — Это… логично. Мерзко, но логично. Первая сощурилась, впившись взглядом в четвёртую. Вторая постаралась не так громко развернуть шоколадку, протягивая напиток третьей. Третья, даже не глядя, приняла бутылку. Первая мимолётно задалась вопросом, откуда у них тут вообще взялась еда. И тут же выбросила эту мысль, как что-то ненужное, сосредотачиваясь на споре с четвёртой. — Ну разумеется, — горделиво вспыхнула последняя. — Если мы решим продолжить отношения, но будет жёстко давать шанс, держать на расстоянии и воздерживаться от секса. Мы же не рассматриваем измену? Это даже хуже, чем расставание. Легче сразу порвать, мол, гуд бай, мой милый фрик, но я уже не та, а ты не моя капитан, и Лолита пела правдивую песню, дело в тебе и немного во мне, так что ты ещё найдёшь свою любовь Первая по третью покачали головой. — Так-то! — Ярко вспыхнула девушка, в чьей правоте утвердились. Девушки погрузились в раздумья. Они могли не говорить в слух, но уже примерно понимали, какое решение приняли. Серые взгляды задумчиво поднялись к потолку. Бог, ты правда есть?