Стена

Ночь темней предыдущих. Едва различая кран, Наливаю воды, выпивая взапой из рук, Пока там, в отражении, мой не проснулся друг, Чтобы спрашивать: «Марк, почему так дрожит стакан?» Просто сон. Я с тобою об этом не говорю: как костлявая птица стальной упирает клюв в отражение зеркала, каркая: «Идиот! Он не знал, как он сломан, и это его убьёт». Я уже умирал, мне нисколько не страшно, брув. Не страшнее, чем знать: наше бегство теряет смысл. Ведь за нашими спинами кто-то ведёт игру, и пустые глазницы глядят из холодной тьмы, усмехаются пыли, покрывшей уютный скит, и забытым патронам в карманах моих вещей. Как мы счастливы, думая, будто сошли с доски, и рука игрока отцепилась от наших шей. Может, мне показалось? Наверно, виной луна, за покошенной рамой застывшая, как зрачок. Её тени гвоздями в моих застревают снах, пока мысленный врач не подставит своё плечо. Нелегко отвыкать, проведя десять лет в тисках, от безжалостной хватки. Фантомный скелет дорог ещё гонит вперёд. Но они позади, ведь так? Мы покинули место, где правит жестокий бог, и расколотый месяц горит торжеством над ним. Его хищные когти не тронут ночной паркет. Ты б сказал, если б знал, что у нас пропадают дни? Это я, как дурак, со стаканом в одной руке, опираясь о стол, отрицаю плохие сны, их намёк, их ответ и того, кто задал вопрос. Возвращаюсь в кровать (хорошо, ты не видишь слёз) И твержу: спасены. Ну конечно же… — Спасены?