Не сдерживайся

Oh, I've been shaking, I love it when you go crazy, You take all my inhibitions, Baby, there's nothing holding me back.

You take me places that tear up my reputation, Manipulate my decisions, Baby, there's nothing holding me back.

Чэн Цянь смотрит нечитаемо на юношу перед ним, ощущая как поднявшийся внутри ураган сметает все на своем пути. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, если бы тело его не сформировали из камня сосредоточения души — кровь бы прилила к обычно бледным щекам. Лед тает, в глазах вспыхивают искры, столь сложную для него эмоциональную гамму никто не смог бы понять, увидев впервые. Он подаётся корпусом вперёд, хватая ловко запястье Янь Чжэнмина и притягивая того к себе, глядя в эти бесстыжие персиковые глаза. Аромат орхидей щекочет чувствительные рецепторы, и Чэн Цянь вдыхает его сквозь приоткрытые губы. С тех пор, как они вновь встретились, Янь Чжэнмин часто вел себя так, как оно бывало в детстве — как юный и избалованный благородный господин. Не настолько пересекая черту, но словно намеренно вынуждая Чэн Цяня дать трещину и обнажить свои слабости. Раз за разом заклинатель сдерживался, не привык он выражать свои чувства и показывать эмоции, не хотел демонстрировать уязвимые места и уж точно выше него было в полной мере выразить ту бурю чувств, что вызывало в нем одно присутствие Янь Чжэнмина. Ли Юнь и Хань Юань давно утратили веру в то, что Чэн Цяня можно чем-то пронять. Для них он был недвижимой скалой, которая не потеряет самообладание, даже если пронзить грудь насквозь — уж Хань Юань не понаслышке об этом знал, — а вот глава клана или умело делал вид, что не понимает этого, или считал, что для него не может быть никаких препятствий. И вот, спустя сто с небольшим лет, впервые в жизни плотину прорвало. — Ты подрываешь мою репутацию своим поведением. Слова должны были прозвучать резко, но вопреки всему Чэн Цянь произнес их вкрадчиво и низко, пощекотав горячим дыханием щеку старшего. Он держался из последних сил, а в глазах уже взрывались фейерверки, вкупе с его показательной сдержанностью оставался неоднозначный осадок на душе. Уголок губ Янь Чжэнмина дрогнул: или картина, представшая перед ним, слишком поражала воображение, или он пытался вывести Чэн Цяня окончательно. На самом деле, глава клана сразу понял, что под репутацией младший подразумевает свой образ непреклонного и холодного к человеческим страстям человека. Разве могло это не вызвать улыбку? — О чем ты, Сяо Цянь? Они оба знают о чем. Чэн Цянь подаётся ещё ближе, почти соприкасаясь кончиком носа с чужим, плавит Янь Чжэнмина той гаммой эмоций, которой тот добивался, прожигая взглядом насквозь. Знает, как он переживает, и каждый раз ловит на этом, чтобы заставить выказать беспокойство явно. Знает, на что Чэн Цянь готов пойти ради его защиты — и вовсе не потому, что Янь Чжэнмин глава клана, — и хочет услышать вслух. Лицезреть лично каждое действие, не позволяет утаить. Может, оно и правильно, так и нужно в отношениях, только вот извечно отстраненный от общества и далёкий от страстей Чэн Цянь теряется. — Специально манипулируешь моими решениями? — Если будешь так себя сдерживать — задохнешься от запертых эмоций, Медная Монетка. Ладонь с глухим стуком врезается в стену позади, Чэн Цянь склоняется ещё ниже, обжигая дыханием губы напротив, ждёт когда Янь Чжэнмин прикроет глаза и ресницы его задрожат от предвкушения, и… Отстраняется, усилием воли подавляя эмоциональный всплеск, растягивая уголки губ в лёгкой и почти невидимой усмешке. «С тех пор, как познакомился с тобой, постоянно теряю контроль над эмоциями». — Глава клана, если опоздаете на обед — подадите плохой пример остальным, — с самым что ни на есть серьезным лицом произнес Чэн Цянь, став воплощением почтительности. Янь Чжэнмин — его уязвимость, та самая трещина в непоколебимой скале, удар по которой заставит распасться на тысячу осколков. Ещё до того, как Чэн Цянь влюбился в него, юноша разжигал в нем искры. Своим необыкновенным характером, отношением, поведением — каждый день Чэн Цянь думал, что не удержит маску, которую выбрал для себя. А как только они встретились спустя столько лет и юноша увидел, в какого прекрасного лебедя преобразился глава клана, как повзрослел и изменился — совсем забыл, что умеет дышать. Янь Чжэнмин возносил себя на вершину, когда был юн и неопытен. А когда поистине заслужил ее — проникся к себе разочарованием. Если бы только ему довелось узнать, как высоко вознёс его Чэн Цянь, пряча благоговейный трепет за холодной строгостью.