Взойди на Рамот-Гилеад и торжествуй

— А разве нельзя было просто долететь? — сказал Ниммерил, в очередной раз закашлявшись. Пыль, поднимаемая сотнями ног, перекрасила его одежду и лицо в не самый приятный оттенок серого. — В такую жару? Кроме того, мы полезнее здесь, где можно присмотреть за войском Израиля и Иудеи, правда? — Солдаты жутко богохульствуют. А их пайки совсем невкусные. Мы бы могли быть на Рамот-Гилеад к вечеру, если бы полетели. — Такова солдатская доля, — Азирафель продолжал увещевать. — В любой из армий, во все времена. Должно быть, это записано в какой-нибудь из инструкций, что-то вроде: «Раздел тридцатый, параграф каф-точка-четыре. Введение в поругание небес, памятка для призывника». — Вот как? — сказал Ниммерил. — Следует послать кого-то, чтоб истребить тех писцов. Плечи Азирафеля слегка поникли. Вот Кроули всегда понимал, когда он шутит. — Ладно, забудь, — вздохнул он. — Идем дальше. Вино сегодня к ужину я улучшу, обещаю. Вечер прошел не лучше. Ниммерил опрометчиво решил побродить среди людей, будучи для них видимым, и поднять боевой дух вчерашних землепашцев, которые совершенно не желали идти воевать с кем-либо, и уж тем более с отборными войсками сирийского царя. Они изумленно пялились на сладкоречивого и явно не бедного юношу и не менее изумленно справлялись у него, неужто кушитский царь тоже идет к Ахаву на подмогу. — Что отвечать? — шепнул Ниммерил, глядя на Азирафеля глазами потерявшегося котенка. — Боюсь, что у повелителя кушитов есть чем заняться дома, — тут же вмешался он. — Царь просто прислал наблюдателя. Солдат это явно не устроило. — Вали тогда в свою Напату и наблюдай вот это, — пробурчал один и сделал неприличный жест. — Но я не смогу делать то и другое одновременно, — недоумевал Ниммерил, пока Азирафель энергично его оттаскивал. — Они просто немного взволнованы. Никто не хотел тебя оскорбить. Ниммерил с сомнением оглянулся на солдат, которые продолжали доносить до него весьма недвусмысленные мнения о своих отношениях с его матушкой. — Я думаю, что слова, которые они произносят, — ощетинился он, — могут служить для выражения грубости. Азирафелю в конце концов удалось увести его достаточно далеко. Подобные сцены, с небольшими вариациями, повторялись несколько раз, и Азирафель уже начал прикидывать, способно ли эфирное создание преждевременно поседеть. Когда разведчики донесли, что вблизи Рамот-Гилеад показались сирийские передовые отряды, он едва не вздохнул с облегчением.

* * *

Путешествовать, прячась в обозе, оказалось весьма неудобно. Спать так и вообще пришлось в щели между мешками с зерном и бурдюком дешевого вина. Но по крайней мере компания была приятной. Кроули выскальзывал из своего укрытия, прихватывал, приняв человеческое обличье, пару мехов — вино и в самом деле было отвратительным, — и принимался бродить по лагерю тех, кто вместе с ним тащился вслед за армией. То была в большинстве своем веселая молодежь. Пару раз его ласково двинули по плечу, когда он сообщил молодежи свое о ней мнение, и похихикали, что сам-то он, не иначе, набивается им во внуки, но Кроули с удивлением чувствовал, что людей радуют его слова, так что продолжал шутить дальше. Ангелы — ну как же иначе! — устроились далеко впереди, чуть ли не в голове колонны, и им не приходилось глотать пыль круглые сутки. Еще бы, разве кто-нибудь оттуда опустится до путешествия в компании шлюх и кухарей? Чертово офицерье, думал Кроули, везде оно одинаково, от высочайших Небес до самых глубоких ям Шеола, а человеческое офицерское сословие устроилось где-то посередке и служило наглядным свидетельством того, что военной косточкой, где б ты ни оказался, ты станешь лишь в том случае, если напрочь просрешь мозги. — Мы ведь увидим Рамот-Гилеад уже через день-другой, да? — спросил он, передавая мех с вином по кругу возле костерка, где он расположился с новыми знакомыми. — Стены города должны показаться самое позднее завтра к вечеру, — ответил Эшант, протянув руки к огню. — Один мой друг сказал мне. — Ну наконец-то, — заметил Кроули и, по чистейшей прихоти, исцелил ушибы и раны, которыми оделил беднягу упомянутый «друг» вместе с новостями. — Будем надеяться, стены окажутся не очень крепкими. — Кто устоит перед войском Израилевым? Сам Господь с нами! — Да, с нами, — пробормотал Кроули, глядя в огонь. — С нами, до тех самых пор, когда вдруг без нас. — Ну-ка, лапуля, раздели-ка это на всех, — велела одна из старух, вручив ему стопку еще теплых пресных лепешек. — И не куксись, хотел пышного хлебушка — сидел бы дома. — Она нагнулась и зашептала ему на ухо: — А если боишься, шепчи молитву Госпоже Анат и Госпоже Ашере. Они скорее услышат нашего брата. — Не меня, — сказал Кроули. — Меня не услышат. Старуха пожала плечами. — Меня вот тоже не очень-то слушали, когда израэлиты выволокли нас с матерью прямо из дома. Но, может быть, услышат теперь? Люди, думал Кроули, раздавая хлеб. Люди и эта их надежда. Хренов триумф веры над жизненным опытом. Когда на следующий день стало известно, что показались сирийцы, он едва не вздохнул с облегчением.

* * *

Битва закружилась вихрем и взвилась, взметая пыль, и воины с трудом различали друг друга. Ничто, однако, не было способно скрыться от взора ангельского. Азирафель и Ниммерил следили за войском Израиля и Иудеи, взобравшись на телегу с продовольствием. Ахав и Иегосафат бились на колесницах в первых рядах и щедро сеяли смерть: вот Ахав взмахнул мечом и по самое плечо отсек руку сирийцу, осмелившемуся подобраться к нему слишком близко, вот Иегосафат проткнул другого тяжелым копьем. Ахав пошел в бой, сняв все свои регалии, но даже если в нем и не опознавали царя, было очевидно, что это очень богатый, хорошо вооруженный и очень умелый воин. — Как думаешь, царским телохранителям хотя бы иногда хочется связать их покрепче и уволочь в тыл? — сказал Азирафель, чуть ли не до крови закусив губу. Сегодня удача благоволила Израилю и Иудее, и он размышлял, понял ли уже это Ниммерил. — Сирийцы что, бегут? — как раз изумился тот, указывая на солдат, действительно обратившихся в бегство. — Думаете, Ахав может победить? — он схватил Азирафеля за локоть. — Где ваш меч? Мы могли бы сами выйти на битву и… — И что? Зарубить его? — Да! Или биться на стороне сирийцев! Это склонит чашу весов в их пользу. Азирафель молча смотрел на него. За провал миссии, конечно, наорут, и знатно. Но тем не менее. — Уверен, что я просто плохо тебя расслышал. Ты ведь не мог предлагать биться на стороне тех, кто поклоняется Хададу и Анат? Полагаю, тебе просто придется смириться с тем фактом, что армии, почитающей Господа нашего, кажется, сопутствует удача. — Простите, — Ниммерил сник. — Но он ведь должен умереть! — И умрет обязательно, — раздался голос у него за плечом. Азирафель замер, а Ниммерил рядом с ним вполне мог сойти за резного идола, глаза широко распахнулись и сделались стеклянными. Вот ведь невезение… Но когда Азирафель обернулся, вежливая улыбка была уже на месте. — Архистратиг Михаил! Как невероятно приятно видеть тебя. Михаил глянул свысока, будто бы говоря «не пытайся плести передо мной словесные кружева, солдат», и воздвигся на телегу рядом с ними. Доспехи архистратига вызывали резь в глазах, даже у ангелов. Серебряная кольчуга сияла и переливалась с мелодичным звоном. Наручи и поножи были вызолочены. Кажется, подумал Азирафель, рассчитано, что ни один враг не осмелится и близко подойти, не то что оцарапать это великолепие. В руке Михаил с большой непринужденностью нес три тяжелых копья, будто бы имел привычку протыкать по нескольку противников одновременно, хотя Азирафель и затруднялся представить, как он собирается держать третье копье. — Решил присмотреть за всем сам, — заявил архистратиг и пристроил копья на бортик телеги. — Храбрые ребята эти сирийцы, нашим приходится изрядно трудиться, убивая их. А теперь давайте-ка сделаем все как положено, да? — Он оглядел поле битвы. — Где тут Ахав? — Там, мой господин, — показал ему Ниммерил. — Молодец, парень. Ты, конечно, немного перемудрил с этими ложными пророчествами, ха? Случайно подкинул парочку настоящих? Понимаешь, с людьми надо попроще. Быстро и по делу, вот чего они хотят. Но не волнуйся, пришел воин, чтобы всех спасти. Как и всегда. Он хлопнул их по плечам, едва не вбив обоих в пыль, и Азирафель, восстановив равновесие, посмотрел туда, куда показывал Ниммерил. Он увидел царей, израильского и иудейского, а потом углядел и сирийского лучника, почти мальчишку, за которым гнались воины из стражи Иегосафата. Юноша положил стрелу на тетиву дрожащими руками — не более чем жест отчаяния, нелепая надежда хоть как-то уравнять шансы, — и пустил ее в полет. Уже на излете она должна была клюнуть в плечо одного из израильтян и самое большее оцарапать кожаный нагрудник, но, повинуясь взору Михаила, вновь набрала скорость и высоту, налилась силой и вонзилась Ахаву прямо в грудь, в узкую щель между пластинами его доспеха. Невозможный, невероятный выстрел. Царь обмяк, ухватившись за борта колесницы. Колесничий развернул лошадей и погнал их, безумным галопом мчась прочь с поля битвы. Трое ангелов проводили колесницу взглядами. Царь старался держаться как ни в чем не бывало и скрывать, что кашляет кровью. — Вот так, — сказал Михаил. — Умирает, и убил его смертный. И никому из нас не пришлось сражаться на стороне почитателей Хадада. — он хохотнул и снова хлопнул Ниммерила по плечу. — Когда на тебя накатывает паника на поле боя, думай. Просто думай. Выход есть всегда. — Да, мой господин, — промямлил Ниммерил, сгорая от стыда. — Теперь я вас оставлю, — заявил архистратиг, но вдруг остановился, привлеченный чем-то вдалеке. — Тут у вас обретается чертов демон. Наблюдает за битвой. Видимо, явился за Иегосафатом, но тому следует сегодня остаться в живых. Азирафель, похолодев, обернулся. Кроули действительно был там — стоял среди маленькой пестрой толпы обитателей обоза, что пробрались вперед и с опаской следили за боем, готовые быстро рассыпаться в окрестных холмах, если вдруг дело будет дрянь. Рядом раздался какой-то звон, и Азирафель снова глянул на Михаила — тот уже бормотал благословение над посеребренным наконечником. Это было тяжелое боевое копье, с длинным древком и широким лезвием, оружие ближнего боя. Михаил перенес вес на отставленную назад ногу, отвел руку и метнул копье легко и изящно — так, словно оно ничего не весило, будто бы в руке его был легкий дротик. Этот бросок был едва ли не самым красивым зрелищем, что Азирафель видел за всю свою жизнь, и художники-смертные, вероятно, рыдали бы, вымаливая право запечатлеть Михаила на холсте и в камне, но ни разу в жизни Азирафель не заботился о красоте меньше, чем сейчас. Он застыл, примороженный к месту ужасом, и следил, как копье летит в цель — и сбивает Кроули наземь. — Оружие мне верните, — велел Михаил буднично. — Я принесу, — вызвался Азирафель, вдруг обнаружив, что почему-то все еще может говорить. Он сорвался и побежал. Сердце колотилось где-то в горле. Людей вокруг уже не было, вероятно, копье, сразившее одного из них, примерно всех напугало. Азирафель упал на колени подле Кроули, совершенно не заботясь, как будет выглядеть в глазах ангелов. — Кроули! Он был каким-то чудом все еще жив, скрючившись вокруг древка и хрипло дыша. Азирафель попробовал помочь ему выпрямиться, но он лишь взвизгнул, пронзительно и страшно. «Что же мне делать?» — Азирафель поднялся на ноги, продолжая лихорадочно соображать. Чего от него ждали, было очевидно: он должен был упереться ногой Кроули в плечо, выдернуть наконечник и прикончить демона. Он всмотрелся так пристально, как только мог, — проклятая штуковина не просто пронзила бедного мальчика насквозь, и материальное его тело тут же бы умерло, попытайся Азирафель ее вытащить, — хуже всего было то, что из раны текла не только кровь. То ли копье Михаила было так выковано, то ли дело было в благословении, но из Кроули истекала сама его сущность — умирал именно он сам, а не только тело. Азирафель запретил себе беспокоиться, что архангел наблюдает за ним, он просто продолжил думать, а потом положил руку Кроули на плечо и сотворил чудо. — Демон сделал что-то! — завопил он. — Он исчез! Но я верну твое копье, архистратиг! — и нырнул следом за Кроули, но еще успел увидеть отвращение на лице Михаила и то, как он укоризненно качает головой, кляня всеобщую тупость.

* * *

Было темно. И он обливался пóтом, хотя стоял жуткий холод. Очень странно, потому как теперь лето, и был жаркий день, и он наблюдал за битвой, когда… Кроули зашипел и скрючился еще сильнее. Боль не утихала. Не помогало ничего. Вот дрянь, совсем ничего. Ему просто нужно собраться с мыслями, и он сможет исцелиться, просто нужно… Но мысли внезапно стекли туда, куда он не смог за ними последовать. «Ого, — подумал он, когда они снова стали различимы, — оказывается, копье, продетое сквозь твои кишки, жутко мешает сосредоточиться. Кто б мог подумать». — Руки на древко, — скомандовал он себе вслух. — И тяни. Давай… а-а-а-а! Когда он снова открыл глаза, то подумал, что это мог быть обморок. Как же хорошо, что никто не видел, что он настолько оконфузился. Раздался хлопок, и рядом появился Азирафель. — О, хвала небесам, — выдохнул он. — Я подумал, что отослал тебя в свой городской дом, и когда тебя там не оказалось, просто обезумел, а ты здесь. И ты жив. — Что… Азир… — Тш-ш-ш-ш. Дай мне взглянуть. Можно? Я только… Азирафель попробовал чуть-чуть разогнуть ему спину. Кроули издал звук, которому немало удивился сам, как только смог заставить себя замолчать. Потом почувствовал, как раны осторожно коснулась рука, и сначала это было даже хуже, но потом по животу стала распространяться чудесная немота. Одно из двух, либо за ним пришла смерть, либо Азирафель сподобился устроить что-то полезное. Сейчас оба варианта казались Кроули одинаково неплохими. Он позволил уложить себя на бок и краем глаза наблюдал, как Азирафель, достав нож, разрезает его тунику, а потом нетерпеливым жестом отправляет чертову тряпку в небытие целиком. — Выдерни… выдерни его, — прохрипел он. Азирафель встревоженно на него глянул. Пригладил ему волосы. Потом опустился рядом с ним на колени и принялся гладить по щеке. Это жутко раздражало. Занимается всякой чепухой, когда мог бы уже выдернуть эту штуку. — Я не могу. Тебя пробило насквозь. Нужно ломать древко. Но дело даже не в том, Кроули. Михаил принес оружие, убивающее демонов. Он же шел к людям! Проклятье, ну кто так делает… Ты сам знаешь, что происходит с телом, когда из такой раны вытаскивают копье. Оно сейчас словно пробка, вытащу — и тело истечет кровью. А из этой раны потечет не только кровь, копье Михаила ранило саму твою сущность. Я знаю, что не смогу исцелить эту рану ни достаточно быстро, ни достаточно хорошо. Кроули смотрел на него, стараясь не дышать слишком глубоко или не дышать совсем, но тело предавало его и настойчиво, судорожно втягивало в себя воздух. Из того, что говорил Азирафель, он не понял почти ни слова. — Вытащи, — прошипел он снова, после еще одного чудовищно мучительного вдоха. Ангел вытащит копье, и боль уйдет. Это было единственным, в чем он был уверен. — Дорогой мой, — сказал Азирафель, — ты умрешь. — Он плакал, и это печалило Кроули, но печаль тоже была где-то чудовищно далеко. — Ты умираешь. — О, — сказал Кроули и закрыл глаза. — Вытащи… — он застонал, когда Азирафель перехватил его так, чтобы было удобнее обнять. Чертовы ангелы, невнятно подумал он. — Послушай, — сказал Азирафель хрипло, голос дрожал от слез. — Я не хочу, чтобы ты умирал, Кроули. Ты мой друг. — Не дай мн-умреть, — выдохнул он, соглашаясь. Боль накатила снова. — Послушай меня. Я знаю, что ты не понял как следует. Михаил метнул в тебя что-то из своего арсенала убийцы демонов. Я не смогу тебя исцелить. Понимаешь? — Устал… очнь, — сказал Кроули. — Нет. Кроули? Просыпайся. Кроули, ты должен сказать мне свое настоящее имя, понимаешь меня? Я знаю, что требовать этого черт знает как грубо с моей стороны, но просто, черт подери, скажи, и все! Кроули снова нашарил древко, ухватился и надавил — и когда боль отступила, а онемение начало возвращаться, он почувствовал, как у него проясняется в голове. Он посмотрел на Азирафеля. — Мое имя? Он втянул в себя воздух, и это оказалось не больно. Это было невероятно. Он даже думать мог. Какая же морока с этими настоящими именами. Вот накрутили. «А еще, — кто-то словно бы шепнул ему на ухо, тихонько и соблазнительно, — хоть кто-то будет помнить твое имя, когда тебя не станет». Но его ехидный разум мгновенно оскалился на эту сентиментальную чушь. Как же пресветлый ангел объяснит, откуда он знает имя вражеского агента? Может быть, не сейчас, а через тысячи лет, но он проговорится. И ему станут задавать вопросы. И у Азирафеля будут неприятности. Так что хотя бы в одном Кроули был согласен с тем, кто стал после Войны его начальником: они вправе сотворить из самих себя что-то новое. И когда Азирафель склонился над ним, он прошептал ему в ухо: «Кроули». И недовольство на ангельском лице даже позволило надеяться, что он сможет ухмыльнуться в ответ. Может быть, часика через два. — О, Кроули… — сказал ангел. — Полагаю, это не имеет значения. Я буду сейчас… Я собираюсь называть твое имя. Вместе с другим именем. Думаю, тебе может быть немного больно. Он гладил его лоб и выглядел настолько несчастным, что Кроули собрался с силами и попробовал пошутить. Сделал глубокий вдох и постарался вспомнить, каким ехидным был раньше. — У меня копье… торчит… из брюха, — произнес он так внятно, как только мог. — Я вытекаю весь. Ты чертовски ненаблюдателен, Аз… Азирафель! — вот, мол, глянь, я-то знаю твое имя! Наверное, он перенапрягся, и боль нахлынула волной. Он уронил голову Азирафелю на грудь и хотел снова заорать «вытащи!», но, похоже, вряд ли он сможет орать когда-либо в обозримом будущем. Азирафель бережно уложил его себе на колени и воздел руки в молитве. Кроули начисто пропустил ее начало, было так больно, что он не мог сосредоточиться. Зачем ангел повторяет свое имя? Ага, просит даровать ему сил. — …и Ты, что исцеляешь больных, Ты, что врачуешь все раны, узри ныне того, кто повержен. Враги одолели его, пронзили копьем, и плоть отходит теперь от его костей; без Тебя, о Господи, как ему выжить? — Чего? — выдохнул Кроули. Он попытался хотя бы поднять глаза и мельком увидел Азирафеля с воздетыми руками, голова молитвенно запрокинута к небесам. О нет. Нет! — Постой… — Тех, кто пал, ты подымаешь, и даже тех, кто нисходит в Шеол… — Азирафель! — Ты возносишь их высоко, и обращаешь слезы в радость, и никто не ведает более печали. Тени в скорбящем доме расступаются, и те, кто рыдал, поют во блаженстве… — Зачем… Что ты делаешь? — Ты приносишь надежду и весть об исцелении тем, кто уже облачился в траур, но увы! Увы, мой брат и мой друг, должен ли он уйти, должен ли пасть в бездонные бездны? Стать навеки потерянным для Твоего взора? Разве должны дни жизни его сгинуть бесследно, словно вода, что уходит в песок? Азирафель разорвал на себе одежды жестом плакальщика. Он сиял. Сиял, Кроули видел! Вся комната сияла. И Свет изливался на запрокинутое лицо ангела. Кроули судорожно огляделся, уже не заботясь о своей ране, и предпринял героическую попытку скатиться с ангельских колен, но сдвинулся едва ли на дюйм и тут же распластался без сил, задыхаясь. — Не дозволь ему сгинуть, не допусти, чтоб кости его растеклись, как воск. Не дай ему обратиться во прах. Вспомни имя его с добром, а не с худом, о Господи! Свят… — Нет, — выдохнул Кроули, с ужасающей ясностью осознав, что сейчас произойдет. — Нет, нет, нет! — …Свят, Свят Господь Повелитель Воинств, помяни слугу твоего Кроули, о Ты… И Азирафель произнес Имя Божье, и Кроули забыл, как слышать что-либо еще. Все вокруг стало белым, сияющим, и где-то очень далеко он чувствовал, как тело его бьется в судорогах, удерживаемое лишь руками ангела. Боль от копья была просто чудовищной, но даже сквозь нее Кроули почувствовал, как Азирафель, прижав его к коленям одной рукой, другой крепко ухватился за древко. Раздался звук, будто от падения огромного дерева, и копье разломилось надвое, а в следующее мгновение ангел достал обломки — вынул с обеих сторон сквозной раны. Кроули почувствовал, как хлынула кровь, а с ней и остатки его сил, и как свет, обжигающе-ледяной, устремляется в рану ей навстречу. А потом вдруг понял, что обращается, принимает истинную форму и беспомощно, беспорядочно и мучительно бьет крыльями. Азирафель все говорил и говорил, но смысла уже не осталось нигде и ни в чем. Все быстро куда-то скользило, и Кроули позволил ему ускользнуть совсем, и был благодарен поглотившему его беспамятству. Когда он очнулся, было совсем темно и чудовищно жарко. Он лежал, распластавшись на Азирафеле, который был теплым и очень основательным. Окончательно придя в себя, Кроули осознал, что крылья его бессильно разметались по сторонам, а крылья Азирафеля, чертовски огромные, укутывают их обоих. Будто десяток пуховых перин, если бы кто-то здесь озаботился изобрести уже такую штуку. Он искренне недоумевал, как выносит это Азирафель — ему-то каково на самом дне плотного кокона из тел и перьев? И Кроули не знал, как это выносит он сам — теперь, когда понял, что ангел еще и обнял его, обхватив руками под основанием крыльев. Ангелы… Им лишь бы понежничать. — Как ты себя чувствуешь? — Не хотел тебя будить, — сказал Кроули, поморщившись и сожалея, что упустил свой шанс уползти незамеченным. Он выкрутился из кольца рук и крыльев, сложил собственные и тут же вздрогнул от холода. В темноте засветился маленький огонек, завис между ними и выхватил из темноты встревоженное лицо Азирафеля. — Я не спал. Просто сидел тут и беспокоился о тебе. Почти два дня уже. — Ну, я в полном порядке, — сказал Кроули и ощупал себя для верности. — Ага, точно. Исцелен. Ты что, правда… — он опасливо глянул Вверх. Вроде бы за ними не наблюдали. — Это было очень неумно с твоей стороны. Как ты мог предвидеть, что твоему начальству есть до меня дело? — Помилуй, я ведь Туда не заявление в службу протокола подал, правда? — Азирафель, кажется, хотел изобразить праведный гнев, но получилась жалоба обиженного подростка. — Я не Его слуга, Азирафель! Нас могли испепелить на месте, нас обоих! Меня за то, что я хренов мятежник, а тебя за то, что идиот! — К счастью, в расчет брали не твое мнение, — заявил ангел. — Мы все Его слуги, Кроули. И ты в самом деле помогал Ниммерилу и мне, так? У каждого из нас своя роль в Замысле. — Да брось, с этой сопливой чепухой не продвинуться по службе ни Наверху, ни в Подвале, — пробормотал Кроули и пискнул от неожиданности, когда Азирафель вновь заключил его в объятия. — Ну ладно… Ладно, хорошо, я живой. Спасибо. Давай не будем отвлекаться! — совсем не чувствовать боли было настолько восхитительно, что на секунду Кроули почти что поддался соблазну обнять Азирафеля в ответ, но все-таки сумел удержаться и сохранить достоинство. — Признайся, ты просто искал возможность запустить руки в мои перышки, — сказал он едко, пытаясь восстановить хоть какую-то иллюзию нормальности, осторожно высвободился и уселся, прислонившись спиной к стене. — Знаю я вас, ангелов. — Да, должно быть, все так и есть, — согласился Азирафель с таким видом, будто пропишет ему еще сколь угодно объятий по первому требованию. — Мои политические взгляды не изменились, — предупредил Кроули. — Просто так сказал, вдруг ты интересуешься. Но в любом случае, где это мы? — У меня в имении, — сказал Азирафель. — Должно быть, я совсем разбаловал слуг, в доме не оказалось никого, чтобы нас встретить. — Может, и к лучшему, ты ж устроил здесь хреново богоявление, — буркнул Кроули, и они хором принялись хохотать, слегка истерически. — Просто заведи уже рабов, как нормальный человек, а? Поколачивай их, когда они начнут много о себе воображать, и тогда дом будет всегда готов к внезапным визитам. — Пойду раздобуду нам еды, — кивнул Азирафель. — Где-то же она должна тут быть, из поместья присылают продукты в городской дом. А заодно припугну всех, что мой лютый друг-рабовладелец нашептывает советы по ведению хозяйства. И ничуть не удивлюсь, если в ответ мне укажут на то, как упомянутый рабовладелец разбаловал собственных рабов. Ангел поднялся, почистил одежду и встряхнулся, заставив крылья исчезнуть. Ласково улыбнулся Кроули и вышел. Кроули стряхнул улыбку со своего лица и внимательно оглядел себя в свете чудесного светильника и тусклом естественном свете, пробивавшемся сквозь закрытые ставни. Ничего. Даже шрама не осталось. Окровавленное копье лежало у дальней стены, словно бы перепиленное пополам, красиво и аккуратно. Кроули прикрыл глаза, вспоминая, как Азирафель взялся за древко, бережно удерживая его за плечо. Ангел переломил копье одной рукой. Кроули мрачно глянул Вверх и ничего не сказал. Впрочем, вряд ли потолок рассчитывал что-то от него услышать. — Мои политические взгляды, — повторил он наконец, — не изменились. Он принялся равнодушно разглядывать стену, будто бы все окончательно ему наскучило, и если кто-то быстро, будто украдкой, благодарно воздел руки к небесам, то это, разумеется, был какой-то совершенно другой демон. А что? В конце концов, даже свалившись в Шеол, можно не становиться совсем уж неблагодарной сволочью. Смертный на его месте уже поди клялся бы принести в жертву то, «чего он дома не знает». Да? Любой бы на его месте уже бы клялся принести жертву. Кроули не имел ни малейшего намерения быть таким идиотом, но чувство, что надо сделать хоть что-нибудь, не отпускало его. Он вздрогнул. Знать бы еще, что именно. Наверное, сейчас нужно просто перестать думать и заняться работой. К тому времени, когда Азирафель вернулся с парой имевших виноватый вид слуг, что тащили провизию, Кроули как ни в чем не бывало сидел на скамье, облаченный в новую изящную тунику. — Выпей вина, — сказал Азирафель, протягивая ему чашу, и приподнял бровь, когда Кроули опустошил ее залпом. — Вот, давай-ка… — он налил ему еще. Кроули недоуменно нахмурился, глядя на вновь опустевшую посудину, отломил кусок лепешки, зачерпнул тушеную чечевицу, а в следующую секунду уже пригнулся к столу, поедая все так быстро, как только мог. Когда он распрямил спину, миска была пуста, а большая часть хлеба со стола исчезла. — Я… слегка проголодался, — сказал он в некотором недоумении. — Прости, не собирался есть твою долю. — Все в порядке, дорогой мой, — успокоил его Азирафель и потрепал по плечу. — Тебе просто нужно было закрепиться на земле заново. — Он пододвинул к нему поближе четверть головки сыра, и смотрел, пощипывая остатки хлеба, как Кроули уминает и ее. — Принести тебе еще? — Нет, спасибо, — сказал Кроули. — Думаю, я уже в порядке. — Он и в самом деле так думал, так что решил, что пора поразмыслить, что делать дальше. — Что ты надумал насчет Михаила и своего гостя? Как будешь объяснять то, что так надолго сбежал? — А-а, — отвечал Азирафель беззаботно, — понимаешь, какое дело, я ведь целую вечность гонялся за тобой. Ты удрал практически на край света, мерзкий трусливый демон… — Ну спасибо. — Михаил любит такие сказки. В любом случае мне потребовалась уйма времени, чтобы тебя найти, а к тому времени, как наконец отыскал, ты вместо того, чтобы умереть с честью, подло удумал себя исцелить. А потом мы с тобой слегка намяли друг другу бока и переломали копье в потасовке. — Знаешь, — сказал Кроули, — а я понимаю, почему этому Ниммерилу понадобилась твоя помощь, чтобы соврать, — он улыбнулся, увидев, как надулся ангел. — Азирафель, — сказал он, — что мы будем делать с… — он показал Вверх. У того сделался обеспокоенный вид, потом вид виноватый, потом он снова забеспокоился, и наконец, глубоко вздохнув, с усилием взял себя в руки. — Просто продолжай повторять, что пути неисповедимы, дорогой мой мальчик. У каждого из нас есть работа. Ты ведь не смог бы выполнять свою, будь ты мертв, так? — Из тебя бы вышел ужасный учитель логики, знаешь? — По счастью, эту профессию изобретут еще очень нескоро. Кроули тихонько рассмеялся и был удивлен, насколько естественно прозвучал его смех. Азирафель выглядел гораздо счастливее, чем раньше, и, кажется, был полон надежд. Пора его расстроить. Он отвел взгляд. — Я собираюсь уехать из Самарии. Полагаю, сейчас самое время. — Что? Но… Этот народ настолько важен сейчас и для наших, и для ваших, Кроули, не будь глупцом. Просто заляг на дно на время, пока я не отошлю Ниммерила обратно… — Азирафель. Подумай, разве можно продолжать работать под прикрытием после того, как настолько феерически засветился? Рано или поздно кто-нибудь сунется проверить, и я планирую в это время быть уже очень, очень далеко. — Никто ничего не заметит, — сказал Азирафель горячо. — Никто. — Тем хуже. Я просто думать об этом не могу, понимаешь? Так что все, ты выиграл, Самария твоя. Мои поздравления, блестящая работа. Я удаляюсь. Когда-нибудь бывал в Северной Европе? — Боже, нет. Жутко холодно, и дождь все время льет. Ты возненавидел бы это место. Я бы возненавидел его. Надеюсь, никому из нас никогда не придется ступать на эти чертовы земли. Они там пьют пиво, Кроули. Медовуху! Кроули вздрогнул. Может быть, не стоит уплывать дальше Западного Средиземноморья. Или Кикладских островов. Или побережья Ионического моря. А может, просто пойти на юг в Иерусалим… Он встряхнулся. Дурень! Сказано же тебе, Западное Средиземноморье. Привыкнешь пить риоху, всего-то делов. — Но ты должен как-нибудь вернуться, — сказал Азирафель с таким несчастным видом, будто уже лишился единственного постоянного собутыльника. — Кто еще будет настолько регулярно проигрывать мне в «гончих и шакалов»? — Уже переписываем историю, а? — хмыкнул Кроули. — Можешь и сам сесть на корабль и навестить меня, когда все уляжется, через век-другой. — Я явлюсь пресекать твои козни куда раньше, несносное ты создание. — Хорошо. Задам тебе за доской достойную трепку. И выпивку поставлю, я тебе задолжал. — Кроули пожал плечами. — Могло быть хуже, мы с тобой могли быть смертны. Давай забирай игрушку Михаила и двигай домой. Увидимся, ангел. — Увидимся, Кроули, — отозвался Азирафель. — Оставайся здесь, сколько пожелаешь, я предупрежу слуг. Он нагнулся, подобрал обломки копья, невесело улыбнулся и вышел. Кроули дожевал последний кусок хлеба и поднялся найти кого-нибудь, кто принес бы еще вина. Он даст Азирафелю полный день форы, а потом и сам отправится в Самарию.