Взойди на Рамот-Гилеад и торжествуй

Азирафель стоял вместе с Ниммерилом в Чертоге из Слоновой Кости царского дворца в Самарии. Во дворец они явились невидимыми для смертных и теперь оглядывали происходящее спокойно и невозбранно. Вокруг было полно жаждущих славы и власти знатных мужей, что осаждали царского секретаря, требуя назначить им аудиенцию. Ниммерил таращил глаза на финикийские резные изображения херувимов на панелях, сплошь покрывавших стены, и на лице у него было примерно поровну удовлетворенного тщеславия и праведного гнева. — Почему у Ахава здесь такое множество ангелов? — спросил он. — Нельзя изображать нас вне святилищ! — Для ограждения от зла? — отозвался Азирафель рассеянно. — Или для красоты? Или, может, он просто поддерживает экономику своего тестя? О-о, вот этот в самом деле хорош, да? — Да… то есть, я имею в виду, это же идол! Резной истукан! — Ну, вряд ли резчик собирался ему поклоняться, здесь изображен просто один из Воинства. И весьма, надо заметить, средненький его представитель. Вот ты бы неплохо смотрелся в резьбе по слоновой кости, такой высокий, хорошо сложенный юноша. — Я бы… вы ведь не хотите сказать, что одобряете идолопоклонство, правда? Азирафель успокаивающе потрепал его по руке и попытался переключить его внимание на толпу воинственно настроенной знати. — Да услышит высокий Государь мой голос! Ко мне пришел пророк Господа нашего и говорил… — Покуда жив Господь на небе, да дарует он нашему Государю многие лета! Весь народ уже услышал реченное пророками, о Ахав сын Амврия… — Должен ли супостат вечно попирать гордость Израилеву? Разве сам Господь наш не воин? Да вспомнит мой Государь доблесть отца своего… — Запиши-ка мне имя этого мерзавца, — заявил Ахав своему писцу, даже не подумав понизить голос, а потом обратился к стоявшему подле него царевичу. — Никогда не уступай им ни пяди, сын мой Охозия. Уступишь пядь, они отхватят два десятка локтей. — Да, отец, — отозвался царевич. Азирафель вздохнул. Здешний кронпринц прилежно учился быть безжалостным, но Кроули, несомненно, был прав. Охозия никогда не будет настолько хорошо управлять государством, как это получалось у его отца. А младший… Азирафель взглянул на младшего царевича, тот как раз выражал свой восторг по поводу того, что сможет наконец продемонстрировать свои навыки боя на колесницах. Иорам будет смотреться на троне не лучше брата: больше всего его волновало, как взнуздать норовистую лошадку или оседлать норовистую бабенку. И еще эта неподобающая дружба с младшим офицером Иегу бен Нимши, человеком, слыша речи которого, Азирафель испытывал нечто вроде трепета: тот ухитрялся выдавать длинные тирады на англосаксонском за много столетий до того, как на земле вообще появятся первые англосаксы. — Фак ми в прорезь, — пробормотал Иегу, почти не разжимая губ. — Неужто, факен фак, мы наконец зафачим во-от-такенный фак сирийцам в факен глотку, фак-фак этот их Дамаск и так, и так, и кверху факом… — Что-о?! — завопил Ниммерил, и Азирафель едва успел чудесным образом сделать этот вопль неслышным. — Что за причудливое богохульство? — Ниммерил! Умерь неземное сияние. Просто сделай глубокий вдох — «вдох» это такая штука, которую делают легкими, мальчик мой, — и повторяй себе, что это просто смертный и он не умеет по-другому. — Но Иорам смеется! Случись что с его старшим братом, он будет законным царем! А он позволяет себе смеяться над такой пошлостью! — Ничего не должно случиться с Охозией, — сказал Азирафель. — Эта жуткая семейка, кажется, будет править вечно. Звук, который Ниммерил издал в ответ, подозрительно напоминал рычание, но он хотя бы вновь принялся слушать, что говорят вокруг. Ахав тоже, казалось, вполуха слушал то, что наперебой выкрикивали его придворные, кто болтая пустое, а кто страстно призывая царя идти войной. Наконец он поднялся с трона, и в зале сразу стало более или менее тихо, лишь с той стороны, где сгрудились бравые водители боевых колесниц, продолжали доноситься смешки и шепот. — Посылаю я весть брату моему Иегосафату, царю Иудейскому, — сказал Ахав. — Пиши, писец: так говорит Ахав, царь над Израилем — поставь должные приветствия, — пойдешь ли ты со мною воевать Бен-Хадада на Рамот-Гилеад? Вспомни, брат, что нынешний повелитель Дамаска повинен в смерти друга моего! Так, теперь пропиши положенные слова прощания. Вы же, кто собрался здесь и кто мне внимает: собирайте людей, призывайте народ с земель ваших. Он спустился по ступеням в зал, и народ расступился перед ним, низко кланяясь. — Со мною идем, Охозия, — велел он, — и ты тоже, Иорам. Сами разъясните матери, отчего вам следует идти с войском, как и полагается мужам. Когда же придет ответ от Иегосафата, а это не должно занять более десяти дней, все снова здесь соберемся. Если же не придет ответ на десятый день, то войско развернется к югу. — Мне прибавлять это к письму, государь? Ахав задержал на нем тяжелый взгляд и, ни говоря более не слова, удалился вместе со своими сынами. — Получилось! — возликовал Ниммерил, как только царь с царевичами скрылись во внутренних покоях дворца. — Благодарю, Азирафаил, благодарю! — Не торопись пока на Небеса с докладом, — посоветовал Азирафель. — Сперва, полагаю, следует дождаться хотя бы начала войны. — Спасибо, я так и сделаю. Как вы советуете! Вы так мне помогли, Азирафаил, и так невероятно искусны — я непременно расскажу об этом всем! — О, прошу, не надо оповещать все Небесное Воинство, что я законченный лжец. Я знаю, что ты считаешь это весьма полезным навыком для выживания на земле, но, видишь ли, едва ли это понравится моему непосредственному начальству. — Вы слишком скромны, — сказал Ниммерил восхищенно. — Такое мастерство — и такая скромность! Вы посвятили работе с этими существами столько лет и не желаете хотя бы признания своих заслуг? — Все в порядке, мальчик мой, — заверил его Азирафель, повторяя про себя: «Господи, ну за что мне?» — Давай-ка лучше последуем за царем и узнаем, о чем он будет говорить с сыновьями наедине. А потом вернемся сюда, как раз к приему иудейских послов. Тут нынче в моде такая пестрая роскошь, она доведет меня до мигрени. Они проследовали в личные царские покои, убранные несколько менее богато, нежели парадный зал. Азирафель ловко подхватил горсть фиников с подноса пробегавшей мимо служанки, уселся на подушке в самом углу и жестом пригласил Ниммерила сесть рядом. — Вот, попробуй. Невероятно хороши. Прибыли, полагаю, из царских садов в Изрееле — ты ведь знаешь, что царь выкупает тамошние земли у тех, кто владел ими веками? И сделка примерно такова: земли в обмен на жизнь. — Уверен, со смертью Ахава новый царь вернет земли владельцам, — заявил Ниммерил и увязался следом за другой служанкой, она несла вино и была чрезвычайно обескуражена, увидев, что две самые красивые чаши исчезли у нее с подноса вместе с самым пузатым кувшином. Ангелы уселись и принялись закусывать, наблюдая, как царь Ахав обедает в семейном кругу. Тут драпировки на дальней стене комнаты раздвинулись и появилась богато одетая женщина средних лет, а следом за ней две служанки. Одна из них приставила к столу еще одно кресло, другая красиво разложила вокруг него шлейф своей госпожи, когда та уселась. Девушки принесли вино и блюдо с хлебом и фруктами и встали за спиной царицы. — Вот, Ниммерил, знакомься, это Иезавель, — заметил Азирафель и поднял свою чашу, приветствуя достойного противника. — Она такая маленькая, — удивился тот. — И этой женщине почти удалось остановить войну? — Маленькая, о да. Но каждый локоть ее роста — это мозги. — Какой нестандартный дизайн. — Нет, я имел в виду, что… Или, впрочем, просто забудь, что я сказал. — Все мужи от Дана до Вефиля бесят меня нынче утром, жена моя, — заявил Ахав. — Кажется, весь народ неожиданно сделался религиозен, и каждый так и норовит изречь пророчество. Как будто им нечем заняться в своих новообретенных поместьях. — Да, пророки примечательно единодушны, — отозвалась Иезавель. — И, как я слышала, во всем городе не осталось ни единого человека, который бы нынче не увидел сон или не был бы благословлен видением. Господь Израилев, видно, крепко осерчал на сирийского царя. — Ну еще бы, Бен-Хадад тот еще засранец. Подает плохой пример! А я не желаю, чтобы кто-то считал цареубийство удачным шагом при построении карьеры. Не в моей стране. Я собираюсь заручиться поддержкой Иудеи и пойти отбить у Дамаска Рамот-Гилеад. Ниммерил в полном восторге стиснул Азирафелю руку. — И в самом деле сработало! Как мне благодарить вас… — Да что ты, я счастлив помочь, мой мальчик, — скромно отозвался Азирафель. — Мальчиков я беру с собой, — продолжил Ахав. — Разумеется, каждого с достойной дружиной. — Мы не можем допустить, чтобы с войском ушли оба царевича, муж мой, — сказала Иезавель. — Будь благоразумен, дорогой супруг. Охозии следует быть в столице. — Я не останусь дома, словно трус! — взвился старший царевич. — Люди решат, что я буду негодным царем! Иорам пойдет воевать, а ведь он младше меня! — И намного красивее, — поддакнул Иорам и ткнул брата локтем в бок. — Временами вы оба ведете себя не лучше младенцев, — едко сказала Иезавель. — Иорам идет с войском потому, что наследник не он. И тебе это известно. И ты выезжал в прошлом году усмирять бунтовщиков, сын мой, так что прекрати дуться, оно не пристало царю, а я и так слишком долго отучала от этой привычки твоего отца. — Я царь царей, и я не дуюсь, — заявил Ахав, но тут же увял под насмешливым взглядом жены. — Не дуюсь… Ну, почти. Во имя всего Воинства Небесного, может, мне просто поставить тебя впереди войска, и тогда Дамаск сдастся без боя? Иезавель рассмеялась, и он весело ей улыбнулся. Азирафель поймал изумленный взгляд Ниммерила и лишь пожал плечами. Они, разумеется, ужасные люди, но нельзя было спорить с тем, что они очень любили друг друга, и это даже несмотря на то, что у Ахава имелась дурная привычка спать со служанками своей жены. — Возможно, твой брат смог бы прислать нам серебра, чтобы платить войску, жена, — сказал Ахав. — Это необычайно бы мне помогло. — Возможно, — отозвалась та. — Мало любви питает брат к любым арамейцам. Я напишу ему. Тебе же следует поторопиться с отправкой своих посланий, чтоб царь Арам-Дамаска не опередил тебя с предложением торгового союза. И, полагаю, пророки Мелькарта тоже могли бы сказать свое слово? Они оказали тебе немалую поддержку, когда ты вышвыривал отсюда ассирийцев. — Ни слова не было от пророков Мелькарта. Или Хадада, или Ашеры. Мне бы следовало испросить… — О нет! Они же ему скажут! Полный ужаса неслышимый вопль Ниммерила прервал царевич Иорам, который непрошенным влез в разговор. — А если Дамаск пойдет войной на дядю Баал-Эшера? — заметил он лениво, будто бы между прочим. — И сирийцы убьют дядю и всех его сыновей? Кто тогда станет править в Тире? Я ведь смогу тогда претендовать на трон? Охозия будет царствовать здесь, а я в Тире. Отец, что ты думаешь? Ахав краем глаза заметил выражение лица жены и притворился, что глуховат. — Дядя Баал-Эшер — любимый брат нашей матушки, — заявил Охозия с благочестивой миной. — Да благословит его Господь долгими летами! — Я просто рассуждал, — пробормотал Иорам, — я просто от кого-то слышал, что… — От кого-то? Я точно знаю, от кого, и должна сказать, что сын Нимши мне не нравится, — заметила Иезавель. — Я видела, как он правит своей колесницей и как он учит тебя управлять своей. Убьешься ты из-за него когда-нибудь, помяни мое слово. — Иегу мой друг! И он ничего такого не имел в виду, — заявил Иорам поспешно, ясно представив, как стряпают очередное дело о государственной измене. — Покуда и сам финикийский царь, и консорт его, благородная госпожа Ашера, благополучно здравствуют, самым лучшим для твоего друга было бы не иметь в виду вообще ничего, — кивнула мать. Азирафель крепко ухватил Ниммерила за запястье и удержал — в руке у того уже возникал из воздуха огромный меч. Возник, замерцал и под взглядом Азирафеля пропал снова. — Мальчик мой. Людям следует дозволять самим принимать решения. Они вольны верить в кого и во что пожелают и действовать соответственно, так уж сложилось со времен, эм-м… того случая в Саду. — Ну, если вы так считаете… — неохотно согласился Ниммерил, продолжая, однако, бросать убийственные взгляды в сторону Иезавели. — Я, честно говоря, никогда не знал толком, что там в Саду произошло. — Правда? Может, оно и к лучшему. Там не было ничего интересного.

* * *

Кроули стоял, смешавшись с толпой, что запрудила площадь перед Великими Вратами Самарии в ожидании зрелища. Цари Израиля и Иудеи вот-вот должны были друг друга поприветствовать. Место выбрали хорошо — широко, просторно, равно приятно и тщеславным глупцам, жаждущим, чтобы на них поглазели, и любопытным идиотам, собравшимся, чтоб поглазеть. Посмеиваясь, Кроули пробирался сквозь толпу и приискивал место получше. Осторожно, только осторожно! Ангелы точно где-нибудь здесь, а он совсем не стремился попасть на глаза этому парнишке Ниммерилу. Иегосафат был справным, крепким мужчиной с густой ухоженной бородой, в которой едва-едва начинала пробиваться седина. Он направился навстречу Ахаву с распростертыми руками, безоружный, готовый заключить царя в братские объятия. Будто и забыл, что Израиль не давал ему и шагу ступить по собственной воле вот уже больше десятка лет. — Ахав, брат мой! — возгласил он. — Приветствую тебя, брат мой Иегосафат, — отозвался тот. Цари обнялись, словно и вправду души друг в друге не чаяли, а шнырявшие в толпе заводилы, что состояли на довольствии у обоих дворов, принялись восторженно вопить. Наконец цари оторвались друг от друга. — Брат, пойдешь ли со мной отбивать у врага Рамот-Гилеад? — вопросил Ахав. — О да! Куда ты пойдешь, туда и я пойду, мой народ — это твой народ, и мои кони — твои кони! — вскричал Иегосафат ему в ответ, и в этот раз ликование толпы даже и подогревать не понадобилось. Кроули возвел глаза к небу. Можно подумать, Иегосафат мог ответить как-то иначе, учитывая взаимоотношения между двумя царствами и количество израильских советников, а также израильских военных, наводнивших Иудею с тех пор, как дочь Ахава вышла замуж за сына Иегосафата. Тем не менее следовало записать на счет царя пару очков за артистичность — его энтузиазм выглядел совершенно искренним. В другой жизни он мог бы сделать хорошую карьеру на сцене. Взгляд Кроули зацепился за подозрительный свет, лившийся откуда-то от самых Ворот, и он поспешно нырнул в толпу поглубже. Ага! Вот где Азирафель со своим гостем. Ниммерил откровенно привлекал к себе внимание, народ вокруг перешептывался, глазел, пытался флиртовать, а кто и стянуть у него чего-нибудь, и все оставались разочарованными: авансов он не замечал, а красть у него было нечего. Азирафель имел слегка раздраженный вид того, кто уже бессчетное число раз повторил, что можно сделаться невидимыми для смертных, и вот-вот начнет сердиться всерьез. Кроули ухмыльнулся: высок, хорош собой и туп как пробка — соответствует всем необходимым требованиям для работы ангелом. Нет, разумеется, Азирафель-то тупым не был, он был даже вполне сообразителен для ангела. И не был красив в этом слащаво-небесном кукольном смысле, как этот его Ниммерил. И хорошо, решил Кроули. Множество ангелов бы только выиграли, если б им тоже придали характера и индивидуальности. Для царей вынесли на площадь троны, и знать, израильская и иудейская, принялась тараторить трескучие речи. Цари сидели и глядели благосклонно, а когда кто-то из лизоблюдов разражался какой-нибудь совсем уж зубодробительной лестью, сквозь вежливость явственно проступало «нет, ну что за мудозвон!». Наконец Иегосафат воздел руку, призывая к тишине, и гомон вокруг слегка приутих. — Давайте услышим теперь Слово Господне, испросим пророков, будет ли победоносным наше воинство, — сказал он. — Пусть эти пророки, что столуются за мой счет, подойдут ближе, — велел Ахав. Пророки нестройными рядами двинулись вперед. Что ж, не все четыреста, но тут было достаточно тех, кто стал жертвой насланных Кроули снов и видений, и все они в один голос принялись уверять царей в том, что победа их предречена свыше. Многие несли откровенный бред, причем брехали фанатично и зрелищно, с пеной у рта. Седекия бен Хенаана размахивал двумя огромными коваными рогами, чем подвергал нешуточной опасности всех, кто оказался с ним рядом, и вопил, что забодает царя Дамасского самолично. — Все это звучит весьма обнадеживающе, — заявил Ахав тоном, предназначенным исключительно для Иегосафата. Кроули не сомневался, что ангелы уловили этот нюанс ничуть не хуже, чем он. — Все ли твои пророки здесь? — усомнился царь Иудейский. — Все то, что мы выслушали, звучит как-то слишком… одинаково. — Здесь все, кто хоть чего-то стоит, — сказал Ахав. — Есть еще горстка лентяев, что я унаследовал вместе с прочим добром от отца моего, но они главным образом пророчествуют, что я увеличу им содержание. Ах да, есть еще тот мерзавец Михейя бен Имлах, разумеется. Он бы предрек, что черное станет белым, если бы думал, что меня это разозлит. Ненавидит меня, не знаю с чего бы. — Господь всеблагой, да он, должно быть, лишился рассудка, — заявил Иегосафат со столь точно сыгранным изумлением, что Кроули снова уверился, что по царю плачут подмостки. — Пускай же безумец придет сюда! Ахав сверкнул на него очами, но подозвал одного из стражников. — Приведи ко мне Михейю бен Имлаха, пророка. Если начнет отказываться, арестуйте. Если же он продолжит упорствовать, тогда… — Да, о царь! Тогда весь Израиль будет скорбеть о кончине столь выдающегося человека. — Превосходно. В ожидании Михейи цари развлекались, кидая в толпу сласти и со снисходительным одобрением взирали, как люди собачатся, пытаясь добраться до подачки. Пророки продолжали создавать фон, хором бормоча о великой победе, которую Небеса несомненно и очевидно вложат в руку царя. Ангелы в отдалении довольно ухмылялись и тоже жевали сласти от царских щедрот. Кроули нырнул в город и лично проследил, как Михейю конвоируют на площадь. Вот и славно. Теперь наконец все услышат голос разума. Пророка привели пред царские очи, он поклонился, явно растерянный. Ахав сложил руки шатром и глянул на него так, как основательно проголодавшийся волк глядит на стреноженную овечку. — Ну так что, Михейя? — спросил он. — Есть у тебя для меня Слово Господне, или как? Идти ли мне на Рамот-Гилеад? Воевать Бен-Хадада — или дома посидим? Михейя посмотрел на Ахава, потом на Иегосафата, на толпу, что притихла, дабы его услышать, и на пророков, что таращились на него в некотором удивлении. Облизал губы. Пригладил бороду. — А и иди, — заявил он хрипло, разглядывая собственные ноги. — Сходи! Взойди и торжествуй, и Господь тебе вложит. — Чего? — завопил Кроули, но никто не услышал этот вопль, кроме, разумеется, Азирафеля и Ниммерила. Он витиевато благословил собственную тупость и припал к земле, затаившись за стайкой молодых девушек. — Михейя бен Имлах, ты трус и лжец, — заявил Ахав. — Или так боишься ты царя Иудейского, что позабыл свою вечную ненависть ко мне? Михейя дернул щекой и глотнул пересохшим горлом. Когда он поднял взгляд, страха в его глазах не было. — Я вижу всех израильтян, рассеянных по горам, как овцы, лишившиеся пастуха, — провозгласил он. — И слышу, как говорит Господь: нет у них пастыря, пусть возвращаются с миром каждый в свой дом. — Вот, как я и обещал, — сказал Ахав Иегосафату, — Нет никакого проку выслушивать бессмыслицу. Пусть идет он обратно домой. — Слушайте слово Господне! — завопил Михейя во всю свою мочь. — Видел я Господа, сидящего на престоле Своем, и все воинство небесное стояло при Нем, по правую и по левую руку Его! И сказал Господь: кто склонил бы Ахава, чтобы он пошел и пал в Рамофе Галаадском? И один говорил так, другой говорил иначе; и выступил один дух, стал пред лицем Господа и сказал: я склоню его. И сказал ему Господь: чем? Он сказал: я выйду и сделаюсь духом лживым в устах всех пророков его. Господь сказал: ты склонишь его и выполнишь это; пойди и сделай так. И вот, попустил Господь духа лживого в уста всех сих пророков твоих! Но Господь изрек о тебе недоброе! [3] Толпа заохала и запричитала, а оттуда, где стояли ангелы, раздался душераздирающий вой, будто озлился какой-то огромный дикий кот. Наконец вышел вперед Седекия бен Хенаана и от души съездил Михейе по сусалам. — Брехун! — рявкнул он. — Не слушай его, о царь! Не было ли всем нам передано слово Господне? Что же касаемо тебя, Михейя, то какой же это дорóгой мог посланец Господа дойти от меня до тебя, а? «Вниз по улице пару кварталов», — ухмыльнулся Кроули, который немало приободрился, услышав, как Михейя огласил нужный текст. — Какой дорóгой? А ты, провалиться мне на этом месте, узнаешь, когда забьешься к себе в чулан, пытаясь спастись от воинов Дамаска! — вопил Михейя в ответ, воздевая руки. — Арестуйте этого человека, — взревел Ахав. — И держите на голодном пайке, покуда не вернусь с победой! — Он вскочил, пылая гневом. — Судить его за измену сейчас мне недосуг. — Я говорю правду! — крикнул Михейя, когда его уже волокли прочь. — Чистую правду! Кроули проводил его взглядом. А потом долго смотрел вслед царям, что удалились с площади обратно в город. Они что, все-таки собрались воевать? После того, что услышали? Как можно было выразиться еще яснее? Иногда он совершенно не понимал людей. И ведь придется теперь тащиться на эту битву, чтоб ей благословиться вдребезги! Надо лично проконтролировать, как все пройдет. * * * Примечание: [3] Текст пророчества Михейи (Михея) приведен согласно Третьей Книге Царств в Синодальном переводе (3 Цар. 22:19–23). В оригинале автор цитирует Танах.