День третий
28 мая 2022 г., 22:00
В который Эрен ведет себя странно, Ривай покупает мороженное, а щенок обретает имя
Эрен хватает оставленный матерью ланч-бокс, не удосужившись уменьшить его и аккуратно убрать в карман, как он обычно делает, и залетает в камин, лишь чудом умудрившись не прочесать полы собственным носом, когда путается в развязанных шнурках. Он появляется в участке с опозданием на десять минут, с растрепанной копной волос, торчащих во все стороны и, кажется, навеки спутавшихся после беспокойного сна, и обеспокоенно выдыхает. — Ох, дорогой, что стряслось? — спрашивает Петра, привычно скидывая свои удобные кроссовки, в которых прогуливается до участка, и меняя их на стильные туфли. — Мерлин, это что, щеночек?! Эрен переводит дыхание, с трудом осознавая смысл ее слов, пока до него не доходит, что его щенок по имени Щенок зажат в руке и смотрит на него с таким негодованием, что, будь он побольше, Эрен точно остался бы без пары пальцев. — Черт, прости, — шепчет он, разжимая ладонь и медленно плетясь к столу Петры, которая уже светится он восторга и желания потискать что-то невероятно миленькое. — Посиди пока с ней, не хочу, чтобы ты слышал, как он будет меня отчитывать. Петра хихикает, аккуратно забирая малыша и подбадривающе хлопает Эрена по плечу, провожая в кабинет Ривая, и он снова тяжело вздыхает, переступая порог. Ривай поднимает на него равнодушный взгляд, оглядывая с ног до головы, и, сообразив, что Эрен тупо встал в проходе, поднимает бровь в молчаливом вопросе. — Я, э-э… Проспал. Прости, — бормочет Эрен, не зная, куда спрятать глаза, потому что это ужасно глупо, и он выглядит глупо, и в метре от них раздаются восторженные «уси-пуси» визги, и молчание напрягает сильнее, чем пара крепких матерных слов и выговор. Ривай молчит еще секунд тридцать, прежде чем сказать: — То есть мой утренний кофе отменяется? Эрен чувствует, как на него в секунду обрушивается волна абсолютного душевного скепсиса, не оставляя и следа от чувства вины и стыда, и он равнодушно медленно хлопает глазами, глядя в невозмутимое лицо Ривая, и зеркально поднимает бровь, пытаясь сказать «ну ты сейчас серьезно, да?», но быстро сдается, выдыхая и качая головой. Возможно, все вокруг правы, и сумасшедшие здесь вовсе не люди, превращающие свои дома в болота, а они двое. Ну и Петра. И, возможно, ребята из второй смены. Он плюхается за стол, все еще чувствуя на себе внимательный взгляд, кидает на стол контейнеры с едой и падает головой на столешницу, пытаясь, наконец, проснуться. — Значит, обед сегодня пройдет у Эда, — невозмутимо продолжает Ривай, возвращаясь к своим документам и левитируя парочку из них Эрену. — Я не могу функционировать без его кофе. Уверен, он подливает туда какую-то херню, вызывающую зависимость. — Кофеин. — бубнит Эрен в собственный локоть, прежде чем устало поднять голову и взглянуть на свежие пергаменты. — Кофеин вызывает зависимость. Ривай только задумчиво сводит брови, будто только что осознал нечто невероятно очевидное, но не замеченное раньше, и его мозг все еще не может принять тот факт, что ответ мог быть настолько прост. — Уверен, дело не только в этом, — наконец говорит он себе под нос, и добавляет уже чуть громче. — Еще не было ни одного письма. Будем делать ставки? Эрен ухмыляется, вчитываясь в идиотскую форму и покусывает кончик пера. «Количество уничтоженных темной магией комплектов формы», — читает он, занудно выставляя в графе нолик и двигаясь дальше. — Даже не знаю. Может, день начнется не с совы, а, скажем, сработают сигнальные чары? Давненько никто из малышни не устраивал магических безобразий где-нибудь в центре парка. — Резонно, — хмыкает Ривай, откладывая перо и поднимая на него взгляд. — Кстати, пока тебя не было, пятилетний карапуз залил водой всю церквушку на холме. Полностью. Такое творилось, я думал, что святой отец сведет меня с ума, пока мы дожидались обливиэйторов. — Да ну? Вот везунчик, — смеется Эрен, лениво подперев голову рукой и глядя в смеющиеся глаза Ривая, замечая, как тот поджимает губы, чтобы не улыбаться еще шире. — Не могу придумать более крутого способа узнать, что ты волшебник, чем неконтролируемый выброс магии на глазах у отца Нилсона, посреди воскресной службы. — Кажется, он очень хотел пить, а родители шикали на него, прося подождать окончания проповеди. — О боже, — смеется Эрен, — я всегда пропускаю все самое интересное. — Неправда, ты каждый год возвращаешься к фестивалю. Это самое интересное. Ох, Эрен идиот. Он хлопает себя по лбу под тихие смешки Ривая, потому что действительно умудрился за всей этой суматохой по окончанию школы и экзаменами забыть о главном событии лета — о фестивале. — Как я мог забыть, боже мой, я такой тупица, — трагично бубнит Эрен. — Без сомнений, и мы вернемся к фесту позже, когда ты наконец объяснишь, что это за гнездо у тебя на голове, почему по участку носится тявкающий кролик-лилипут, и какого хрена ты опоздал?·◦•☼❁☼•◦·
— Она будет дуться на нас вечность, — говорит Эрен, когда Эд ставит на их столик две ароматных чашки какого-то нового, определённо чертовски вкусного, кофе и маленькие подносы с яичницей-глазуньей, парой колбасок и фасолью. — Эд, что ты добавляешь в наш кофе? Он незаконно вкусный. Эд шуршит фартуком и тихо посмеиваясь убеждает, что нет большей магии, чем маггловское воображение. Эрен в ответ только улыбается, хватаясь за приборы, а вот Ривай, на его взгляд, остается не особо убежден ответом, провожая Эда до стойки прищуренными глазами. — Она переживет, это раз, — говорит он, не отрывая взгляда от старика, — и я все равно за день съем все, что она притащит на этот раз, это два. Я должен узнать, в чем его секрет. — Что? — переспрашивает Эрен, отрываясь от поедания своего «завтрака на обед» и бубня с открытым ртом, за что тут же получает предупреждающий взгляд Ривая, от которого кровь стынет в жилах. Если кого и раздражает его варварское поведение за столом сильнее, чем его мать, то это однозначно Ривай. — Прости, — добавляет он, все также продолжая жевать и тут же осознает, что не делает лучше, просто бросая извиняющийся взгляд. Ривай просто закатывает глаза, решив, видимо, никак больше это не комментировать. — Эд. Я должен узнать, что он делает с моим кофе. Мое чутье никогда не обманывает. Эрен решает, что у Ривая, судя по всему, развивается паранойя и просто наигранно-мило улыбается ему в ответ, кивая головой. Очевидно, однажды тот пополнит ряды местных психов, и Эрен будет рассказывать местной шпане, что когда-то этот безумный коротышка, строчащий жалобы, что его опять пытались отравить, был лучшим аврором из всех кого он знал. — Даже не думай об этом, — угрожающе шипит Ривай, вырывая его из поплывших грез о далеком будущем. — О чем? — невозмутимо хлопает глазами Эрен, будто только что не вызывал для него санитаров в собственной голове, мирно похлопывая по плечу и обещая со всем этим обязательно разобраться и наказать виновных. — Эта сраная улыбка, — почти обижено бубнит Ривай. — Даже не думай использовать ее на мне, я не чокнутый. Мне просто невероятно скучно. Этот месяц самый занудный за все время моей службы. — Ты говоришь это каждый месяц, — напоминает Эрен, мысленно решив пока еще дать ему шанс, но на всякий случай внимательно следить за симптомами. — Возможно, каждый следующий месяц скучнее предыдущего, — строит догадки Ривай, отправляя в рот очередной кусочек колбаски. — Ты обожаешь скуку, — отвечает Эрен и смеется, когда Ривай возмущенно смотрит в ответ. — Йегер, сколько мне, по-твоему, лет? — Тридцать два? — спрашивает Эрен, что довольно странно, потому что ему нет смысла уточнять, он знает, что прав. — Вот именно. Тридцать два, а не сто тридцать два. Я не люблю скуку, я люблю свою работу. Эрен скептически поднимает бровь. Ему хочется сказать, что его работа и является сущей скукой, но он знает, что это будет ложью, и что это те самые аргументы, которые заливают ему в уши все вокруг, а он совершенно иного мнения. Их работа не скучна, она бывает очень даже веселой, и она просто тихая и комфортная, но очень важная для жизни их сообщества. И Ривай жалуется на скуку каждый раз, когда выпадает очень уж долгий и унылый день без малейших происшествий, а ему самому слишком лень выбираться из участка, чтобы пройтись по парочке стариков и уточнить, все ли у них хорошо. Так что Эрен закрывает рот раньше, чем станет рупором идиотских претензий ничего не понимающих в их приоритетах людей и вместо этого решает обратиться к другой стороне дискуссии. — Когда ты последний раз развлекался? — спрашивает он, левитируя пустую тарелку в сторону подсобки, потому что сейчас в кофейне никого, кроме них, и он может позволить себе эту маленькую шалость. Ривай кажется действительно сбит с толку этим вопросом, но почти сразу расслабляется, забавно хмуря брови, пока роется в собственных воспоминаниях. — Дай подумать, — бубнит он, двигая чашку кофе ближе к себе. — Мы с Лори вчера решили испечь чего-нибудь вкусного и смотреть фильмы, пока не отключимся. А на прошлой неделе я был на ужине у Микасы и, естественно, от души повеселился, издеваясь над Жаном. Что еще… Кажется, выходные прошли так себе, но, думаю, твои обвинения несостоятельны. Я не живу одной лишь работой. Эрен слушает, чувствуя, как в груди что-то разрастается, и это что-то ему вовсе не нравится. Это что-то не является чем-то хорошим, потому что хорошее не может так выкручивать внутренности, и это странно, потому что он должен бы порадоваться, что Ривай может жить обычной жизнью, что у него есть эта жизнь за пределами участка и их совместных шуток, дурацких игр, традиционных утренних кофе и несовместимых ингредиентов притаскиваемых закусок Петры. Что они могут спокойно ужинать с Микасой и Жаном, без него, и что у Ривая есть какая-то Лори, о которой он никогда не слышал, и что вечерами они вместе накрывают на стол и заваливаются смотреть фильмы. Да, Ривай не живет одной лишь работой. Точно. — Приятно слышать, — после, кажется, затянувшегося молчания, выдавливает он улыбку и поднимается из-за стола, в один заход добивая остатки своего кофе. — Думаю, пора возвращаться, иначе нам точно несдобровать. Не хочу, знаешь, очнуться в госпитале святого, мать его, Мунго с начищенным каблуком Петры, торчащим из задницы. Ривай внимательно наблюдает за ним, явно почувствовав, что что-то не так, и Эрен это видит и просто надеется на то, что тот промолчит и не станет дальше развивать тему, потому что Эрен и сам не может толком ответить себе, какого черта он так взбесился, и все, чего ему хочется, это забыть обо всем этом до тех пор, пока не окажется в своей шумной комнате, за толстыми стенами, и не подумает об этом еще раз, когда никто не будет подглядывать за его размышлениями. И Ривай действительно будто понимает это, потому что молча кивает и поднимается следом. До участка они прогуливаются пешком, переговариваясь с машущими им прохожими, слушая последние новости и уверяясь в том, что у всех все хорошо. Солнце ярко светит, лаская лицо своими лучами, и Эрен щурится, в попытках разглядеть хоть что-то дальше своего носа, и прислушивается к запаху свежескошенной травы и тянущемуся аромату каких-то специй из маленьких фургончиков с едой. — Погоди-ка, — говорит Ривай, отходя куда-то в сторону, и Эрен наблюдает, как он переговаривается с Розой, молодой магглой-мороженщицей. Она широко улыбается и, кажется, эта беседа в целом ужасно милая, а после Ривай забирает у нее два рожка и с равнодушным видом возвращается к Эрену, протягивая ему один и бубня что-то вроде «даже не думай отнекиваться, я пока еще помню, что ты обожаешь мороженное», и от этого почему-то сердце щемит, и Эрен благодарно принимает угощение, не говоря ни слова, но отмечая, что бессознательно улыбается в пустоту как идиот. И, возможно, совершенно не важно, что там у Ривая за уголки жизни, в которых его нет, и что это за Лори, или как там ее зовут, пока Аккерман замечает, что Эрен чем-то расстроен и пытается утешить его своими способами, даже если старается не показывать, что это его волнует, или же просто не умеет этого делать как-то иначе. И пока он помнит, какое мороженное любит Эрен, и что он вообще его любит. На рабочее место Эрен возвращается уже отбросив идиотские мысли и в привычно приподнятом настроении, и Петра встречает их надутыми губами и обиженно-хмурым видом, а на ее столе разложены странные мясные шарики, собранные в бусы и посыпанные чем-то вырвиглазно-салатовым. Щеночек, Гриль-номер-два или просто миниатюрный комок шерсти, судя по всему, считает ужасно увлекательным пытаться повторять выражение лиц и усердно старается сделать такую же обиженную мордочку, время от времени бросая взгляд на Петру, и они оба выглядят так нелепо, что даже Ривай не может удержаться от улыбки, которую усиленно, но почти безуспешно пытается сдержать, когда молча забирает свою порцию и благодарит Петру за угощение, на ходу бросая что-то между извинениями и оправданиями в стиле «Кофе, Петра, понимаешь, мне был необходим чертов кофе, а Йегер умудрился проспать».·◦•☼❁☼•◦·
— Значит, ты не можешь придумать ему имя, — не спрашивает, а скорее констатирует Ривай, внимательно глядя на щенка, рассевшегося прямо на пересечении их столов и усердно пережевывающий нагло украденный у Ривая мясной шарик. — Все так. Есть идеи? — Бубнит Эрен, задумчиво наблюдая за щенячьей трапезой и надеясь на то, что салатовая хрень не убьет его нового питомца. — Не поверю, что Эрен, с его-то фантазией, не может придумать простую кличку животному, — доносится откуда-то с прохода голосом Петры и сопровождается активным клацаньем по кнопкам ноутбука. Петра, закончив со всеми важными делами, продолжала, очевидно, работать над своим детективом, что никогда не мешало ей слышать и замечать абсолютно все происходящее в участке, и не только. — О, просто поверь. Знаешь, как звали его сову до того, как я дал ей имя? — Ммм? — мычит Петра, не отрываясь от безудержного клацанья со скоростью света, а Эрен трагично стонет что-то ужасно похожее на «не смей». — Её звали Сова. Готов поспорить, что он зовет этого щенка Щенок. Петра прекращает бряцать по кнопкам и молчит пару секунд, прежде чем неверяще захохотать. И смех у нее до ужаса заразительный, так что Ривай растягивает уголки губ, и это вырисовывает маленькую ямочку на его щеке, а Эрен, неожиданно для себя, краснеет. Он не знает этого точно, но чувствует, как у него горят щеки, и это правда странно, потому что в этом нет ничего особенного, и ему не стыдно, и да, они шутят над ним постоянно, нет в этом ничего выходящего из ряда вон, но чувство смущения откуда-то все же выползло и умудрилось обосноваться спрятанными глазами и дурацким жаром лица, и даже учащенным сердцебиением, когда Ривай улыбается шире и напоминает ему про «Ту рыбу по прозвищу Рыба, помнишь?». Эрен заставляет выжать из себя улыбку, чтобы не вызывать еще больше подозрений, потому что он сегодня и так, очевидно, ведет себя очень странно, и эту ситуацию точно не стоит усугублять. А еще потому, что помимо рыбы по прозвищу Рыба и совы по кличке Сова, у него когда-то было шесть волшебных хомячков, и он всех их звал Хомяк, но добавлял номер. Хомяк Третий был его любимчиком, но об этом, конечно же, никто никогда не узнает. Спустя полчаса перебора до ужаса странных слов, которые, по мнению Эрена, Ривай с Петрой выдумывают на ходу, они останавливаются на Йохане. Вернее, останавливается на нем сам Йохан, когда они вычерчивают круг с кучей весьма дурацких кличек и заставляют его выбрать, и Йохан уверенно присаживается на каллиграфически идеально выгравированном слове «Йохан», виляя хвостом. Ривай на это победоносно хмыкает и сажает пса себе на плечо, приговаривая что-то вроде «Йохан хороший мальчик». Эрен считает щенка предателем, потому что тот мирно сопит на плече Ривая до конца рабочего дня, периодически поднимаясь и потираясь маленькой мордочкой о линию челюсти, после чего заваливается обратно, и его совершенно не смущают ни перемещения Ривая по офису, ни активные движения, когда тот пытается выиграть футбольно-бумажный матч на столе, ни тот факт, что его хозяин, вообще-то, вовсе не Ривай и сидит в каких-то полутора метрах от него. Он только иногда приоткрывает один глаз, проверяя обстановку, и закрывает его обратно, пока звон волшебных часов с чокнутой кукушкой не оповещает их об окончании смены.·◦•☼❁☼•◦·
