Слава смотрит

Конечно, он слушает Ваню, который только что завалился в класс. Кивает, шире улыбаясь на смешную подробность про бабские сладкие сигареты, вставляет что-то по типу «кто бы блять удивился вообще?», локтем в белой рубашке с парты чуть не соскальзывает, выше ногу на ногу закидывая, чтобы удобнее было. Смотрит, правда, все знают куда: Ваня знает, и Андрей знает, и Федя знает. Мирон тоже знает, поэтому у него острые клыки видно, ямочки на щеках, как у ребенка-младшеклассника, гнутся, рука постоянно тянется пройтись по волосам кудрявым, совсем недавно обрезанным куда короче, чем обычно. Славе нравилось, как Федоров подстригся. Еще нравилось, что Мирон стал носить другие штаны в школу – какие-то типа джинсов широких, они хотя бы выглядят не так выебисто, как прямые брюки, которые, пусть и шли, но ему все равно никогда не заходили; нравились рубашки-поло цветные, короткие конверсы, телефон в уже пожелтевшем прозрачном чехле. Поэтому сейчас залипал, откровенно и бессовестно, потому что появилась возможность и хотя бы немного достойная причина развернуться на сто восемьдесят градусов – Ванечку слушать. – А рубашка-то тебе нахера, не понял? – хмурясь, переспрашивает вдруг, переведя все внимание на друга. –Так мне ж Ольга Анатольевна прикрыться сказала, ты че? – Точно…отвлекся что-то, – потирает щеки обеими руками, горбясь, тем самым ровно лицом к лицу Светло поворачиваясь. – А он же не с нами, ты думаешь он с нами? У него еврейско-германская мафия в голове, – раздражающе, но в точку выдает Замай. Он не отрицает, только в улыбке плывет одобрительной, мол, «панч принял, панч сдам». Только вот еврейско-германская мафия свое упоминание мимо ушей не пропускает. Да, все слышит, поэтому, когда Слава воровато оборачивается на сидящего через ряд Мирона, то встречается с ним взглядом, так и замирая. С улыбкой на губах, уже чуть потухшей, с приоткрытым ртом, с широко распахнутыми от удивления глазами. В животе, кажись, почка падает вниз тянущей волной, что-то сдавливает так, что аж кажется, словно бы сейчас или к унитазу побежит блевать, или попросту в обморок грохнется. Потерянность физическая проходит быстро, в отличии от умственной, через пару секунд он подносит к своим губам ладонь, дотрагиваясь ими до пальцев и отправляя в сторону одноклассника неумелый воздушный поцелуй. А потом в улыбке чуть кривой плывет, когда ему в ответ сначала строго вскидывают бровь, а после не сдерживают усмешки и снова показывают ямочки. Ямочки, на которых, видимо, его свет клином сошелся, потому что сразу же становится на душе легче, на уроке проще, да и в классе не так душно, мерзко.

Я больше не поддамся Сюжетам твоих танцев Я знаю, что ты дура Вернется бумерангом Все то, что ты кому-то Делала когда-то

– Я буду работать с вами ближайшие два месяца. Ровно до экзаменов, не знаю, когда они у вас. В мае, разве нет? Женщина выводит на доске крупными и до невозможного неровными буквами «Екатерина Витальевна», на ней серая футболка без принта, светло-коричневый кардиган и старомодные темные джинсы с расширением книзу, которые под образ не подходят, по мнению Славы, совершенно. С физкультуры их сегодня сняли и, судя по словам классухи, в ближайшее время будут снимать для общения с психологом. Говорят, гимназию профинансировали и теперь есть деньги выпендриться, «поднять уровень» на бумагах. Идея, в принципе, здравая, в девятом классе многим из них очень не хватало психолога, да и сейчас, собственно, тоже, но из-за неумелости их директрисы, залетевшей на место по блату, Екатерина Витальевна оказывается не практикующим детским психологом, а практикующей детской гадалкой с эго таких размеров, что Мироново рядом просто молекулой выглядит. Первое время, конечно, смешно было, но это уже второе с ней занятие и шутки как-то вдруг перетекли в обще-враждебный настрой всего класса по отношению к ней. А что? Приходит, отбирает физру с игрой в волейбол и лежанием на скамейке для тех, кто хочет поспать, орет, несет полнейший бред, а им еще и счастливыми быть? – Честно сказать, я впервые вижу настолько незамотивированный к психологии класс. Впервые! Ко мне постоянно приходят другие психологи, спрашивая, как я добилась такого успеха! Я успешна, лучшая в городе! Все, помолчите, девочки, встали! Все девочки класса встают, в том числе сидящая перед Мироном Женя. Саша, каким-то непонятным образом сместившая на прошлой перемене Светло и разместившаяся за одной партой со Славой, тоже встает, машинально запуская руку себе за спину и поправляя короткую юбку. Он смотрит на ее ноги мельком, очерчивает бедра, думает, что Сашка ведь хорошая девочка. Симпатичная, скромная, но не забитая, не боится показывать себя, но и не перегибает в сторону мини-мини-юбок. С ней можно интересно поговорить под пиво, выкурить на балконе пару сигарет, она тоже обязательно всегда подпалит себе одну за компанию, посидеть после школы в парке. Она книжки все читает, которые он упоминает, улыбается широко своими неровными зубами, выглядящими мило, волосы красит то в синий, то в красный, то в фиолетовый, ему еще часто предлагает. Только вот, непонятно почему, Слава все равно вскоре как бы ненароком возвращается глазами к носу, обсыпанному весенними веснушками, опять опущенному под парту, где пальцы бьют по экрану телефона, набирая сообщение. – Сели! Девочки, встали! А теперь сядьте красиво, как я вас учила на прошлом занятии, чтобы вы могли во время урока впитывать мужскую энергию силы от ваших мальчиков! – Может мне еще на колени к кому-нибудь из мальчиков сесть? Чтобы энергия впиталась совсем буквально, – довольно громко говорит Женя, заправляя прядь светлых волос за ухо. Она садится на место с громким ударом кривой ножки стула об парту, демонстративно расставляя ноги. Мирон смотрит на нее долго, внимательно, пытаясь, кажется, что-то для себя понять, а потом чешет щеку и откладывает телефон, скрещивая руки на груди, откидываясь на стуле. Слава думает, что, будь он на месте психолога, давно бы уже не выдержал такого на себя взгляда. – Девочки, встаём еще раз! Вы можете поблагодарить свою одноклассницу, – обходит сказанное женщина, показательно от их четверки отворачиваясь. Машнов упитывается тем, что имеет причину пялить в ту сторону, так как весь движ там, но не зацикливается. Через пару минут апогей неадекватности вновь достигнут, когда их под слова «танце-двигательная терапия» собирают в круг у доски. Только вот выходят в перед класса далеко не все. Все девушки, Ваня Светло, Слава, Замай и Букер. Сидеть остаются Мирон, Евстигнеев и, что неудивительно, Гена. Гена сразу свою позицию обозначает – у него в ушах отлично видны вакуумные наушники, в которых явно играет что-то громкое, крикливое, эмоциональное, как ему всегда нравится. Фарафонов часто оказывался вне толпы из-за своих загонов, вылившихся в упертость и замкнутость в стрессовых ситуациях. Парни его в такие моменты редко на людях трогают, Славу колет совесть, но все одноклассники сразу смекают, кто виновен в том, что остальные сидят. Еще с места не сдвинулся Костян, который сам по себе в классе был изгоем из-за внешности. Может быть, по характеру он и был четким, но узнавать этого никто не стремился. – Вы будете стоять, пока ваши друзья не встанут тоже. Мы постоим, ничего. Она говорит с нажимом, пытаясь манипулировать. Взгляд сразу двух человек мечется с нее на Федорова, будто бы ожидая реакции, указаний – Жени и Вани. Славин только на месте, он горбится, снова ловит на себе голубые глаза. Думает, что ошибся, потому что взгляд отвел мгновенно, но когда возвращает, то оказывается прямо рядом в этом своем жесте с Мироном. Так близко, как только возможно, аж нос печет, прожигает. «Голубые глаза нельзя называть холодными, это неправда» – думает, продолжая смотреть.

Вместе значит не врозь Вместе — значит невроз Кричит, плачет, не брось В лицо мне тычет тыщу угроз Я думал, что с тобой смогу постичь сатори Теперь откладываю кэш себе на санаторий

Он едва заметно улыбается, кивая, всем видом говоря, что понимает. По крайней мере, ему хочется так сказать. Он узнает в Мироне того пацана, который ему затирал про сатиру и юмор, глубокие чувства и смерть на лавке в ближайшем к школе сквере, и именно этот самый пацан ему улыбается в ответ, приподнимая уголки губ и не двигая взгляда. У Славы в глазах бегущей строкой «херли ты устроил, опять проблем ищешь, Миро? Как тогда?», а у Мирона пуленепробиваемая стена из «не расскажу» с улыбкой, бьющей прямо в сердце по всем фронтам, из-за которой и не обидно отсутствие ключа к нужной двери, из-за которой и в подъезде нормально посидеть можно, куртку только взять. – Вань, я сейчас приду. Тишину разрезает, как ножом. Евстигнеев запоздало кивает, ища глазами, куда смотрит Мирон, женщина в растерянности отходит с прохода, пропуская его, когда тот поднимается с места и устремляется через толпу стоящих к выходу. Славу плечом толкают, он все без слов понимает, вскидывая на пару мгновений брови и пожимая плечами на вопросительное выражение лица Светло. Когда белая дверь кабинета закрывается, Ваня Светло занимает освободившееся место, за парты опускаются в протесте следом пара девушек, Замай, Федя и Саша. Они стоят в том же коридоре, в котором ровно два года назад поссорились в последний раз не по переписке. Потом много раз мирились, но оба знали, что такое лиричное «начало конца» было положено именно здесь. Иронично, что здесь им и сейчас говорить, лишь на пару шагов от класса отходят. – Ты не меняешься, опять дичь какую-то развозишь, – выходит почти предъявой, только вот на стенку он спиной опирается и все портит, челку криво остриженную поправляя, смотря живо, заинтересованно. – Она бред несет, сам видел. – Я, может, в карты таро верю. Гадаю днями и ночами на… – начинает Слава разгонять единственную тему, к которой удалось прицепиться. – Зато ты пиздец изменился. Мирон смотрит странно. От этого мурашки бегут по спине невольно, точно от этого, а не от холодной стены и тонкой рубашки. У него зрачок на половину радужки расплылся, в нем отражение почти видно, Славу пьянит жутко, он ногу в колене подгибает и ступней упирается в ту же стену, о которой думал пару секунд назад. А потом вдруг все становится просто и ясно – Мирон его целует. Ладонь держит на шее, словно бы убежать не давая, губами пухлыми и разбитыми к его жмется, нижнюю сразу же прихватывая, облизывая, некрасиво мокрой делая. Слава руку на плечо кладет, не отодвигая – ближе притягивая, голову наклоняя, чтобы удобнее было, отвечая, наконец. У Жени губы совсем не такие были, пускай и мягче, податливей. Эти навстречу раскрываются быстро, торопливо, будто бы у них времени нет совсем. Кудря щекочет ухо, Федоров его, такого высокого и нескладного, к стенке теснее двигает, коленом в чужое упираясь. Целовать становится тяжелее, когда воздуха не хватает. Мирон отодвигается, чтобы вдохнуть, он же вдыхает и тянется еще раз, целуя совсем недолго – пару секунд, потому что ему с улыбкой дольше не позволяют. Отходят, пальцами плечо поглаживают, но не позволяют. И улыбаются красиво, можно и в подъезде посидеть. – Дашь мне… – Не дам, – моментально отвечает Мирон, не дослушивая даже вопроса. Ладонь с плеча исчезает, они от стены отходят. – Парилку, я знаю, у тебя есть, Миро. – Тут камеры, дурак. Слава только оглядывается по сторонам в поисках упомянутых камер, уже видя перед глазами, как, будто в трешовом сериале из 2005, крадет диски с видеозаписями, но их не обнаруживается. Обнаруживается то, что один кучерявый мальчик успел съебать в кабинет, видимо, зарядившись мужской энергией, чтобы танцевать.

Я чувства наши бы упрятал в крематорий Пусть горят, даже если огонь обжигает ноги И если бы не ты Я бы не пробудился Я не провел бы синтез Полубродяги с принцем