Слава смотрит

– Ты че, совсем на учебу забил, сука? Я вам зачем за квартиру плачу? Чтобы ты свой шанс человеком стать проебал? Так и останешься здесь? Матери на собраниях за тебя стыдно, она приходит и плачет. Плачет, понимаешь? Ваня смотрит на отчима, стоящего на кухне, думает, когда ему на смену. Обычно они не пересекаются, отчим работает днем, возвращается ночью, пока он спит. Сегодня не повезло, сегодня – воскресенье. Сегодня почему-то выходной и вправду в выходной день, а не среди недели. Сегодня – плохо, что горло жжет, злиться приходится, смотря пусто и исподлобья, кулаки сжимая. – Хули ты молчишь? Че, все слова дружбанам своим с наркотой отдаешь? Сука, съебывай с моей квартиры, не позорь мать! Рукой хватают за волосы, он автоматически хватается за ладонь, защищаясь. Из-за стола поднимают силой, пока Ваня не пинает по стопе. Тяжело не то, что больно, тяжело то, что нельзя. Нельзя сопротивляться, нельзя что-либо сделать. Не имеет права на самозащиту, не имеет права даже что-то ответить, раскрыв рот, как делает это в школе. Тяжело, что безысходность. Костя, отчим, в спину его толкает, под ребра, на стену прямо. По плечу бьет, но не кулаком, а ладонью, потому что ему тоже нельзя. Никому из них нельзя, они лишь играют в сказку для матери, мол, все хорошо. Все не хорошо даже у матери.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь

– Повернись, повернись, блять! И по лицу бьет пощечиной звонкой, размашистой. Ваня спиной на стену опирается, горбясь, за щеку держась. Это не столько больно, сколько унизительно. Никогда не больно, всегда лишь унизительно. Нужно лишь потерпеть. Ни у кого здесь дома не идеально. У Славы в семье тоже какой-то пиздец, все здесь растут только для того, чтобы вырасти. Это не подростковые мечтания стать совершеннолетним, это взрослые желания перестать быть униженным, почувствовать ту самую защиту, которую обещает государство. Да, защита от государства. Рука в волосах, его тянут в ванную. Много раз уже так было. Ваня думает о защите государства и от этого горло рвет сильнее, чем от хватки на холке сильной. Где защита сейчас? Он ударяется носом о край раковины, самым кончиком. Чувствует, как кровь течет по губе, но потом его наклоняют вниз головой, тогда красные капли падают на лоб, теряются в бровях. Потом неприятно засохнут. Наверняка придется стирать футболку. А жалко, он хотел в ней на физкультуру пойти. – Вот так ты будешь жить, если… – где-то далеко, глубоко, издалека. Это сюрреализм. Эта самая грань, лежащая между «здесь» и «в школе», будто бы разные миры. Сегодня тебя за шею держит отчим, а завтра ты уже в школе, забывая об этом. Трудно будет даже вспомнить об этом при Славе, Андрее, Феде. Ты забываешься, теряясь, стараясь утопиться в том, другом мире. И не потому, что стыдно, а потому, что понимаешь о неминуемости возвращения «домой». Они все такие, все бегут от «дома», все не говорят о том, что «там». Ваня вдруг понимает, что голос издалека, потому что в нос затекает холодная, ледяная вода. И волосы все уже мокрые. Открывает глаза, видит, что вода розоватая, снова закрывает, считая про себя молча. Дышит ртом и это унизительно. В глазах темно, потому что дышать все равно тяжело, он хочет, чтобы уже быстрее кончилось, поэтому обеими руками держится за раковину, не сопротивляясь.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь

Ваня хватает с кухни бумажные полотенца рулоном и бежит. В спортивках, мокрой футболке и с растертой кровью под носом. Бежит к Славе, пусть к нему и далеко, через главную улицу, мимо ментов и бабок вслед орущих, бежит. Даже ноги болеть начинают, потому что кроссовки неудобные надел, торопясь, лицо наполовину бумажкой перекрывает, под ноздрей держа. – Светло! Нормально все? – кричат из-за спины, откуда-то со стороны подъездов. Он оборачивается. Евстигнеев смотрит серьезно, пусть и зрение плохое. Они буквально в паре метров друг от друга, Ванечка молчит, но его, кажись, понимают. По взгляду напуганному, загнанному, потерянному совершенно. Как у девушек, бегущих от мужиков, которые пристают – чувство, будто бы бежать нужно долго, бесконечно, хочется бежать как можно дальше, чтобы убежать не только от него, но и от себя, от чувства стыда, позора. Ваня не идет, а тоже бежит. Все вокруг куда-то бегут, оказывается. Бежит навстречу, в руки свои ловит, бумажки отбирая, сдвинуться не позволяя. За плечо держит. – Вань, пошли. Он не спрашивает разрешения, не идет никуда, за шею руками обхватывается и в волосы крашеные пальцами лезет. Толстовку синюю Рудбою марает, лицом в нее прячась, жмурясь болезненно. Нельзя плакать, это совершенно точно, нельзя. Он не плачет, ему за спиной руки смыкают, сжимая сильно-сильно, аж дыхание перехватывает, и он понимает – его понимают. От этого теплее, легче, вода холодная теряется где-то в воспоминаниях. – Пойдем, мне Рома ключи от машины дал. Ко мне, хорошо? – Ваня его за щеку приподнимает, в глаза карие заглядывая. Сердце щемит ведь, пиздец как, что Светло плохо. Светло, который ему так красиво, лучезарно улыбался, которого хотелось сфотографировать и запомнить надолго – навсегда. – Хорошо. У Евстигнеева права есть, он водить даже умеет официально, легально. Серая шкода октавия 2007 года оказывается очень даже уютной, когда знакомые руки управляются с рулем. Ванечка засыпает, ноги подгибая и к окну отворачиваясь, Рудбой его не трогает, только окно прикрывает, чтобы потом, когда приедут, не будить этим. Школу все равно уже пропустили, да и экзамены все равно скоро – учиться нечему, поздно. Выпускной, вручение аттестатов, дипломы. Интересно, а что дальше? Ванечку не трогает практически, тот сам понимает, что выйти из машины нужно, в лифт зайти. Сонный, в облаках витает, на диван разобранный без приглашения падает, засыпая мгновенно. Чувствует, что потом его укрывают чем-то, кутается в это, насколько возможно. И сигаретами знакомыми пахнет успокаивающе, знает, что нормально здесь точно будет, не доебутся, не тронут. Ваня чужую сотку на зарядку ставит, видя, что та села. Она просто из кармана выпала, пока Светло с бока на бок переворачивался.

Стой, давай сыграем в любовь Игра непростая, но должно получиться Тебе нужно стать мной Мне нужно стать к тебе ближе

– Да-да, нормально, Мир. Мы у меня. Вы че там? – Ваня стоит у окна, стараясь говорить тише, это заметно. Ванечка сонно лыбится, наблюдая за этим, зевая негромко. – Вы тоже не пошли? Ну все, пизда нам от Ленки, – Рудбой смеется, опуская руку с сигаретой вниз и выдыхая дым через сетку. Красиво выглядит, особенно учитывая то, что теперь можно татуировки рассмотреть хорошо. Живот судорогой мягкой, тягучей сводит от этих татуировок. И от того, что они ему знакомы, кончики пальцев покалывает малость самую, словно бы затекли. Глаза трет, одноклассником откровенно любуясь. – Не надо мне…Не надо мне его давать, я и так нормально слышу, как он сзади орет. А? Да ладно-ладно, щас гляну, заткни его. Хесус и то меньше орет, когда есть просит, – Ваня посмеивается, оборачиваясь, ловит его взгляд и улыбается, сигарету в окно выбрасывая. Ванечка ему тоже улыбается, не чувствуя неловкости никакой из-за того, что пойман с поличным на рассматривании. – Будешь со Славой общаться? Он уже минут тридцать лезет. – А я говорил, что он уже проснулся! Бля, буду, говорил, говорил! – орут из трубки гнусавым голосом, хохот Мирона тоже слышно, Евстигнеев ставит на громкую связь. – Я отказываюсь это слушать, давайте сами как-нибудь, – выдает Федоров, видимо, передавая телефон Славке. – Ва-а-а-анечка! Ты как к этому монстру попал вообще? Я тебе в ВК скинул, че он с Мироном сделал, это пиздец какой-то! Там все ребра распидорасило! Ваня неловко потирает шею, очаровательно краснея. Светло думает, что они еще обязательно обсудят, что именно он там сделал, что Мирону «ребра распидорасило». Сейчас же Ваня садится рядом, совсем близко, поэтому он берет все в свои руки и угрожающе наползает ему на колени, еле успевая подложить подушку под голову. Ваня чешет ему волосы, пока они разговаривают, пледом ноги чужие укрывает, с себя не сталкивая. Потому что так – тепло. Так – хорошо. И Ванечка снова улыбается, поэтому вдвойне хорошо. А еще лучше, когда к нему наклоняются, в висок целуя мягко, невесомо, губами тычась смешно. Это чувствуется естественно, тепло так, что становится по-настоящему светло. – Завтра в школу идем точно, пацаны. Мне завуч сегодня звонила. Нужно хотя бы вид сделать, что нам на открытый урок не похуй, он же послезавтра. У вас тоже с репетированием не заладилось, да? – Слава в трубке смеется, они тоже, Ванечка Рудбоя по коленке гладит, за волосы иногда дергая. Еще один день у них все точно будет хорошо.

Раз, два, три, четыре…