Слава смотрит

Слава тем вечером приводит какие-то непонятные доводы в силу того, почему Мирону нельзя одному спать на диване. Говорит что-то про комаров, мух, плохие и старые сетки на окнах, даже пытался затирать про монстров, но быстро понял, что это слишком. Мирон, после долгого созвона с Ванями, в конце просто соглашается, видимо, устав. По крайней мере, Слава думает, что именно устав. Мирон же думает, что спать вот так на диване в задрипанной двушке с Машновым на разобранном кресле рядом – как раз то, что ему нужно было для по-настоящему хорошего отдыха. Естественно, они не в таких отношениях, чтобы спать вместе, но, впрочем, спать рядом для Славы – совсем, как вместе. Но он, правда, быстро вырубается, потеряв свой шанс на лицезрение спящего не на парте Федорова. На следующее утро он просыпается первый, так как Филя – далеко не глупый кошара и нашел его даже на новом месте. Слава-то где-то глубоко в душе надеялся, что хотя бы в этот день кот спутает его с их гостем и ляжет мягким брюхом именно ему на лицо, но, видно, такой участи ему было не миновать. Он накладывает мокрый корм, марая свои шорты в клеточку, и, конечно же, закуривает прямо на кухне. Потому что так уж у них принято было, да и потому что мать, когда вернется, все равно сделает точно так же. Закуривает с особой эстетикой и чувством вкуса, наслаждаясь противной горечью «Русского стиля», который количеством никотина в себе мог бы сравниться разве что только с ядерной бомбой. И Мирон невольно любуется, сам того не понимая, когда заходит на кухню. Запоминает, не сразу зовя по имени стоящего напротив раковины и водящего мокрой ладонью по оттянутым шортам Славу. У него между губ зажата толстая сигарета, дымящая дешевым фильтром, он горбится сильно невозможно, так, что, вероятнее всего, любой ортопед бы ужаснулся, матерится негромко из-за трущегося о щиколотки пушистого сиамца. Думает, что бред какой-то – на длинного и нескладного, на цаплю похожего любоваться, но любуется ведь, по-другому и не назовешь. – Чем воняет? – подает голос, морща нос, чем явно пугает вздрагивающего Славу. – Ты че курить хочешь? – улыбается, смотря на пятно от воды на шортах и решая, что отстирал. – Это кошачий корм, подумаешь, ну полежал недельку… – Не-не, я про сигареты, – Федоров усмехается, потирая двумя пальцами разворошенные брови, улыбки сдержать не может, за ладонью ее скрывая, внешний вид собеседника оценивая должным образом. – А…это «Русский стиль». Я бы тебе дал, да боюсь, что вселенная схлопнется. Они какое-то время смотрят друг другу в глаза, затихая после этих его слов, и смеются вместе. От нелепости ситуации, от того, как неправильно выглядит разбитая Мирона переносица и как правильно выглядят на Славе панталоны в клеточку, под которыми не факт, что были трусы. У Славы бровь за ночь затянулась, выглядит грубо, из-за корочки образовавшейся, но не страшно, у Федорова же даже рассеченная кожа меж бровей смотрелась, почему-то, аккуратно, будто бы обрабатывал не он сам трусящимися руками и пропитанной перекисью туалеткой с запахом лаванды, а самая настоящая медсестра. Глупо они выглядят, это факт, в том числе и потому, что Мирон на этой подуставшей за годы, прошедшие с совка, кухне казался бы чужим, если бы был здесь один. Он же здесь со Славой, оттого и ситуация проще, и улыбки довольнее, и Машнов румянцем детским заливается, сигарету в пальцы чужие передавая. Да, не русский, но на этой кухне – свой. – Параша какая-то, – через два затяга выносит вердикт.

Унавожена земля людьми. Как и я Они хотели жить вечно, пить чай На кухоньке с той, что одна поняла Пей до дна, жизнь — свеча! Вот беда, в раму дует сквозняк!

– Ты будешь дошик? – Слава роется в каком-то шкафчике, вытягивая вверх шею. Интересно, как туда дотягиваются его мать и сестра, если даже Славик еле-еле видит, что там? – Мы сегодня пойти обещали, – он хмурится, ближе подходя, руку на чужое плечо устраивая и через плечо заглянуть стараясь. – Это да, пойдем, а дошик ты будешь? – оборачивается и обжигается моментально. О взгляд, о ладонь теплую, о глаза такие близкие, голубые. – Я домой пойду, мне переодеться надо, – Мирон говорит четко, пусть и смотрит только на губы, выдыхает медленно, аккуратно, явно дыханием своим задеть боясь. Они не будут целоваться на кухне, как семейная пара, потому что отношения – не про них. Про них – рваные поцелуи в школьном толчке, зажимания в подъезде, двусмысленные намеки и взаимное любование. Слава как всегда даже и не знал, чего хочет Мирон и что думает, потому и думал, что один может часами залипать постыдно. Он руку тянет, по голове чужой короткостриженной ведет, улыбаясь криво, привычно, не тепло уж точно. Не может вот Слава, чтобы тепло, довольно, мягко и так откровенно влюбленно. Не может, потому и не верится, когда Мирон это видит, и блеск в глазах молчаливый видит, который сам за себя все говорит. И, возможно, они бы стали целоваться на кухне, как настоящая семейная пара, но не в этой, видимо реальности. – Цем, – вдруг выдает Слава – Чего? – Так говорят, когда кого-то целуют в переписке. – Цем. Мирон тогда домой все же уходит, так и не поев дошика. Покурил, правда, «Русский стиль» противный. Слава видел в этом что-то лиричное до жути, глубокое и наполненное смыслом помимо шуток про национальности. Сигареты ведь толстые, неказистые, с них табак сыпется, как листья с деревьев осенью. Они горькие, травят буквально дымом, дешевые. И Мирон их курил все равно, у Славы из руки отобрав, курил и после того, как понял, что они отвратные. Наверное, потому что дело было далеко не в сигаретах и зависимости, а в самом горьком и неказистом Славе. Ему «Русский стиль» подходил куда больше, чем розовая одноразка, гулящая по классу, в этом было дело.

Где ж вы, фиксики? Все пройдет! Сердце свыкнется, ум поймет Ногти грязные давят вошь! Скорбь и радости черпал ковш! А теперь скребет о пустой бачок

– Ребят, давайте побыстрее как-нибудь, у нас открытый урок уже завтра! Садитесь, как я вас рассаживала. Сейчас быстро пробежимся по вступлению и разговорной части, потом будете отдыхать. Анна Николаевна говорит что-то еще, но Слава теряется ровно в тот момент, когда с наглой улыбкой садится к Мирону за парту. Мирон что-то быстро печатает в телефоне, а потом уже знакомым жестом убирает его в карман, ставя на беззвучку. Всегда так делает, когда со Славой рядом. Правда, сам Машнов этого не знает. – Лера, Катя, девочки, смотрите: сначала мы ставим ваш диалог, а после него уже переводим на общение с классом. – Нам просто выходить первыми после вступления, правильно? – Нет, подождите, перед этим у нас еще распределение по группам с листочками… Пробивает осознанием, аж до пота, когда Мирон что-то вставляет в слова учительницы и бросает на него мимолетный взгляд. Так близко – руку протяни и дотронешься, буквально пара сантиметров. Слава смотрит, как делал это и раньше, утопая в движениях, словах, глазах, но теперь уже совсем рядом, за одной партой. Настолько рядом, что ничего не будет значить вот сейчас колено вбок подвинуть, с чужим столкнуться и ближе прижаться, улыбаясь глупо, бессмысленно. А еще упрек от учительницы за то, что отвлекся, получить, она-то думает, что у него телефон под партой, а не ноги Мироновские. И ничего не стоит руку вниз опустить, до бедра дотянуться, джинсы темные ладонью вниз, к колену огладить. Федоров бровь вскидывает с вопросом и предъявой одновременно, но локтей с поверхности парты не сдвигает, ниже только на стуле сползает. Они сидят на третьей парте второго ряда и перед ними Маша с Костей Лопатиным закрывают неплохо. Головы видно, а вот все ниже плеч – так себе. Слава взгляда не поднимает, так и смотрит на руку свою, вверх снова скользя зачарованно, разрешением или медлительностью явно пользуясь. Щипает слабо, лишь ткань плотную захватывая, оттягивая вверх и отпуская с хлопком о кожу тихим. – Пойдешь ко мне репетировать перед завтрашним. Сегодня, вечером, – Мирон не спрашивает, а дает знать, устанавливая свои правила. За запястье его легко перехватывает, к паху своему направляя, сжимая там своей собственной и его, естественно, тоже, одновременно. Убирает сразу после в сторону, откидывает буквально, из-под ресниц смотря лукаво. Слава теряется, Слава кивает, Слава залипает на то, как Мирон смотрит, говоря резче, чем обычно. Сердце быстрее биться начинает, кровь по организму качая, и он улыбается. Мирон устанавливает свои правила, очень верно сказано. Как бы Слава ни рвался, первое слово всегда будет за ним. Он разрешит, позволит, даст, а Слава лишь проявит инициативу физически. Федоров и вправду имеет над ним влияние, держит на поводке почти, рядом с собой, близко совсем. Это было отлично, так, словно бы правильно. Кто-то ведь Машнова должен был контролировать, чтобы он до конца не забывался в своей маске. А еще кто-то должен был Мирона из замкнутости вывести, забив на взгляд серьезный и со стеба общение начав. В общем, они друг друга уравновешивали. Именно так.

В бездну смыслы — все ни о чем Забегай на огонек, мой мотылек! Дай мне луковку, я ж по ней Влезу в рай, здесь же, меж огней Только гибель и точка Стоит ли гнить в одиночке?