Слава смотрит

– Ты сегодня занят? Евстигнеев звонит ему перед самым выходом в школу, в половину восьмого, Ваня как раз только подошел к прихожке, чтобы обуться. Неудобные белые кеды с рынка, сделанные под конверсы, встречают почему-то окрасившимися в бледно-розовый шнурками. Видимо, не посмотрел, с чем в стиралку кидает, снова там какие-нибудь розовые труселя затесались. Берет в руки телефон в пожелтевшем прозрачном чехле, под которым лежит просроченный как два года ученический, иногда прокатывающий в автобусе. – Кроме школы – нет, а что? Прогулять предложишь? – ставит на громкую, кладя сотку экраном вниз на табуретку рядом. – Да, я…у твоего падика стою. Взял тебе подарок крутой, надеюсь понравится. У Ванечки что-то в груди теплеет больно-больно, пропуская эти слова между ударами напрямую, к самому сердцу. Он кусает нижнюю губу, опускаясь на корточки, чтобы завязать шнурки. Это ведь такое тупое, банальное и школодрочерское, но ему все равно щемит, как отходосом. Шмыгает носом, закручивая бант между пальцев, поднимаясь и беря в руки ключи. – Мне брать рюкзак? – Да не, думаю. Нахуй надо, ты же все равно учебники не носишь. – А ты шаришь, Вань, – смеется Светло, открывая дверь и зажимая телефон между плечом и ухом. Рюкзак он не берет, да и учебники и вправду не носит. Они со Славяном раньше забивались носить учебники пополам, чтобы горб не вырос от таких тяжестей, но эта идея быстро потеряла актуальность, когда выяснилось, что нужно обсуждать то, кто какие книжки берет. По итогу не носил никто и ничего, а к их безкнижной тусе быстро подтянулись еще Андрей и Гена. С того момента и стали выпрашивать учебники в начале урока у одноклассниц, сидящих вместе и имеющих по два на парте, если вообще ходили. Ваня у подъезда оказывается не на своих двух, а на машине. Хорошо хоть, что без какой-нибудь уебищной музыки, а то была бы совсем уличная романтика двух гопников с района. – А чего без музыки? Как же Пошлая Молли? – он лыбится, довольный подъебом, садясь на переднее и очень стараясь не хлопнуть дверью слишком сильно. – А чего без поцелуя? Как же все, что было между нами? – летит ему в ответ с широкой улыбкой. Евстигнеев тянется на заднее за пакетом, вынимая из него две небольшие коробочки и протягивая собеседнику. – Подъеб засчитан, – смеется Ванечка, сначала принимая из чужих рук подарок и только после понимая, что именно он сейчас держит. – Ебать! Дядь! Это на две тысячи тяг? Сколько они стоят вообще? Ты где откопал? Ваня улыбается, явно гордый тем, как смог обрадовать, угадать с подарком, жмет плечами, мол, «вот так вот просто как-то, да». Парень тут же раскрывает одну из коробочек, вынимая оттуда пакетик, разрывая и его, губами снимает затычку и организованно пихает в пакет, а пакет возвращая в коробку. Пока Ванечка рассматривает парилку со вкусом манго и арбуза, Ваня рассматривает его. Красивого такого, неосознанно покрасневшего от смущения и крутящего в руках круглый цветной тубус, не осмеливаясь сделать первую затяжку. Светло кусает нижнюю губу, улыбаясь неловко, самыми краешками рта, и поднимает, наконец, на него вопросительный взгляд. – А почему…? – он хмурится, ни на секунду не переставая сдирать тонкую кожицу зубами и, судя по всему, не собираясь конкретизировать вопрос. – Ты любишь сладкие, – летит ему ответом с улыбкой и опущенным вниз взглядом, будто бы эти слова мигом должны были снять все вопросы. – Там вторая с клубникой и виноградом, она точно классная, а эту я не проверял. Ванечка кивает, ловя себя на совершенно дикой, ненормальной мысли и стыдясь ее же. Краснеет сильнее, вздыхая и опуская глаза на одноразку у себя в руках. – А хочешь попробовать? – спрашивает, чувствуя, как холодит нос и кончики пальцев от явно напускного волнения. Евстигнеев смотрит на него, словно ощущая неладное, подвисая над ответом и лишь запоздало кивая. Как зачарованный смотрит на чуть припухшую нижнюю губу, скрывающуюся под носиком парилки, на загорающийся синий огонек, повернутый к нему, на подрагивающие кончики пальцев. А потом все пропадает, потому что он инстинктивно прикрывает глаза, чувствуя те самые, прохладные кончики пальцев у себя на шее, а покусанные губы на своих. Ваня забывает. Забывает, что нужно вдыхать, чтобы дым просто не ушел в воздух. Забывает, ловя сладкий привкус на языке и чужое запястье, прося не отстраняться, сжимая губы. Ванечка выпускает оставшийся дым через нос, чудом не закашливаясь и терпя жгущую боль в горле, груди, отвечает на поцелуй, как может. Становится легко, разве что только на виски давит из-за никотина на голодный желудок, но на это так похуй, что он подается вперед, съезжая ладонью на выбритую щеку, встречаясь зубами с одним из длинных клыков и подставляясь под руку на плече. Они вдыхают и тянутся снова, целуясь медленно, мягко и, возможно, для кого-то неумело, но для обоих – слишком ярко и кайфово. Гораздо ярче, чем чувство, когда тебя торкает от парилок. – И как? – Ванечка смотрит только на губы напротив, невольно облизывая свои, не замечая почти сладости, осевшей на них. – Как-то не распробовал, – он тянется вновь, нагло улыбаясь и издали наверняка напоминая кота, которому дали шарик кошачьей мяты.

Давай присядем, и я разложу тебе по факту Чтоб быть счастливым, быть не обязательно богатым Что можно оставаться другом, оставаться братом При этом добиваться результата

Ваня везет его к домам рядом со своим. Они говорят о какой-то херне во время дороги, Ванечка что-то бубнит параллельно про то, что именно парилки и сделали его таким пидором. «Таким» это «залипающим на руки Ивана Евстигнеева, когда он ведет машину». Между ними в принципе само по себе что-то «такое». Непонятное, незнакомое и единственное. Они просто есть. Это «что-то» больше, чем отношения, больше, чем просто общение. Больше, чем просто эмоциональная и физическая близость. «Оно» вроде бы и есть, а вроде бы и ничего нет, никаких рамок, правил, ревности, но при этом сразу все и слишком много. В любом случае, Ваня ехал и думал только о том, что принадлежит Ванечке Светло ровно с того момента, как стал выспрашивать у всех знакомых вкусы одноразок, искать хорошие, пусть и подороже, чтобы как бы невзначай их в класс принести, по рукам пустить. Ваня готов себя отдать полностью и ему не нужно ничего взамен. Да – по-детски, да – глупо, да – банально, да – в стиле Ромео и Джульетты; да – все до единого правда. – А она тебя выдержит, кабан? – с ехидством интересуется Светло, посматривая на хлипкую лестницу, ведущую на крыше прямиком с пятого этажа. – Да должна. Правда, дамам положено вперед, Василиса, – он приглашающе вытягивает одну из рук, но после опускает больше смешливый, нежели серьезный взгляд к своим торсу и ногам. – И вообще, хули кабан-то сразу? Правда что ли поправился? – Дурак блять, – смеются ему в ответ, наспех проводя ладонью по плечам и забираясь уже по лестнице вверх. Он думает, что мог бы еще поспорить по поводу того, кто из них дурак, ибо, как только поднимается на крышу, видит, что одноклассник прыгает по ней, словно веселый щенок, расправив руки и подставляясь под порывы ветра. Очаровательно прыгает, так тупо и просто, что смеяться тянет. Ваня достает из кармана телефон и торопливо запечатляет кадр засвеченного и против света Фаллена, как тот подписан в инсте, бегущего к краю крыши спиной к нему. – Смотри! Дядь! – кричат ему с того конца, оборачиваясь. И он же, идиот влюбленный, бежит скорее смотреть, что там такое удивительное, выключая телефон и пряча его в карман. – Что? – Парк, смотри. Там вон колесо обозрения видно. Кто вообще катается на колесе обозрения в десять утра рабочего дня? «Тот же, кто ходит на крыши, чтобы посмотреть на это самое колесо обозрения» – Согласен, красивый очень. – Красивый колес, да? – передразнивают мгновенно, смотря на него, улыбаясь так энергично и счастливо, что он отчаивается. Именно тогда он понимает, что, кажись, готов отдать всю свою жизнь Ване Светло. – Нет, ты, – улыбается в ответ, а Ваня-Ваня-Ваня Светло тянется к нему сам, пальцами зарываясь в бритый загривок и целуя прямо в губы растянутые, счастливые. И это и есть та самая сторона школьной жизни, недоступная многим, но совершенно точно существующая в реальности. Или, по крайней мере, существовавшая.

Туда, где время моё Замедляет скорость, разбиваясь птицей в душе И встаёт Солнце и не гаснет, пока не потушишь

– Молодые люди! У меня дети смотрят! – неожиданно звучит откуда-то со стороны. Они оба дергаются посмотреть, что же за умная такая женщина орет им. Оказывается, что это какая-то хамоватая блондинка лет, эдак, под 50, выглядывающая из окна девятиэтажки напротив. Детей, к слову, видно как-то не было. – А че не так? – выдает Ванечка, скользя по его плечу вниз, останавливаясь ладонью на локте и не отпуская. – Законом запрещено? – Эта ваша педерастия уже ни в какие рамки приличия не влазит! Я как детям объясню?! Что я им скажу?! А дочке, дочке? Ужас какой, ой, ужас, конечно! – кричит она, хватаясь за сердце через избитую временем домашнюю сорочку. – А в ваше время такого не было, да? – смеется Ванечка. Его Ванечка. – В наше?! Да никогда такого не было! Вот хорошо было, хо-ро-шо! При кадетстве-то такого точно не было! – Женщина! Смотрите на меня! Незнакомка аж как-то ошеломленно затыкает свое улюлюканье, и вправду устремляя на Свело глаза. Тот же, в свою очередь, Ваню вдруг отпускает, ноги расставляя и обе руки с факами в ее сторону вытягивая, улыбается широко. – Нахуй иди! Чувства, они, короче…э-э-э… – Любые бывают, – подсказывает со смехом он, тоже в улыбке плывя, наблюдая за Ванечкой таким раскрасневшимся. – …да! Любые бывают. На том и порешили, убежав под еще более громкие и возмущенные, почти истеричные оры.

Ведь это время дано Чтоб нашу жизнь пустую усадить цветами Так что же делать нам с тобой Когда его не станет, не стане-е-ет?