Разрыв цикла.

      Дом. Ох, Дом — точная копия самого Шлатта: уютный, мягкий и безумно теплый — ненавязчиво располагающий. Будто приглашает, заставляя поверить, что это и твой дом тоже. И для кого угодно дом, только на порог ступи и разуться не забудь. Уилбуру невольно вспоминается холодный полу-подвальный коридор, мертвые бетонные стены многоквартирного муравейника. Он рад жить в большом, понимающем городе, но серые потолки извечно давят на больной разум. Вспоминаются детские обиды, холодная каша по утрам и голос матери, привычная тяжесть мыслей на плечах. Он постоянно думает: когда ест, когда засыпает, когда читает, смотрит, говорит, дрочит, слушает, учит, поет, играет. Всегда. Мысли, тысячи тысяч, одна за другой. Навязчивые, как он сам, параноидально-безумные, с ноткой злобы. Все, что окружает Шлатта, другое, и это пугает Уилбура, он ищет подвох. Почему так хорошо? Почему так тепло, так уютно, так неизвестно сердечно? Почему я думаю меньше, думаю по-другому? В чем прокол? Когда стоит бежать? О, убегает Уилбур превосходно! От проблем, от людей, из дома, но вот от себя убежать не в силах. Уилбур поднимает глаза, зачем-то встречаясь с озадаченным взглядом друга.       — Ты чего? — Шлатт звучит крайне удивленно. Уил перенимает его удивление, и, судя по всему, это отображается на его лице, потому как собеседник стыдливо заводит руку за голову. — В смысле, — Шлатт делает неопределенный жест в воздухе, — почему ты так задумчиво пялишься в никуда каждые пятнадцать минут? Я знаю, это не мое дело, — он подходит ближе, не спуская глаз с тощей фигуры музыканта.       — Ты прав, это не твое дело, — Уилбур опускает глаза в пол, стараясь избежать любых последствий своего поведения. Это действительно не дело Шлатта, но не потому, что он слишком глуп для этого, вовсе нет! Он просто слишком далек от пустой злобы Уилбура. От страха, от боли, от отчаяния. По крайней мере, Уилбур надеется на это, ведь он не осколочная граната, не ядерный взрыв или пожар — он дотлевает в своем мирке, как забытый мангал, однажды принесший пользу и оставленный в глухом лесу, чтобы, может. к утру его окончательно доломало ветром. Он совсем-совсем не хочет селить в людях свой яд; он не такой, никогда не злится на людей: они ни при чем. Но уголь догорел. Подарил наслаждение однажды — больше его не было. Уилбур уже давно счел все это ошибкой, все это, боже! Какой же глупостью было снова потянуться за частичкой потерянного тепла, какой чертовой чушью! Глупый Шлатт со своими вопросами, со своим теплом и интересом. Как можно портить что-то мертвое, просто существуя?! Хочется разорвать свои руки, вырвать себе волосы, только бы избавиться от жжения вины за глупые желания. Чудес не бывает, Уилбур Сут! Ты больше не сделаешь больно себе, но ты можешь сделать больно другим; как ты мог, блять, забыть! Теплая рука на плече. Уилбур дергается от неожиданности, секунду приспосабливается к ощущению тяжести чужой ладони на ткани свитера. Странно, необычно, слишком весомо.       — Я имел ввиду, — лицо Шлатта прямо напротив. Если приглядеться, можно заметить пару рыжих веснушек на переносице, но не серьезность — Уилбур предпочитает ее игнорировать. Он вообще предпочитает снова опустить глаза в пол, найдя свои потрепанные ботинки безумно интересными, как будто им и не пять лет вовсе. Его не радует мысль о «проникновенном разговоре», он готов откусить себе язык прямо сейчас, чтобы не отвечать, не говорить. — Я имел ввиду, что тебе не обязательно рассказывать мне что-то, окей? — Уил зажмуривается. — Просто скажи, чем я могу что-то изменить. Уилбур, я хочу, чтобы тебе было легче, мы ведь друзья, — Шлатт странно вздыхает, а Уилбур чувствует, как крепкие руки касаются костлявых лопаток, чуть-чуть, рывками проводят по позвоночнику. Он ощущает, как бьется чужое сердце, как колются кудрявые волосы на щеке. Он забывает, как дышать, как думать, как чувствовать. Он забывает свои мысли. На него таращатся тысячи глаз сомнений и страхов: красно-желтые, с лопнувшими капиллярами и поплывшими зрачками. Но Уилбур их не видит. Он смотрит на шустрый рыжий хвост, с интересом вьющийся вокруг его рюкзака. Смотрит на фотографии президентов Соединенных штатов, на серый коврик в прихожей, на слегка грязную кофемашину. А его обнимают. Вот так просто, по-Шлаттовски просто, черт возьми. Он не обнимает в ответ, но так хочет научиться этому. Так хочет закричать от души, проорать о своих чувствах ко всему этому дерьму, о своей ненависти к зеленому, к гречке и матрацам. О, как же ему хочется обо всем рассказать. Заплакать, загрустить, закурить, в конце концов! Но он забыл, какого это. Только вкус травы с никотином все еще где-то на языке как дразнящее напоминание минувших чувств. Такого больше не будет, и ветер разносит его прах по золотистому полю.

Уил кивает. Шлатт кивает в ответ.