Разрыв цикла.

      — Там так просто, — они медленно бредут по ночной улочке, обдуваемые морским ветром и запахом дешевого кофе, который, впитываясь в одежду, оседает на ней навсегда.       — Да? — машины больше не ездят, а фонари еще не горят, заставляя задуматься о том, что в апокалипсис этот город совсем бы не изменился.       — Ага, — немногозначительно кивает Уилбур, выдыхая струю серого дыма в темноту.       — Тебе понравилось, в смысле? — спрашивает Шлатт, заставляя Уила ненадолго задуматься. Этот вечер был действительно приятным, и, кажется, у Уилбура таких никогда и не было, но это значило, что сравнивать ему тоже было не с чем.       — Не знаю, — честно отвечает он, но за это получает тычок от Шлатта, выбивающий воздух из легких и рассеивающий меланхоличный настрой.       — Кажется, твоя очередь знакомить меня со своими друзьями, а? — перебивает недовольные вздохи Шлатт очередным вопросом за этот вечер. Он поворачивается, думая еще что-то сказать, но только открывает рот, не издавая ни звука.       — Если ты собираешься в ад в ближайшем будущем, — натянуто шутит Уилбур, пока на его лице сменяется одна эмоция за другой — ни одной хорошей. Глубоко в душе Шлатт пугается этой кривой улыбки, видя, что Уилбур готов заплакать или пристрелить его на месте.       — Что случилось? — плечи соприкасаются в недвусмысленном жесте, Шлатт наваливается на британца, совсем останавливаясь. В его голове пара вопросов, и на один из них, какое совпадение, он может сейчас получить ответ.       — Ты самый тактичный человек в моей жизни, Шлатт, — тот пожимает плечами, продолжая находиться в недопустимой близости к чужому дыханию.       — Брось сигарету и идем в "Весенний трактир", — ставит он перед фактом.       — Уебищное название, — Шлатт соглашается с заключением Уила в своей голове. Название и правда дурацкое, но вызывает только приятные воспоминания и ассоциации, как "Самая лучшая в мире круглосуточная забегаловка для нищебродов и бомжей", коими Шлатт никогда не был, но, сбегая из дому, всегда оказывался здесь. К сожалению, времени ностальгировать у него не остается, потому как дрожь в руках Уилбура настораживает с каждым шагом, приближающим их к забегаловке.       — Это место из моего детства, — начинает Шлатт, решившись отвлечь друга и позволив себе придаться странно-приятной ностальгии.       — И как оно? — хриплым голосом отзывается Уилбур, давая понять, что его мозг остается на связи.       И Шлатт рассказывает ему. Он рассказывает о ночах, проведенных под светом одного работающего торшера, о Лилии, прекрасной официантке, иногда кормившей его своей чудесной стряпней. О том, как однажды спросил, почему она не пойдет работать в кондитерскую, а она ответила, что бывших проституток туда не берут. О том, что, когда ему исполнилось шестнадцать, он вернулся к старому дому, чтобы предложить Лилии работу. Радостно поведал о том, что она оказалась в добром здравии и с трудом, но согласилась работать в пекарне его знакомого. О том, что он очень скучал по этим местам, когда после окончательного развода его мать навсегда покинула город детства, не дав ему даже попрощаться. Незаметно за рассказом о минувшем они оказались у двери с черно-красной табличкой "Ночная смена".       — Мы пришли, — кивает Шлатт, хватая Уилбура под локоть и затаскивая внутрь. — Здесь все так же.       — Всего два торшера у барной стойки и воняет старостью? — предполагает Уил, заметно смеша оппонента, но не изменяясь в лице.       — Да, ты прав, — улыбаясь, Шлатт усаживает Уила за самый дальний столик и, убеждаясь, что все спокойно, кричит. — Два какао когда угодно! — улетает в пустоту кассы.       — Когда угодно? — переспрашивает Уилбур, слегка озадачившись заказом не пойми кому.       — Так говорят, чтобы с заказом не торопились, и что мы тут на долго и не за едой, — поясняет Шлатт, вытягивая сотовый из заднего кармана и кладя его на середину стола.       — Вот как, — кивает Уилбур, замечая, как Шлатт тянется через стол.       — Это традиция для хорошего разговора, — снова объясняет он, выуживая из кармана Уилбура мобильник и кладя его рядом со своим. — А он намечается тяжелым.       — Ты хотел познакомиться с моими друзьями, — вдруг начинает Уилбур, и Шлатт поворачивается, чтобы увидеть безэмоциональный профиль, смотрящий в темноту за витриной. — Обычно я не треплюсь о чем-то настолько личном, но... — Уил мельком всматривается в напряженное лицо напротив, но тут же отворачивается обратно. — я просто не знаю. В этот вечер мне хочется быть честным до конца, — Уилбур чувствует, как нервно стучит собственная нога по грязному полу, возвещая о вечной нерешительности. Он больше не смотрит на Шлатта, желая как можно четче донести свои мысли не ему, а вселенной, дабы та пересмотрела свои принципы хоть раз.       — Хочешь, я возьму тебя за руку? — от долгого и напряженного молчания возникает Шлатт.       — Нет, — отрезает Уилбур, глубоко вдыхая. — Я хочу, чтобы ты запомнил: у меня было всего два друга за всю жизнь.       Шлатт устраивается поудобнее, скрипя стулом в напряженной тишине.       — Моим первым в жизни другом был человек по имени Ян. Мне было восемь, а ему тридцать один, — Уилбур незаметно улыбается, на секунду закрывая глаза. — Я встретил его в свой день рождения, во время ссылки меня матерью за бесплатным куском торта в "Прайз-Фикс" в честь моего дня. Но, придя туда и получив свой заветный кусок торта, я понял, что не хочу идти домой. Там торт быстро пропах бы собакой и съелся моей голодной с похмелья матерью, и, не задумываясь, я ушел к единственной в нашем мертвом парке лавочке, всем телом ощущая, как попробую вкуснейший торт за этот год. Но моим мечтам сбыться так и не удалось, ведь, приблизившись к облюбованной мной лавочке, я увидел, что та была уже занята каким-то мужчиной. Но в тот день маленького Уилбура не остановило ничего, ведь такое случалось раз в год. И я сел рядом, перевел дух и повернулся, чтобы попросить прощения за то, что мешаю своим существованием явно взрослому человеку. Как только я поднял глаза на мужика, я понял, что он плачет, — Уилбур переводит на Шлатта полный грусти и сожаления взгляд, выдающий в нем человека, не способного больше ничего изменить. — Шлатт, я никогда в своей жизни больше не видел таких слез. Он рыдал, а в глазах было так пусто, как будто плачь стал для него инстинктом, первой необходимостью. Я просто сидел рядом, но, боже, меня давила вниз тяжесть его боли. Я предложил ему свой торт. Восьмилетний Уилбур Голд отдал единственное счастье в этом году мужику, чуть не выплакавшему свою душу тогда. Но, знаешь, я никогда не жалел о своем решении. Пускай я упустил свою маленькую радость, но ему, блять, было нужнее. Я все еще помню, как он посмотрел на меня в тот миг: жалостливо, но больше не так смертельно пусто. Когда я вручил ему вилку, то спросил, что же случилось, — Уил отвлекается от повествования, переводя взгляд на удивленного Шлатта, тут же пытаясь объяснить. — Я был очень одинок, Шлатт. Безумно одинок. Это было поводом поговорить с кем-то впервые, возможно, за чертов месяц! Но пару раз я все же пожалел, что спросил. Но всего парочку. Все еще рыдая и жуя залитый соплями торт, он рассказал мне о смерти своей дочери. Это была лейкемия, и она забирала жизнь из девочки на глазах одинокого отца пять месяцев, Шлатт. Он уверял меня, что сделал все возможное, чтобы сохранить ее, но не смог. Он был отцом-одиночкой, и дочь была для него всем. И он все потерял в тот день, — на глазах Уилбура виднеются слезы, которым спуститься по щекам он не позволяет. — Он был так же одинок, как и я теперь. Жены у него не было, а дочь теперь лежала на каталке в морге. Я не знал, что сказать, но ему, кажется, этого и не надо было. Я дал ему свой номер домашнего телефона, пообещав, что, если тому снова будет грустно, я обязательно достану ему другой кусочек торта и мы вместе посидим. Он плакал не переставая несколько часов, но вряд ли сам осознавал, от чего, пока не стемнело окончательно. Я обнял его на прощание, подумав, что его дочь ушла счастливой, ведь у нее был такой чудесный отец, — Уилбур вздрагивает, осознавая, что на их столе теперь стоят два огромных бокала, наполненных еще горячим напитком. Шлатт пододвигает один из них ближе к музыканту. — Когда тем же вечером я пришел домой, то очень много думал о том, стала ли бы моя мать как этот мужчина, заболей я раком, и даже искал в интернете, можно ли заразиться лейкемией, но, когда понял, что нет, расстроился еще больше. А потом позвонил он. Когда я снял трубку, то услышал знакомый голос, представившийся Яном. Ян спросил, умею ли я кататься на велосипеде, и на мой утвердительный ответ назвал время на завтра и пожелал спокойной ночи, — Уилбур снова улыбается. Криво, сдавленный собственными слезами, но все же улыбается...

(продолжение следует...)