Разрыв цикла.

      Уилбур не помнил, как Шлатт взял его руку. Он не помнил, сколько раз плакал за этот тихий вечер, и не помнил, когда годы боли вырвались наружу, погружая его в неминуемые воспоминания из детства. — Это была суббота. Я встал пораньше, сгорая от детского интереса к просьбе Яна. — Уилбур поежился, шмыгая носом. — В детстве я никогда не получал достаточно внимания. Я.. Я даже забыл, как выглядит лицо моей матери, Шлатт. И я был безумно счастлив узнать, что кто-то будет меня ждать в двенадцать часов у старого парка. — он слабо улыбнулся. — В двенадцать ноль шесть он был там, с зеленым велосипедом в руке. Это был самый красивый велосипед в моей жизни. Я тогда впервые за долгое время расплакался при ком-то, а Ян утешил меня, собирая детские сопли на свой коричневый пиджак. — он посмотрел на Шлатта, следившего за каждым его отстраненным вздохом, и сделал судорожный глоток из стакана. — Мы пошли на перекрытую дорогу и катались весь день, пока я не проголодался. Тогда, Ян предложил мне купить пирожок за двадцать пять центов у старой часовни. Я согласился — так зародилась традиция. Каждую субботу мы встречались там, у строго парка на лавочке, шли к часовне, болтая обо всем на свете и останавливаясь у каждого необычного камня, а когда доходили, брали по пирожку по двадцать пять центов. Это стало так привычно и правильно, что я забыл, что делал по субботам до того, как встретил Яна. А когда до субботы было далеко, мы созванивались. В основном говорил я, а он просто слушал, иногда что-то мне советуя или в чем-то поправляя. Ничего не менялось почти год; каждая суббота и почти каждый день. Я слышал его, я говори ему все на свете, я верил ему. — Уилбур остановился, снова подняв глаза на Шлатта. Тот вопросительно изогнул бровь, ожидая, пока Уил продолжит. Уил не продолжил. Он дрожал, судорожно глотая слезы. Шлатт замер. — Я.. — он сглотнул, вдыхая побольше воздуха. — Я обниму, ладно? Шлатт выдохнул, вставая со своего кресла и пересаживаясь на сторону Уила, оказываясь к нему намного ближе, чем был когда-либо до этого. Многое в этом моменте казалось неправильным по отношению к Уилбуру, он казался таким.. другим? Казалось, что любое действие, неоправданное мыслями Уилбура могло нанести непоправимый вред. Но от тревожных размышлений о внеземном происхождении Уилбура на землю Шлатта вернул шумный всхлип, донесшийся от содрогающегося тела рядом. Сомневаться в своих решениях больше не было смысла — если Уилбура не убьет прикосновение, то вероятность его смерти от припадка истерики уменьшится раза в два. Он обнял его. Ухватил тонкую шею двумя руками, прижимая заплаканное лицо к собственной груди, чтобы время от времени успокаивающе похлопывать Уилбура по спине. Потребовалась пара минут, чтобы Шлатт понял — Уил не не шевелился и почти не дышал. Укол страха заставил Шлатта слегка приподнять мокрое от слез лицо, чтобы заглянуть Уилбур в глаза. — Уил? — стараясь не выдавать тревоги, спросил Шлатт. — Уилбур Сут? Уилбур слабо покачал головой, сминая в кулаке край рубашки. — Дай мне немного времени, совсем чуть-чуть. — Он попытался отстраниться, но Шлатт прервал жалкую попытку разорвать поддержку. — Ты можешь обнять меня в ответ, чувак. — он чуть сильнее надавил на хрупкую спину, дожидаясь, пока Уил сделает хоть что-нибудь. Новый поток слез устремился по щекам музыканта, но руки его медленно, будто боясь обжечься поползли по чужой спине, а достав до лопаток, мертвой хваткой обледенелых пальцев впились в коричневый свитер. — Он умер, Шлатт!— вдруг прокричал Уилбур, перемешивая слова с рыданиями, цепляясь за спину Шлатта и утыкаясь в его грудь. — Он блять повесился в нашу субботу, бессердечный уебок! Это было моим спасением, моим счастьем и миром, а он решил просто сдохнуть! — Уил захлебнулся, с огромной силой вцепляясь в напряжённые руки Шлатта, лежащие позади его собственных. — Я на протяжении двух лет не встретил ни одной субботы. Я ложился спать в пятницу и просыпался в воскресенье, лишь бы не чувствовать сраной вины за петлю на его шее! Я был так зол и так убит. Я думал уйти за ним, а мне было десять! — Уилбур выл, не в силах больше плакать. — Они сказали, что Ян был одинок, поэтому решил уйти вслед за дочерью. Я считал, что это полностью моя вина, что я сделал недостаточно, чтобы он был счастливым! Мне было десять и я считал, что убил лучшего человека, что встречал за свою короткую жизнь! Шлатт не дышал. Он переосмысливал все, что однажды сказал Уилбур, каждое его слово, каждый жест. Ему казалось, что он умер вместе с маленьким Уилбуром, узнавшим о друге в ту субботу. Потребовалась пара мгновений, чтобы переместить ноги Уилбура вдоль чужого тела, глубоко вдохнуть и обнять его так крепко и тяжко, как никогда до этого. Пусть его слезы пропитают новый свитер, пусть он будет царапать спину, пусть о них подумают что-то странное. Теперь Шлатт знает правду, она — огромная ответственность. Он готов. Он подождёт. Он даст ему допить какао. Он все исправит. Ради Уилбура.