Хуже, чем смерть

I am milk I am red hot kitchen And I am cool Cool as the deep blue ocean I am lost So I am cruel But I'd be love and sweetness If I had you Garbage

***

      Тенма наконец смог погрузиться в глубокий сон. Жар прошел несколько часов назад, но монстр продолжал сидеть на месте, стараясь не двигаться и не будить мужчину на своих коленях. Доктор Тенма сейчас нуждался в отдыхе. Он должен был восстановить силы, прежде чем сделать следующий шаг. Теперь его очередь. Так или иначе, это обещало быть интересным.       Доктор Тенма…       Йохан часто пытался представить, каково это — иметь имя, состоящее из значимых символов. Два слога в имени «Тенма» означали «рай» и «лошадь». Это напоминало ему Hέλιός* и его άρμα ηελίιο**.       Ему нравилось изучать древнегреческий в подростковом возрасте, нравились все эти жестокие истории из мифологии. Кровь капала с каждой изящно изогнутой буквы. Рассказы о вечном наказании и бессмысленных пытках, о ревнивых детях, убивающих собственных родителей, и невежественных родителях, которых кормили останками их собственных детей. То, что люди проповедовали аморальность убийств и в то же время потакали своим богам, совершавшим самые жестокие деяния, какие только можно себе представить, — это было еще одним доказательством жалкого лицемерия человечества.       Даже доктор Тенма… Нет, он не был Богом, он был еще одним слабым человеческим существом, как и все остальные. В конце концов, второй символ его имени был всего лишь цифрой «три» — третий сын. Конечно, доктор знал, что значит быть числом, как и монстр, тогда, в том презренном месте… Нет, даже раньше, с самого начала. Все существа, способные рассуждать, должны были прийти к тем же логическим выводам, что и он, осознать свое место в том, что они так благоговейно называли миром. Осознать свое ничтожное числовое значение, не имеющее никакого смысла.       Но они не сделали этого, они предпочли окутать простую истину пеленой благородного сомнения, выдавая ее за волшебный плащ. Таким образом, совесть сделала из них трусов. И все же в глубине души все они жаждали освобождения от этого миража этической значимости, к которому они беспомощно прилипли, как мухи к клейкой ленте, мухи, взывающие к своему господину. Они последовали за монстром слишком охотно. Люди были готовы пойти на многое в обмен на роскошь быть ведомыми тем, кто не знал сомнений, тем, кто мог снять эту боязливую нерешительность с их трепещущих сердец и показать им проблеск истинной свободы. Свободы от присвоения и сомнения в ценности, свободы создавать и разрушать, жить и умирать…       Да, умирать. Когда доктор Тенма стал свидетелем казни Юнкерса, он ни на секунду не задумался о том, как это ничтожество вообще попало на крышу. Он пришел по своей собственной воле, или мешанине спутанных чувств, которые люди любят называть своей «волей». Хоть Юнкерс и умолял спасти его, он уже понял, что смерть — высшая форма искупления. На самом деле, и сам доктор уже понял это, но никогда бы не признался. — …Нх… Йохан…       Доктор Тенма слегка зашевелился во сне, одна прядь темных волос упала ему на веки. Монстр смахнул ее, нахмурив брови, и указательным пальцем вывел неясный узор на колючей щеке. Этот автоматический рост... Волосы, будто трава на выжженной солнцем равнине… Это было тем, что всегда немного смущало молодого человека. То, что жизнь, казалось, упрямо продолжается, несмотря ни на что.       На самом деле, сам Доктор Тенма поставил перед ним несколько вопросов, на которые ему так и не удалось ответить. Одним из таких вопросов было то, как фальшивое имя блондина резонировало в нем каждый раз, когда оно покидало уста доктора, словно эхо в глубоком, полом ущелье? Ведь, чтобы во второй раз принять личность Йохана Либерта, потребовалось приложить больше усилий, чем обычно приходилось тратить на такую банальную задачу, как поиск нового псевдонима. Но после встречи с Доктором Тенмой в ту ночь, после того, как он назвал его этим именем, монстр понял, что вновь должен стать Йоханом.       Вторым вопросом можно выделить то, почему мужчина не смог нажать на курок. Дьявол сделал все возможное, чтобы до смешного облегчить ему задачу: нашел место и время, создал подходящую атмосферу — все было идеально. За несколько минут до этого Кензо удалось впервые выстрелить в другого человека, после чего он уже не должен был сдерживаться.       Даже младшая сестра снова стреляла, хотя ее меткость не улучшилась с детства, а вот Доктор Тенма… Когда монстр проходил мимо него, он увидел в чужих глазах непоколебимую веру в жизнь, просвечивающуюся сквозь всю эту боль и отчаяние. Увидел осмысленность всего живого, такую сильную, что ее невозможно было сломить, даже столкнувшись с тем, что так очевидно противоречило ей.       Взглянув в эти глаза, Йохан почувствовал… Нет, нет нужды преувеличивать. Взгляд мужчины заставил его почувствовать. Это было так невозможно прискорбно, что желание похитить свою жертву, приковать к кровати и сделать то, о чем он никогда не думал, стало сильнее него. Конечно, Тенма всегда был особенным. Он спас маленького бедного мальчика с пулей в голове, и теперь ему предстояло исправить эту ошибку. Но юноше не суждено было подойти ближе, потому что тот, кто не спал по ночам, вспоминая это ласковое лицо, обдумывая все, что ему удалось узнать о пленнике; тот, кто писал и рвал бесчисленные письма, адресованные ему; тот, кто прятался за деревьями, чтобы мельком увидеть выходящего из больницы доктора Тенму, смеющегося над какими-то, вероятно, неуместными шутками доктора Беккера, был не он. Это был мальчик, который все еще, казалось, заперт в той темной комнате без стен, мальчик, который считал порции, надеялся, умолял и плакал, чтобы его освободили. Мальчик, которого никогда не освободят. Монстр попросту не мог этого допустить.       И все же, глядя сверху вниз на несовершенные, очаровательные черты лица Кензо, можно было сказать, что…       У дьявола никогда не было предпочтения к какому-либо цвету, особому виду пищи, определенной песне. Но теперь он, наконец, понял, каково это — иметь что-то любимое, на что не устаешь смотреть, что-то трогательное, вызывающее улыбку.       Теперь это не имело значения.       И все же, глядя на лицо мужчины, монстр впервые пожалел, что он не был… Кем-то другим? Нет, не совсем. Впервые монстр хотел, чтобы он был.