о своевольной кисе и её ручной собачке

костюмы угольно-чёрные на контрасте с рубашками белоснежными — как вторая кожа уже. часы дорогущие запястье натирают, но снимать их можно только вечером, когда день рабочий к концу подходит. а когда по встречам надо мотаться, втык непутёвым работникам давать да на переговорах сидеть сто часов, образ официальный на месте быть должен. хоть и хочется порой галстук с себя сорвать, в комок свернуть да бросить в мусорную корзину трёхочковым, потому что душит невыносимо. ване нравится, когда воздуха не хватает категорически, но уж точно не при таких обстоятельствах, когда тебе надо деловое лицо из себя строить. — весь такой важный — хуй бумажный, — любит пешков говорить, когда рубашку на ване расстёгивает вечерами, галстук ненавистный на месте оставляя. важный, конечно. профессия у него такая — важным быть. руководить компанией целой — это вообще непросто. но ваня это с самого начала понимал, когда отец ему экскурсию проводил впервые, заводя его в каждый отдел и всем представляя будущим боссом. а ваня голову горделиво задирал, смотрел на всех строго, оценивая, с кем работать ему придётся. с самого начала он жаждал начальником тут быть, хоть и понимал, что непросто это. все думали, что не выгорит. думали, молоденький руководитель только испортит всё — зелёный же ещё совсем. но ваня в свои двадцать четыре уже чёткий план в голове имел, что и как устраивать будет. ваня уверен был, что выгорит, и плевать ему, кто там что себе думает. и выгорело ведь. уже год как в костюмчике своём тесном ходит да указания раздаёт, бумажки всякие подписывает, очки на нос надевая, вчитываясь внимательно в шрифт мелкий. — может, линзы тебе? а то, как крот слепой, ходишь в очках своих идиотских, — любит пешков говорить, когда ваня очки свои в футляр прячет, переносицу потирая устало. пешков вообще говорить любит много и не по делу совсем. но после дня рабочего огрызаться ни сил нет, ни желания, поэтому ваня только глаза закатывает. ваня сразу сказал, что не нужен ему водитель, он в состоянии на общественном транспорте добираться, пока машины своей нет — покупать на родительские деньги не хочется, да и ездить он не очень любит. но отец настоял, сразу парочку кандидатур подсунув — все на одно лицо, неприметные какие-то, и ваня думал было на первого попавшегося пальцем ткнуть, но в глаза шевелюра кудрявая бросилась. сергей пешков из массы анкет выделялся сильно — кудрями своими каштановыми да глазами тёмными, как две чёрные дыры, притягивающими такими, но опасными. ваня долго не думал и выбрал пешкова, не вдаваясь даже в детали, в досье указанные — и так ясно, что кого попало рекомендовать ему не будут. так ни разу и не пожалел за год работы бок о бок, когда ване постоянно надо то в один конец города, то в другой — дела налаживать да связи. пешков поболтать любит, конечно, но ещё больше он любит, когда свет в компании гасится с последним работником уходящим, кроме охраны внизу да самого вани, который в кабинете своём штаны просиживает чуть ли не двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю — трудоголик несчастный. свет гасится, а пешков машину оставляет на парковке, охраннику рукой машет приветливо да на седьмой этаж поднимается вальяжно, по пути пиджак расстёгивая — статус обязывает, хотя он бы предпочёл что-то более спортивное и удобное. кабинет открыт привычно, вот только голова ванина поверх вороха бумаг устроилась, а сам он посапывает негромко, носом в предплечье своё уткнувшись. пешков улыбки снисходительной сдержать не может, говорил ведь ему спать пораньше ложиться, отдыхать больше, но кто его слушает вообще. ваня послушный только в постели бывает, но за её пределами, как кошак своевольный — шляется где-то сам по себе, а к хозяину только поесть приходит да приласкаться. пешков ближе подходит, пальцами в волосы русые зарываясь, слыша, как ваня мычать недовольно начинает. — сука ты, поспать дай, — бормочет приглушённо под смешки серёжины. — если ты сегодня не планировал, мог мне раньше сказать об этом, я бы тебя тут ночевать оставил. — чего это я не планировал? — спохватывается тут же, глаза покрасневшие потирая. — да уж, зрелище огонь, вань, у меня уже встал, — усмехается пешков, головой качая. — давай домой тебя отвезу. — а как же… — завтра, всё завтра, — и в подтверждении слов своих наклоняется к макушке лохматой и целует мягко, чувствуя, как ваня навстречу тут же подаётся. и правда кот — самый настоящий. ваню сонного такого и разомлевшего от дрёмы приходится чуть ли не на себе тащить до машины, а стоит ему на спинку кресла облокотиться, как тут же сопеть начинает, в пальто кутаясь — прохлада мартовская до дрожи пробирает. такой ваня больше на котёнка похож — маленького и хрупкого, которому молока дать тёплого на ночь да спать уложить. но ваня в квартиру свою не пускает, поэтому будить приходится около многоэтажки знакомой. дальше он сам как-нибудь, только пешкова по щеке погладит на прощание да в глаза карие благодарно так посмотрит, что сразу как-то забывается, что изначально там у них планировалось и что обломалось по итогу. ваня вообще противоречивый такой до ужаса. вот так посмотришь на него и не подумаешь ничего из ряда вон выходящего. подумаешь только, строгий начальник, уверенный в себе, целеустремлённый, может быть, самовлюблённый даже — с его-то мордашкой неудивительно, что люди думают так. и всё это к ване напрямую относится, разве что, на отражение своё он не дрочит — не настолько ещё звезду словил от успехов своих в компании. но в то же время под этим образом другой ваня скрывается, стоит пиджак с него снять да за галстук к себе притянуть. другой совсем ваня, когда брюки в ногах где-то кучкой валяются, а сам он в чулках сетчатых на коленях стоит и снизу вверх глазами своими яркими смотрит. когда пешков только устроился на эту работу, думал, сейчас его какой-то папенькин сынок очередной гонять будет туда-сюда и ни во что не ставить, как это обычно бывает. но ваня другим совсем оказался. ваня руку ему протянул приветливо, улыбаясь краешком губ и представляясь иваном. впрочем, иваном его никогда не называли. пешков его либо ваней зовёт, либо же в постели робко, на грани слышимости, котёнком, когда тот уже не соображает ничего и не станет бесноваться, коготки выпуская да шипя возмущённо. в роли постели у них чаще всего выступает стол из тёмного дерева в ванином кабинете — дорогущий такой, занимающий треть всего пространства, и от того только более удобный. правда, ваня жалуется потом на боли в спине, на что пешков отзывается простым: — старость не радость, да? может, мазью какой помазать? — после чего ваня зыркает на него из-под чёлки злобно и отфыркивается только, бурча, что бесполезно с ним разговаривать — всё у него шуточки. шуточки, конечно, когда ваня, как старая бабка, ворчит да за поясницу хватается, пока не видит никто, кроме серёжи. шуточки, но мазь всё-таки притаскивает, чтобы трахнуть его сначала в кресле, на бёдра свои усадив, а потом спину заботливо помазать и домой отвезти уставшего. гораздо реже они по отелям ныкаются, когда хочется комфорта и обстановки богатой. ну, ване хочется. пешкову плевать как-то, где трахать его. он и в машине предлагал, на что ваня моську испуганную состроил и отсёк идею эту сразу, ссылаясь на то, что спалить их могут да неудобно это максимально — ну да, а на столе удобно зато. в отелях плюсы свои есть — можно в душ вместе сходить после, в руках своих ваню прибалдевшего подольше подержать, а, если повезёт, даже пообниматься, покрывало постелив поверх простыней заляпанных. но при этом постоянно приходится чуть ли не за город ехать и маску надевать, чтоб не узнали ненароком. ваня о репутации своей печётся, кажется, больше, чем о жизни, но тут уж ничего не поделать. когда ты шишкой важной являешься, приходится об имидже своём заботиться трепетно, вести себя правильно, лишнего себе не позволять и уж точно не трахаться со своим водителем на постоянной основе. самым любимым местом пешкова, куда он ваню привозит пару раз в неделю, является его квартирка. в первый раз он стеснялся очень привозить туда ваню, думал, сейчас он её со всех сторон попустит, взглядом цепким замечая и обои ободранные местами, и пыль в углах скопившуюся, и крошки на столешнице залежавшиеся. но ваня проще намного, чем кажется. ваню только к стенке прижать стоит, и неважно ему будет, где он находится, гораздо важнее — с кем. квартирка маленькая на окраине даже уютной кажется, намного лучше его собственной трёшки в центре. ване нравится, что здесь всегда кофе пахнет да хвойным освежителем воздуха. нравится, что здесь расслабиться можно — лицо не держать да костюм ненавистный стянуть с себя, показываясь в очередном комплекте кружевном, которыми пешкова он балует раз в неделю, как минимум. комплектом из трусиков и чулков, потому что девочку из себя строить ване не хочется, и лифчики не для него явно. но серёже и так нормально, когда через ткань тонкую кожу молочную гладит ладонями своими большими. но как бы ему ни нравилась квартира пешкова, на ночь никогда не остаётся. как максимум, может посидеть до трёх ночи, если серёжа выпить предложит, а если вдруг уснёт — будить его надо, чтоб втык потом не получить. пешкову от вани втык получить не страшно, но лишний раз на конфликт выводить его не хочется. пешкову нравится стабильность. нравится, что у него работа постоянная, за которую получает достаточно, чтобы не париться о расходах, но недостаточно, чтобы квартиру себе купить хорошую. нравится, что секс у него тоже постоянный, хоть и приходится осторожными быть и на глаза никому не попадаться. нравится ему то, что у него сейчас есть. но почему-то, когда ваня шмотки свои дорогие собирает по комнате и на голое тело натягивает, такси себе вызывая, чтоб серёжу не дёргать уже, щемит где-то под рёбрами неприятно. хочется иногда, чтобы не вскакивал он тут же, как они закончат, не летел в душ и не собирался в темпе вальса. хочется, может, чтобы на ночь остался даже. хочется с утра увидеть лохматого и помятого после сна, когда лучи солнечные через занавески пробиваются, веснушки на щеках чужих подсвечивая. а вот ване хочется, чтобы от него отстали эти японские партнёры, которые сделку невыгодную уже неделю ему впарить пытаются, условия то и дело меняя. думают, ваня — невдуплёныш какой-то, легко поведётся да согласится, но ошибаются они. потому что ваня, даже будучи сонным и вымотанным, в очередной раз отказ даёт через переводчика и выходит из конференции тут же, точку ставя в разговоре. потому что достали уже до невозможности. рабочий день начинается только, а у вани уже вместо мозга — желе самое настоящее. расслабиться хочется наконец, но до вечера ещё часов восемь, если не больше. пробка анальная ощущается неприятно, когда ваня напрягается, и он жалеет даже, что с утра ему это показалось хорошей идеей. но когда время обеда приходит, ваня думает, пошло оно всё к чёрту, пешкову смску печатая нетерпеливо. серёжа минут через пять в дверях появляется, сходу ключ ловя, который ваня ему из кресла своего кидает, и запирает двери массивные — звуконепроницаемые, к счастью, как и стены. — быстрее давай, — цедит сквозь зубы, галстук расслабляя, а пешкова дважды просить не нужно. он ближе подходит, ширинку расстёгивая по пути, и одним движением слитным ваню лицом к столу наклоняет, как котёнка нашкодившего, резко, но аккуратно, чтоб не ударился, а щекой удобно устроился на поверхности прохладной, и за волосы тянет, слыша первый протяжный стон — больше показушный даже, чтоб желание распалить, и стоит отдать ване должное, выходит у него отменно. — готовился для меня? — усмехается серёжа, брюки вместе с бельём стягивая и обнаруживая пробку неброскую, красиво выделяющеюся меж ягодиц молочных, — розовую, конечно. чулков сегодня нет на нём, как ни странно, но у серёжи и времени не было бы любоваться ногами длинными, сетчатой тканью обтянутыми соблазнительно. поэтому, взгляд на ягодицах подтянутых задержав, за конец пробки хватается и вытягивает её медленно, слыша, как ваня дышит тяжело, руки за спину тянет, чтоб серёжа одной своей запястья чужие обхватил и на себя потянул, боль тянущую в лопатках вызывая. — блять, полегче, — выдавливает ваня и стонет громко, когда пешков пробку скользкую от смазки обратно заталкивает. — вытащи её уже нахуй, — но вместо этого пешков на месте её оставляет, ваню поднимая со стола, к себе лицом разворачивая, и на плечи ему давит, чтоб на колени встал. слов не нужно — уже по инерции руками к ширинке чужой тянется, спускает вниз брюки и щекой к бедру серёжиному жмётся. ластится, как самый настоящий кот, ожидая, пока погладят по загривку да направят, что пешков и делает, пальцами волосы чужие цепляя и головкой покрасневшей входя в рот приоткрытый. ваня давится, но всю длину принимает сходу, глаза закатывая и за серёжу для опоры хватаясь, пока тот движется неспешно, наслаждаясь теплом обволакивающим. а когда ваня щёки втягивает, вакуум создавая, пешкову кричать хочется, потому что неважно, сколько раз ему ваня отсасывал, каждый раз — словно первый. а когда ваня стонет хрипло, вибрации по стволу пуская, серёжа его ещё сильнее на себя натягивает, чтоб носом в пах уткнулся, и замирает на короткое мгновение, пока ваня ладонью по бедру его не хлопает, отстраняясь резко и закашливаясь. — чья ты сучка? — спрашивает, за подбородок моську красивую приподняв и в глаза болотные заглядывая, в которых зрачок уже чуть ли не больше радужки стал — всегда так, когда ваня кайф ловит. — твоя, — выдыхает на грани слышимости, губы облизывая, и смотрит глазищами своими слезящимися, выпрашивает, ни слова не произнося. член серёжин выпрашивает. грех не дать ване то, чего он так жаждет, когда снова задом его к себе разворачиваешь, на стол укладывая. когда бёдрами своими виляет призывно, пальцами края дырки припухшей трогая, но пробки не касаясь. — может, мне прям так войти, м? с пробкой вместе тебя трахнуть. тебе бы такое понравилось, да? — проговаривает медленно, поглаживая бёдра чужие, чтобы потом ладонью приложить несильно, но ощутимо, скулёж ванин слушая. — хватит уже издеваться, блять, — и бёдрами своими назад подаётся, чтоб член серёжин в ложбинке меж ягодиц устроился, потираясь легонько и тем самым пробку глубже толкая. — ладно-ладно, — соглашается только потому, что перерыв обеденный не вечный, и времени у них катастрофически мало. просто пешков любит ваню не спеша раскладывать, смаковать каждый момент, наслаждаясь податливостью чужой и гладкостью кожи нежной. пешков любит ваню всего вылизывать и следы свои оставлять на каждом доступном участке, а тело ванино — как полотно белоснежное, которое так и тянет запятнать. помнится, в первый раз неловко у них всё произошло, когда ваня выпил немного перед тем, как домой ехать, а захмелел прилично так. пришлось звонить серёже, чтоб поднялся за ним, а когда его придерживали за плечи да к машине вели, как-то сам по себе на коленях чужих оказался, когда уже на передних сидениях устроились, губами с привкусом виски серёжины терзая, пока тот не знал, куда руки деть и что делать в такой ситуации. влекло их друг к другу чуть ли не с первой встречи, но серёжа прекрасно осознавал, что к начальнику лезть не стоит, хоть и ловил на себе взгляды цепкие из-под чёлки. в тот день серёжа даже не трахнул его, они просто пососались да подрочили друг другу наскоро, чтобы на следующее утро забыть обо всём. и чтобы через неделю после корпоратива в толчке снова в поцелуе жарком слиться, к кафелю холодному ваню прижимая, а потом домой к себе его отвезти и стоны громкие слушать полночи. чтобы, перед тем как такси себе вызвать, ваня ему предложил на постоянке трахаться, потому что нет у него времени отношения заводить, а пар выпускать очень хочется хоть иногда. впрочем, пешков дураком был бы, если бы отказаться осмелился, поэтому не думал он даже. чтобы в итоге оказаться там, где он есть сейчас. серёжа всё же пробку вынимает одним движением, в сторону откладывая и на дырочку раскрытую любуясь. хочется ртом прильнуть, чтоб ваня возмущаться начал привычно так. хочется языком его трахать вместе с пальцами, чтоб скулил громко и серёжино имя выстанывал хрипло, навстречу ему подаваясь. но времени по-прежнему нет, поэтому остаётся только презерватив в кармане пиджака нашарить, натягивая спешно, ко входу головкой приткнуться, стояк пальцами придерживая, и войти резко наполовину, по спине гладкой ладонью проводя. хочется позвонки выступающие поцелуями покрыть один за одним, движение не начиная, пока ваня извиваться под ним не начнёт и возмущаться громко. но ваня шанса ему не даёт даже, сразу назад подаваясь, полностью в себя впуская, наполненность привычную уже ощущая. оборачивается только, чтобы взгляд из-под прядей растрепавшихся кинуть, без слов команду «трахать» пешкову давая. и, хоть и хочется ему ещё поиграть немного, заставить ваню словами уже просить, чтоб выебали его, в этот раз послушаться решает — у самого уже сил нет терпеть. у вани кожа раскалённая почти, и внутри тоже теснота жаркая, когда сжимается весь, из серёжи стоны хриплые вырывая между поцелуями, которыми спину чужую всё-таки покрывает, двигаясь размеренно, но резко и глубоко — хорошо так до дрожи в коленях. ване хочется на кровати сейчас оказаться, чтоб можно было звёздочкой распластаться и расслабиться окончательно, отдаваясь рукам серёжиным умелым, которые за талию так хорошо держат, сжимая ощутимо, но не до синяков. однако они всё ещё в офисе, и приходится колени подкашивающиеся контролировать и держаться, низом живота край стола задевая с каждым толчком — саднить потом будет обязательно. — блять, котёнок, — выдыхает пешков в спину куда-то, сильнее бёдрами толкаясь и по простате проезжаясь, отчего ваня сжимается пуще прежнего, только на пульсации члена горячего внутри у себя сосредотачиваясь и ничего вокруг не замечая. — иди сюда, — произносит серёжа, отстраняясь, и ваню переворачивает на спину без усилий особых, который уже не удивляется даже, ногами пояс чужой обхватывая сразу же. угол меняется немного, и член серёжин по простате каждый раз попадает, стоны громкие из вани вырывая. только теперь увидеть можно, как котёнок его глаза закатывает и губы кусает почти до крови. увидеть можно, как сам сосок свой теребит пальцами дрожащими, но к стояку, смазкой естественной истекающему, не прикасается. серёжа чувствует, когда ваня на грани уже, потому что пальцами чужие находит, цепляясь крепко, и в глаза смотрит пронзительно так — выпрашивает опять. выпрашивает, чтобы серёжа пальцы высвободил и вокруг шеи тонкой сжал, доступ к кислороду перекрывая и с новой силой в ваню толкаясь бёдрами. чуть сильнее пальцы сжимает, когда ваня стонет хрипло, на живот себе изливаясь и крупно вздрагивая всем телом, имя серёжино на выдохе произнося. а пешков снова руками в бока чужие впивается и долбить начинает остервенело, от тесноты жаркой и ваниных рук горячих, которые по предплечьям скользят, с ума сходя. потому что ваня всегда узкий до ужаса, словно в первый раз трахают его. потому что ваня так хорошо член его сжимает в себе и бёдрами навстречу подмахивает, что минуты хватает, чтобы кончить тоже, лбом в ванину грудь вздымающуюся упираясь и дыша тяжело, воздухом горячим кожу опаляя. и отрываются друг от друга за секунду, когда телефон трезвонит оглушающе — секретарша о конференции очередной напоминает. эти партнёры японские в могилу ваню сведут, честное слово. одеваются поспешно, в порядок себя приводя да пробку в ящик стола пустующий пряча — потом с ней разберутся, и ваня пешкова выпроваживает, на прощание только языком в рот чужой проникая да губу нижнюю прикусывая и оттягивая, по плечам гладит благодарно и, кажется, почти мурлычет куда-то на ухо, уже по шее губами скользя, пока серёжа собраться с мыслями пытается и в себя после оргазма прийти. — не хочешь ко мне поехать сегодня? — выдаёт вдруг, чувствуя, как ваня на месте замирает. — боюсь, моя задница не выдержит ещё один заход, — усмехается, кожу за ухом дыханием щекоча. — не для секса. — а зачем тогда? — удивляется искренне, отстраняясь даже, и в глаза карие заглядывает, понять пытаясь, что у пешкова на уме. тот успевает подумать, что зря спросил вообще, но ваня опережает: — или ты хочешь на свидание меня позвать? — а серёжа в ответ щенком побитым смотрит, выдавая себя с потрохами, и уже уйти хочет, понимая, что глупо всё это. сам не знает, с чего он вдруг удумал с ваней просто так время провести, когда они трахаются только, не более того. разве что выпивают субботними вечерами, по три часа в баре рассиживаясь и обсуждая всё на свете. разве что заботятся друг о друге, поесть заставляя да уговаривая спать ложиться пораньше. разве что украдкой пальцами соприкасаются перед тем, как ваня из машины выйдет на встречу очередную. не более того. — пойду вниз поем чего-нибудь, ладно? — от темы уходит, взгляд отводя, но ваня к себе его поворачивает, щёки тёплые ладошками обхватывая, и смотрит пытливо так — раздумывает над чем-то. серёже кажется, что он каждый взгляд чужой наизусть выучил, каждую эмоцию и каждую реакцию, потому что знает уже, раз ваня раздумывает над этим всем, значит, не против он совсем, иначе сразу бы послал куда подальше или отшутился. — я поеду к тебе только при одном условии, — говорит вдруг, взгляда с лица серёжиного не сводя. — ты мне спину помассируешь, ладно? — шутливо так, а у пешкова словно груз тяжёлый с плеч валится, и усмехается он уже в привычной манере, высвобождаясь из рук чужих да выходя из кабинета. потому что сделает он ему массаж, конечно. всё, что угодно, кажется, сделает, если ваня только попросит — и спину помассирует, и лодыжки, и простату. потому что серёжа любит всего ваню, кажется, хоть и сам ещё не осознаёт. и даже возмущаться не станет, когда тот ошейник розовый на себя надеть решит, поводок пешкову выдавая, нос гордо задрав, как будто придумал что-то поистине гениальное. — ты бы ещё хвостик себе купил, — усмехнётся пешков, колокольчик на ошейнике чужом теребя, слушая позвякивание негромкое и представляя уже, как оно его бесить будет во время секса. а потом ваня спиной обернётся к нему, хвостик белый демонстрируя, и уже не до разговоров будет совсем.