о своевольной кисе и её ручной собачке

рано или поздно происходит такой момент, когда всё кажется бессмысленным — весь твой труд, все старания вложенные, ночи бессонные, время, проёбанное безвозвратно. не понимаешь, зачем просыпаешься вообще по утрам, на работу ездишь, по встречам мотаешься. ваня в этом состоянии уже неделю целую пребывает и, честно, понятия не имеет, как из него выбраться. — устал ты просто, вань. возьми отпуск, что ли, — любит говорить пешков, когда ваня на плечо ему укладывается и ныть начинает о том, как осточертело всё. но ваня не был бы собой, если бы прислушался хоть раз к словам серёжиным. к тому же, кто вместо него работать будет? он даже заместителя себе найти не может, потому что сложно постороннему человеку, хоть и на время, доверить руководство компанией, которая в руки ванины сырая совсем попала и которую он за год с лишним на ноги умудрился поставить, до международного уровня возведя. нет уж, отпуск — плохой вариант. однако апатия накатывает волнами, так и норовя совсем с ног ваню сбить, когда уже даже после сделки удачной удовлетворения не чувствует ни капли. легче ему становится, только когда серёжа на обеденном перерыве его в кофейню за углом отводит, какао с зефирками в руки ему пихая, от которого аромат такой волшебный исходит, что ваня даже улыбается впервые за этот день. и на серёжу смотрит благодарно так — знает ведь, что ване настроение поднимает, и пользуется этим. спорят они долго и в итоге приходят к тому, что ваня рабочий день себе сократит на неделю хотя бы и всё-таки наймёт заместителя. со вторым он долго соглашаться не хотел, но когда губы чужие по внутренней стороне бедра скользят, кожу нежную прикусывая, спорить сложно — пешков знает, когда разговоры такие заводить, падла кудрявая. к счастью, отец посоветовал человека проверенного, с которым у вани получается даже какой-никакой контакт наладить, так что с этим удаётся смириться. пешков стабильно за ним в четыре часа дня поднимается и от дел отрывает, домой отвозя трудоголика этого несчастного, которого, как котёнка, только за шкирку и таскать, иначе совсем угробит себя. — может, зайдёшь ко мне? — спрашивает ваня невзначай, взглядом парковку сверля, к серёже лицом не поворачиваясь. — думал, ты никогда не предложишь, — усмехается в ответ, хоть сердце и кульбит делает в грудной клетке. потому что, несмотря на то, что уже около месяца у них что-то явно большее, чем просто секс, ваня к себе в квартиру так и не приглашал ни разу. впрочем, серёжа и не настаивал — давить на него не хотел, знает ведь, как ване важно личное пространство. квартира ванина в разы от серёжиного скромного жилища отличается — светло тут так, просторно. пешков пока разувается, даже не задевает ничего в прихожей, потому что всё на своих местах, нигде не валяется ничего — это у серёжи только свалка из вещей, а не прихожая. а ваня мнётся неуверенно совсем, пальто с себя снимая и на серёжу поглядывая из-под чёлки отросшей — постричься бы ему уже. — только я не уверен, что хочу сегодня… — я понимаю, вань, — перебивает, сразу понимая, к чему эта его нервозность была. состояние это его около депрессивное не только на работе сказывается, но и на их сексуальной жизни, что пешков принимает совершенно спокойно, хоть и непривычно ему, когда ваня недотрога такая — максимум, позволяет отсосать себе, когда пешков по бедру ненароком гладит по привычке уже, а член в штанах домашних отзывается приветливо — не в ладах с головой ваниной явно, которая на подобное вообще не настроена вот ни разу. впрочем, пешкову в радость только котёнку своему приятно сделать, даже если стояк собственный бельё рвёт, а руки в кулаки сжимать приходится, чтоб дальше дозволенного не полезть. но раз уж серёжа неделю без нормального секса пережил, то и дальше потерпит. в конце концов, когда ваня из душа выползает распаренный весь и раскрасневшийся, его только тискать хочется, на коленки к себе усаживая. в нос его крошечный целовать хочется и в щёки, на которых веснушки рассыпались привлекательно так. обнимать хочется крепко-крепко со спины, пока чайник ставит, подмечая, как кончики чужих ушей краснеют. потому что не привык он ещё ко всему этому. потому что, хоть и раскрепощённый такой в постели, на деле же смущается всего, что какое-то отношение к тактильности имеет. — какой же ты котёнок, — шепчет серёжа, куда-то в шею губами горячими тычась, пока ваня дуется — не любит он, когда его так называют. он скорее тигр или лев — глава компании как-никак, но уж точно не котёнок. — ну тогда кисой будешь, — на что ещё больше возмущается, из объятий выпутаться пытаясь. — выгнать бы тебя отсюда, — бормочет, когда не отпускают его, несмотря на все попытки выбраться из рук серёжиных загребущих, щёки дуя забавно. — впервые позвал и вот так сразу выгоняешь. не ожидал я такого от тебя, вань, не ожидал, — смеётся в ответ пешков, зная прекрасно, что никто и никуда выгнать его не сможет. потому что ваня не только в дом к себе пустил, но и в сердце, кажется, ненароком. впрочем, серёжу и пускать не надо — сам залезет без спроса. но ваня и не жалуется. вечно можно смотреть, как горит огонь, языки пламени лепестками распуская, как течёт вода, журча негромко и умиротворяюще, и как ваня отчитывает своего заместителя так, что в каждом уголке офиса слышно голос его строгий, от которого у серёжи привстаёт малость, если уж честным быть, когда удаётся застать событие такое — пешков только ради этого готов в офис подниматься, даже когда не надо. а происходят такие концерты чуть ли не каждый день — то бумаги важные неправильно заполнены, то места встречи перепутаны, то опоздания частые, из-за которых ване дольше обычного сидеть приходится, и в чём тогда вообще смысл заместителя этого — непонятно. с каждым днём недовольства работой чужой всё больше, а пользы всё меньше, и ваня уже подумывает уволить непутёвого заместителя к чертям собачьим. — подумай хорошенько, парень учится только. он же не знает, как у нас здесь всё устроено. ты ещё ему на мозги капаешь постоянно, тут с испугу лажать пуще прежнего станешь, — говорит ему пешков в своей манере. и вовсе не потому, что поладил с парнем этим и в курилку повадился с ним на пару ходить. ваня, конечно, рад очень за них, вот только не от всего сердца — уволить засранца хочется сильнее только. особенно когда в очередной раз путает время и о переговорах с американскими партнёрами на три часа ночи договаривается, не учтя разные часовые пояса. ване хочется рвать и метать, пока серёжа рядом сидит в офисе опустевшем и по коленке гладит, но не успокаивая ни разу, а, кажется, только больше раздражая. — надо было этого еблана самого сидеть тут заставить, — недовольно бормочет, на что пешков ухмыляется только — знает ведь, что ваня, хоть и бывает агрессивным, всё равно не заставит работника своего ночью сидеть вот так, даже если это его вина. это ему в ване и нравится — наряду с кучей других факторов, конечно. когда в пять утра заканчивают наконец, и пешков ваню домой отвозит, тот засыпает, к окну лбом прислонившись, и будить его не хочется совсем. поэтому серёжа к себе везёт трудоголика этого, на руках вынося из машины, а тот не просыпается даже — только ладошкой за пиджак серёжин хватается машинально и дальше сопит. приятно осознавать, что пешков может себе позволить такое — теперь может. домой к себе отвезти может в любое время. на ночь у себя оставить может. целовать украдкой, когда из машины ещё выйти не успел, тоже может. пешков и не мечтал даже, что будет лежать вот так рядом с ваней, уснувшим прям в костюме своём, разве что, галстук надоевший ещё в офисе снял. пешков не то чтобы не мечтал, он даже и не задумывался о таком никогда. хотя всегда чувствовал что-то странное в груди, когда на ваню смотрел после полугода секса без обязательств регулярного. чувствовал нежность какую-то с трепетом вместе, когда ваня ластился к нему или сам обнимал после траха хорошего. когда позволял чулки с себя снимать осторожно, чтоб не порвать случайно, и в душ относить его разморённого такого и обласканного всего — от кончиков пальцев до макушки. когда позволял волосы свои намыливать, балдея под руками умелыми, которые кожу головы массировали легонько, но приятно до мурашек. утром пешкова не лучи солнечные будят, а ваня, ногу его зажавший бёдрами своими, потираясь ритмично и дыша тяжело в подушку. серёже выть хочется от того, как сильно он по ваниному телу изголодался — даже контакт минимальный, который позволяли ему, не сравнится с тем, что у них до этого было. выть хочется от того, как легко сейчас можно руки в брюки ванины запустить, стояк пальцами обхватывая, и подрочить хорошо так, чтоб во время оргазма куда-то в шею серёже стонал тихо, уже проснувшись. выть хочется от того, как сильно он уважает ваню и его состояние моральное — не может серёжа поступить так. потому что ваня неосознанно это всё делает и ворчать потом будет, если пешков лишнего себе позволит сейчас. остаётся только по волосам его потрепать тихонько, чтоб забурчал невнятное что-то, ещё сильнее в подушку лицом утыкаясь. — вань? — поспать дай, блять, — недовольное раздаётся, и серёжа чувствует, как ваня замирает вдруг, а потом подскакивает резко на кровати и глазами своими ошалелыми смотрит. серёжа смех невольный сдержать не может, а ваня щёки дует привычно. — смешно тебе, сука? — и из кровати вылетает, в душ спеша, по пути в косяк дверной плечом вписываясь неудачно и шипя — ну кошак самый настоящий. хотя нет, не кошак — киса. серёжина киса — своевольная такая, независимая, но стоит приручить, послушной станет. поэтому пешков готов побыть собачкой ручной для кисы этой, власть над собой отдавая временно. первым делом, как из душа вылезает, серёжу целует благодарно за то, что не полез он, хоть и мог — ваня бы даже сопротивляться не стал. но не может он пока, состояние ебаное никуда не делось, и апатия всё ещё следует за ним по пятам, в растерянности полной оставляя. даже выходные у пешкова под боком с включенным телеком и доставкой еды не спасают, только больше в лужу ваню превращая. совсем расслабляется, из кровати не вылезая часами, и чуть не просыпает работу в понедельник. понимает вдруг, что сделал ровно нихуя за выходные, и только больше злится на себя самого. а заодно и на серёжу, который под горячую руку попадается с этими своими блинчиками в форме сердец на завтрак. — ты что, совсем ёбнулся? — потому что не понимает, что за фигня вообще — он же не ребёнок и не девушка, зачем угодить ему пытаться вот так, романтику выжимать там, где ею и не пахнет. а серёжа щенком побитым смотрит, блины несчастные в мусорку выбрасывая и на лестничную клетку выходя покурить, хотя никогда пешков при ване не курит — знает, что он дым сигаретный не выносит. но тут, кажется, действительно задел. и ване совестно сразу становится, что из-за усталости своей как еблан себя ведёт. и впервые по серьёзке об отпуске задумывается, когда следом за серёжей выходит, со спины обнимая и носом в макушку кудрявую зарываясь, извиняясь шёпотом за то, что еблан такой. за то, что замотался с работой настолько, что романтику воспринимать не может адекватно. за то, что забыл, как серёжа заботу проявлять любит такими вот штуками. пешков вообще романтик тот ещё за пределами постели и работы — нравится ему за реакцией ваниной наблюдать. он ведь заботу не привык получать от кого-то, как и знаки внимания, поэтому реагирует всегда забавно так. пешков любит цветочки ване дарить, чтоб его потом попускали весь вечер, при этом моськой в букет очередной зарываясь, бурча недовольное что-то, но улыбаясь всё равно тепло так, аромат цветочный вдыхая. пешков любит ване домой, когда они выходные порознь проводят, заказывать его любимую пиццу с ананасами, которую сам серёжа терпеть не может, а ваня с удовольствием целую сметает и шлёт фотки серёже с моськой своей сытой. пешков любит ванины ладошки в свои брать, когда на кровати валяются под какой-нибудь фильм глупый, и целовать каждый пальчик нежно, ни костяшки не пропуская, пока ваня ушами краснеет, а брови хмурит всё равно недовольно. ах да, ещё кофе. ваня и не скажет точно, в какой момент его жизни на рабочем столе стали появляться стаканчики с ароматным латте. и никак это не связано с тем, что пешков то опаздывает, когда за ним заезжает, то пораньше куда-то отлучается, если вместе ночуют. но так или иначе появляться они стали. ещё и с подписями абсурдными — ну вот, например, «самой послушной кисе». — кто тут ещё послушный у нас? — говорит ваня, за галстук серёжу к себе притягивая, а тот глаза круглые делает, мол не понимает, к чему отсылки — актёрище. ваня головой только качает на то, какой же он у него придурочный. кофе жизнь лучше не делает от слова совсем, но настроение поднимает очень даже, и пешков искренне считает, что задачу свою выполняет на ура. потому что, когда ваня к нему в машину спускается, улыбку глупую спрятать не в состоянии, пока в щёку влажно целует. потому что приятно всё равно. потому что не любит он романтику, но когда она от пешкова исходит, он готов потерпеть. окончательное решение об отпуске как-то чисто случайно за ваню принимают после того, как он в обморок грохается прямо на рабочем месте. секретарша пугается очень, руками дрожащими скорую вызывая — хоть и не стоило. а пешков пугается ещё сильнее, когда видит машину с красным крестом, у офиса паркующуюся, и за медиками в здание заходит поспешно. ваня бледный весь, но живой. диагноз: переутомление — впрочем, неудивительно. и в тот же день серёжа его просит заместителю своему позвонить и сказать об отпуске, чтоб он теперь в полный рабочий день выходил всю ближайшую неделю. и ваня впервые почему-то слушается, ни словом не возразив, пока его домой везут. ваня вообще притихший какой-то, что не свойственно ему совсем — просто сам испугался не на шутку, если честно, потому что никогда до этого сознание вот так не терял. а беспокойство в серёжиных глазах и в изломе бровей красивых отражающееся только больше уверенность подстёгивает — отпуск ему и правда не помешает. ваня к себе серёжу зовёт робко — всё ещё не отошёл, да и усталость накатывает резко, стоит дом знакомый увидеть. — отдыхай иди, а я домой поеду. тебе одному побыть надо — от всего отдохнуть, понимаешь? — говорит пешков, хоть и не хочется отказывать, но ведь он прав, и ваня понимает это прекрасно. напоследок только губами щеки колючей касается мягко. — побрейся только потом, прежде чем со мной увидеться в следующий раз. ты колючий, как пиздец, понимаешь? — а серёжа вздыхает только, но кивает покорно, зная, как ваню щетина отталкивает — дискомфортно ему, видите ли. — иди уже отсюда, неженка, — и ваня смеётся в ответ, но выходит из машины, ладошкой своей машет на прощание и в подъезде скрывается, уже раздумывая, чем ему заняться стоит — поспать или поспать. впрочем, других вариантов у него и нет сейчас — заваливается под одеяло, стоит одежду с себя скинуть, даже в душ сходить поленившись — до завтра подождёт. а серёжа не думает, чем заняться ему, потому что единственное, чем он занимается, когда они с ваней порознь время проводят — скучает безмерно. пара дней отпуска ваниного пролетает мимо стремительно так, что он сам не сразу осознаёт — всё как в тумане. всё это время он спал только, в одеяло укутавшись с головой да поесть вставал иногда, когда домофон мелодией противной из дрёмы выдёргивал — доставка. на третий день уже желание жить просыпается, ведь и правда удаётся о работе не думать совсем, все дела на задний план отодвигая и отдых ставя в приоритеты. однако на четвёртый день ваня уже с мыслями о сделках незавершённых и бумагах неподписанных просыпается и даже прилив сил ощущает, когда заместителю своему звонит узнать, как дела вообще. оказывается, пешков помогает ему всё это время — на встречи возит, хоть и не обязан он, а заодно узнаёт, что там с американскими партнёрами, с которыми ваня весь последний месяц пытался сделку взаимовыгодную заключить. и так тепло на душе становится — аж глаза печёт, и ваня впервые ощущает что-то, чему не придумал ещё названия — хочется это пока безымянным оставить и оттого более трепетным и интимным даже. чувство это под рёбрами где-то теплится, кажется, новый росток пуская. бессмертных одну простую вещь осознаёт — соскучился до безумия. но рано ещё — не готов он, поэтому решается только сообщение черкануть вечером пешкову, в переписку многочасовую ввязывая его, а потом вспомнить пытается, когда они вообще так много разговаривали, сколько в переписке этой. росток в груди всё больше разрастается, кажется, лепестками покрываясь, но не душат они совсем — только трепет приятный вызывают. на пятый день ваня решает заказать себе роллы и рандомный сериал подрубает, на кровати разваливаясь, впервые за последнее время умиротворение такое в душе ощущая. потому что понимает, что даже если с серёжей рядом легче становилось всё это время, ситуацию это не исправит, и надо сначала в гармонию с собой прийти и с главным делом своей жизни — с работой. потом уже можно будет с серёжей встретиться наконец-то, не переживая о том, что сорвётся опять, а пока довольствуется сообщениями длинными и уже бесчисленными, кажется, в их диалоге. тем не менее, ваня азартом загорается, когда заходит на сайт своего магазина любимого и новые чулки себе выбирает — понимает вдруг, как давно не покупал ничего такого, да и не надевал вообще. и на шестой день чувствует, как кончики пальцев покалывает в предвкушении вечера, когда пакет у курьера забирает, содержимое тут же вытряхивая на кровать, стоит двери за доставщиком захлопнуться, и любуясь тканью эластичной — приятной такой на ощупь. узел возбуждения скручивается где-то в низу живота привычно так, и ваня смску пешкову строчит пальцами подрагивающими, договариваясь, что к нему приедет часам к семи, и в душ уходит. серёжа сообщение чужое с улыбкой читает — радуется, что ваня оклемался-таки и даже встретиться хочет. но он не ожидал, что ваня планирует что-то, и когда тот пальто с себя скидывает на входе вместе с брюками, чтоб в рубашке свободной остаться и чулках белоснежных — впервые на серёжиной памяти не сетчатых, а обычных самых, но почему-то в них ноги ванины длинные только горячее выглядят, пешков на месте застывает в удивлении. он вообще-то пирог вишнёвый испёк — думал, чай попьют. но тяжело теперь о пироге думать, когда перед тобой десерт самый настоящий стоит, который изведать хочется прямо здесь и сейчас — вон, обёртку уже снял практически, самое вкусное выставляя напоказ. ваня кожей чувствует взгляд серёжин завороженный и только от внимания чужого возбуждается, сам ближе шагает, видя по скованности чужой, как пешков с собой борется — не знает, можно ли уже. но ваня губы облизывает так призывно, зелёный свет давая, и пешков срывается, тело чужое руками обхватывая и в себя вжимая, а губами по шее скользит к ключице, следы оставляя дорожкой неровной под воротником — там, где не видно будет. задней мыслью проскальзывает, что тело ванино как-то тоньше обычного в руках ощущается — обязательно потом заставит его пирог умять. а у вани в голове все мысли рассеиваются, пустоту приятную оставляя. у вани рассудок, кажется, в желе превращается, когда руки чужие по бёдрам скользят, края чулков ощупывая, и он плавится под касаниями горячими. плавится и чувствует, что кончить уже готов, когда пешков рубашку с плеча одного приспускает и зубами кожу нежную прихватывает. ваня и представить не мог, что так скучать по ласкам чьим-то будет. но серёжины касания, которых не хватало ужасно, принимает трепетно так и ближе ластится, только сейчас замечая, что пешков в одежде домашней — уютный такой, словно медвежонок плюшевый, и у вани нежность наружу просится, сквозь дымку возбуждения прорываясь, когда крепче обнимает и носом о щёку чужую трётся — гладко выбритую теперь. — я скучал, — шепчет тихо-тихо, языком по раковине ушной скользя, слыша, как серёжа стонет, не сдержавшись, и чувствуя, как бёдрами притирается ближе. — пойдём в комнату? — потому что раз на столе классно, то и в прихожей не хуже было бы, конечно, но с кроватью всё-таки не сравнится, когда можно простыни в пальцах сжимать, не напрягать ноги лишний раз и просто позволять серёже вертеть собой, как тому угодно будет. потому что серёжа, конечно, романтик тот ещё, но в постели он может быть грубым, властным и сильным — таким, как ване больше всего нравится. ваня лавой растекается, когда на кровать его толкают, животом вниз укладывая и рубашку задирая, бёдра молочные оголяя — бельё ваня решил не надевать, зная, что оценит пешков, и тот вздоха судорожного сдержать не может, оглаживая кожу гладкую. у серёжи глаза разбегаются от того, как много всего сделать можно с телом таким любимым, по которому слюни уже текут, как у пса самого настоящего, но больше всего хочется начать с того, к чему так давно не подпускали. а ваня знает, чего именно серёже хочется, и нарочно зад выпячивает, приподнимаясь и в колено-локтевую вставая. оборачивается через плечо и смотрит томно так — выпрашивает, чтоб коснулись его уже. и серёжа, зная, что ваня готовился к приезду, наклоняется, руками ягодицы накрывая, и языком скользит по промежности, слушая, как ваня скулит в подушку от неожиданности. — поможешь мне, котёнок? — уточнять ване не надо — сразу ладони за спину заводит, серёжины накрывая своими, и когда тот отпускает, позволяя ване самому за ягодицы схватиться, в стороны раздвигает их, больше доступа серёже открывая. щекой в подушку упирается и смотрит омутами своими зелёными — пронзительно так смотрит, что у серёжи мурашки бегут по загривку. пешков ниже опускается, снова ртом дырки касаясь легонько сначала под дыхание ванино тяжёлое, а потом трахать начинает, языком внутрь проникая, под громкие ванины стоны уже, который глаза блаженно прикрывает — сейчас возмущаться даже не хочется, что не нравится ему римминг вообще-то, впрочем, серёжу ванино мнение в этом вопросе мало интересует. — блять, заканчивай уже с этим, — выдыхает ваня, не сдержавшись, когда чувствует оргазм подступающий — хорошо слишком. пешков отстраняется, ухмыляясь, что незамеченным для вани остаётся, чтобы следом пальцами двумя войти сразу в тело податливое, с лёгкостью простату находя, уже наизусть, кажется, каждую клеточку тела ваниного изучив. — сука! — успевает ваня выкрикнуть, прежде чем кончить со стоном хриплым, с губ сорвавшимся, пока серёжа спину поцелуями покрывает и пальцами двигает осторожно, стенки податливые растягивая бережно. — котёнок, — в спину куда-то шепчет пешков, а ваня, отвернувшись, игнорирует специально — делает вид, что обижается. и серёжа третий палец добавляет, входя резко, скулёж тонкий слыша в ответ на свои действия. — вань? — чего тебе? — выдыхает всё-таки, бёдрами назад подаваясь. пешков свободной рукой по ноге, тканью тонкой обтянутой, гладит нежно, не переставая пальцами двигать аккуратно, замечая, как ваня трогает себя резкими рывками, дыша рвано и снова возбуждение ловя. — блять, вань, — движение прекращается вдруг, а серёжа лбом мокрым в поясницу чужую упирается и затихает на одно долгое мгновение. — тебе правда лучше стало? — спрашивает вдруг, губами по коже шелестя. — нет, блять, кривда! ты реально сейчас решил об этом спросить? — и ладонью лупит по руке чужой — до плеча не дотягивается в таком положении. зыркает через плечо, но взгляд серёжин поймать не может — специально спрятался от глаз чужих пытливых. — это важно, — снова губами спину щекоча, потому что не хочет, чтобы ваня вынуждал себя — хоть и не было у них так никогда, но пешков хочет уверен быть, что всё в порядке. — ты думаешь, я тут притворяться буду? серёж, я тебе сейчас въебу, честно, — отзывается грубо, но пешков улыбается всё равно, целуя легонько вдоль позвоночника, потому что это очень в ванином стиле — другого он и не ожидал. если ваня огрызается и торопит, значит, в искренности его сомневаться точно не стоит. — я щас усну тут, держу в курсе, — произносит, прежде чем застонать громко, вперёд подаваясь по инерции, когда пешков снова пальцами тремя входит, пару движений делая и отстраняясь, чтоб презерватив из тумбочки достать — потом с нежностями разберутся. — перевернёшься, кис? хочу видеть, как ты глаза закатываешь, когда я вхожу в тебя. — чего ещё хочешь, а? — бурчит в ответ, но поворачивается всё равно, на спину падая и ноги тонкие раздвигая призывно, глаз с серёжи не спуская, пока резинку натягивает и ко входу пристраивается, под коленками ваню хватая для удобства. — хочу, чтоб ты попросил, — и потирается ощутимо, не входя — дразнит. — что началось-то? — а серёжа только бёдрами покачивать начинает, отстраняясь и снова входа касаясь, надавливая головкой чуть сильнее с каждым разом, а ване хорошо так становится в моменте, когда за ноги его держат крепко, коленями к бокам своим прижимая, что плавится совсем, произнося на выдохе: — трахни меня уже, — потому что можно одну поблажку себе позволить, когда дело серёжи касается. потому что пешков так хорошо собой заполняет одним движением слитным, стон болезненный вырывая из вани — и правда давно у них не было. а потом ноги отпускает, чтобы ваня за пояс его обхватил ими, и целует лицо ванино, кажется, каждой веснушки коснуться пытаясь, передышку небольшую давая, чтоб привык немного. двигаться начинает, только когда ваня ладонью в кудри тёмные зарывается, ближе к себе притягивая и снова ощущая, как грудь на части рвёт нежностью нахлынувшей, сердце наизнанку выворачивая, пока пешков толкается мягко, скользя губами по скуле чужой. ване кажется, что он либо на небеса вознесётся, либо умрёт в эту же чёртову секунду от нежности этой щемящей, с которой серёжа за бёдра его придерживает, двигаясь толчками плавными. и когда их губы встречаются, ваня стонет в поцелуй, руками серёжу обхватывая и к себе ближе притискивая — кожа к коже, чтоб ни миллиметра не осталось между телами. и кончают почти одновременно, поцелуй не разрывая, чувствуя, как сердца бьются оглушительно у обоих, пока дыхание сбившееся восстановить пытаются. серёжа к уху ваниному наклоняется, шепча что-то неразборчивое на грани слышимости, а ваня только по голове его гладит, не в силах переспросить даже, кудри спутавшиеся расправляя пальцами, позволяя на груди у себя лежать привычно так — тепло. седьмой и, собственно, последний день отпуска вместе проводят, не отлипая друг от друга — в кино идут на фильм какой-то нелепый, руки украдкой в замок сомкнув в темноте кинозала, а после целуются в туалете, чувствуя себя школьниками, по углам ныкающимися — что не так уж и далеко от правды. — ну ты-то точно, как влюблённая шестиклашка. одни щёки твои краснючие чего стоят, — говорит пешков, ухмыляясь и пальцем в одну из щёчек тыча, чтоб ваня надулся привычно и всю дорогу до дома игнорил его, пока серёжа не предложит еды заказать — знает, как сердце чужое растопить. ваня думает, что отпуск был не такой уж и плохой идеей, а пешков ему говорит, чтоб до выгорания не доводил больше и сразу отдыхал, если почувствует неладное. ваня кивает, конечно, мысленно отмахиваясь от нравоучений очередных — в конце концов, пешков ему на что? пускай он его и контролирует, а ваня дальше на износ пахать будет, пока не стопнут его вовремя — ведь в этом весь ваня. и серёжа знает, на что идёт, когда обнимает в машине, пока не видит никто, и шепчет на ушко то, что до этого уже сказать пытался, но ваня не расслышал: — я, кажется, влюблён в тебя, кис. — когда кажется, креститься надо, — отзывается лукаво, но, несмотря на слова свои, смотрит нежно так и целует в щёку на прощание. и на прозвища милые уже не возмущается даже — привык. только перед тем, как в здание войти, оборачивается и улыбается широко-широко, пешкову подмигивая. потому что ваня — вредная киса и напрямую ничего не скажет, но серёжа и так понимает прекрасно, что ваня тоже — тоже влюблён в него.