О различного рода привязанностях

Стул, галстук, неумелые узлы. Ноют не размятые прежде плечи, сводятся сзади крылья лопаток, побаливают от силы затяга запястья. Частично обездвижен, не может говорить — рот заклеен чёрной изолентой, но благо имеет возможность видеть, иначе бы совсем свихнулся — чернота, в отличие от зелёных Антоновых глаз, нисколько не успокаивает. Ещё только начало, но Арсений уже на взводе — ёрзает, ощущает, как от предвкушающих мурашек встают на руках короткие волоски, взбудоражен, эмоционально возбуждён, на глазах — слёзная плёночка, она блестит и влагой скапливается в уголках, и в комнате с каждым Антоновым движением будто бы становится на пару градусов жарче — по голой спине катится капля пота, сталкивается с резинкой не снятых ещё боксёров и впитывается в чёрную ткань, и пусть не видно, но Арс горячей кожей чувствует — и снова ёрзает, не представляя, как можно просто спокойно сидеть. Антон красивый. Расслабленный, уверенный, ленивый. Поддатый, но не критично — он в себе, полностью себя контролирует и отдаёт отчёт в каждом своём действии, направленном в сторону Арсения, — просто чуть разморен. Плавный. Чувствующий. От себя и от ситуации кайфующий. Властвующий, но без фанатизма — в рамках разумного, не считая Арсения своим подданным, не принижая его до роли раба, беспрекословно выполняющего каждую его прихоть. У Антона власть — в глазах, в руках, в голосе, он даже не старается — оно само у него возникает, и настолько он в своей власти органичен, настолько ему идёт быть таким, что Арсений, кажется, и не против. Ему скажи — он по-собачьи воображаемым хвостом вильнёт и высунет язык, на всё готовый. Арсений морщится, когда ножки второго стула корябают пол — Антон резким движением ставит его аккурат напротив, садится, по собственному удобству разваливается, щёлкает пряжкой ремня, ловко расстёгивает брюки и достаёт из трусов вялый ещё член. Проводит сухой ладонью, густо сплёвывает, проводит снова — и плавно себе надрачивает, пока в свободной руке тлеет полувыкуренная сигарета. Арсений смотрит. Шумно сглатывает скопившуюся за пару секунд слюну, ощущает, как покалывает и подрагивает тело, как оно напрягается, как повышается чувствительность, как горит, как учащается сердцебиение и сбивается дыхание, как ни старайся дышать ровно и спокойно. С Антоном, когда он такой — полностью принимающий не только свою привлекательность, но и сексуальность, уверенный в ней и знающий, насколько он в своём поведении пиздат — «спокойно» невозможно. В голове сплошняком — «Трахни меня», и Арсению даже не стыдно. Ни перед собой, ни перед Антоном, ни перед кем-то сейчас совершенно неважным. Резкий запах табачного дыма врезается в нос, как лезвие ножа, и механические слёзы возникают на глазах и мешаются со слезами возбуждёнными — Арс часто моргает, но даже не того ради, чтобы признаки своей слабости убрать — ему на это похуй, а чтобы картинка стала чётче. Он не хочет упускать ни один плавный взмах ладони по члену, ни одну затяжку, ни одну эмоцию, так или иначе на чужом лице рисующуюся, хоть Шастун и расслаблен настолько, что даже эмоции показывать ему, кажется, лень. Антон знает и то, что смотреть на него, рассматривать, изучать, искать новое в давно уже, казалось бы, выученном наизусть, записывать на подкорку каждую деталь — Арсению нравится. Антон это ему даёт. Позволяет. Не прячется, как сильно раньше, смущённо отворачиваясь и отмахиваясь, прикрываясь и укутываясь в одеяло по самый нос, будучи убеждённым, что ничего привлекательного в нём нет, а если в него всмотреться — и вовсе кучу недостатков можно найти. Антон принял не только себя, но и Арсову к нему любовь. И это — красиво тоже. Когда Арс несдержанно закашливается и всё ж таки жмурится, морщится и хмурит брови, явно показывая свой дискомфорт, Антон сначала просто отводит голову в сторону, выдыхает куда-то вверх, чтобы до Арсения дым если и долетел, то не в таких количествах, как минутой ранее, а затем — тушит сигарету о подошву ботинок и, придерживая расстёгнутые брюки, доходит до окна, чтобы его открыть и комнату проветрить. — Как замёрзнешь — скажи, — поворачивается к Арсению обратно, исправляется: — Ну, или промычи. Арсений, весь потный, с красным от кашля и жары лицом и налипшими на лоб волосами, сучится и закатывает глаза, снова ёрзая. У Антона стоит, у Арсения — тоже. Тот возвращается на стул, мнёт собственные яички, на Арсения смотрит в упор, прямо, откровенно, дышит через рот и голову чуть откидывает, веки прикрывая, и глазами бегает от лица до голого торса, до скрытого боксерами паха, до ног… Поглощает, впитывает, смакует. Арсения такое внимание к себе наполняет, заряжает — и он, не зная, что ещё в его положении можно предпринять, вытягивает одну ногу и пальцами голой стопы касается чужой коленки, а как только Антон хватает его за лодыжку, проделывает ту же махинацию и со второй ногой. Соображает туго, поплывше, будто пьяно, хотя выпил он куда меньше Антона — всего полкружки пива, но то, что грубым движением его дёргают на себя и придвигают вместе со стулом ближе, понимает только тогда, когда глаза Антона простреливают своей дурманящей зеленью, в непозволительно-опасной близости находясь. Удивлённо ахает — запоздало, но настолько сладко и покорно, что загоревшийся в чужих глазах огонёк не заметит только слепой. — Ты брал смазку? Спрашивая, Антон сжимает через трусы Арсов член, мнёт, поглаживает, просто щупает в своё удовольствие. Арс свистяще выдыхает через нос, вдыхает снова — и выдыхает, хочет ответить что-то, что будет больше, чем два мычащих слова, сказать, как он Антона ненавидит и вообще — «хорош трепаться, просто выеби меня», но хватает его только на жалкое «угу» и слабый кивок. С него спускают трусы. Ноги — полусогнутые, раздвинутые, лежат на чужих ляжках и свисают, до пола не доставая, и Арсений нелепо пытается сползти по стулу чуть ниже, чтобы попробовать докоснуться до чужого члена, привлекательно стоящего, своим, но Антон с силой сжимает его бёдра, останавливая, и встаёт, чтобы за вышеупомянутой смазкой сходить. По пути снимает с себя пиджак и кидает на диван, там же находит Арсову куртку, во внутреннем кармане которой помимо общего нужного мусора обнаруживается небольшой тюбик, и этой предусмотрительности усмехается. — Что? — мычаще, сквозь заглушающую его изоленту, но разборчиво. — Постоянно забываю, что мучу с Трах-трахычем. Арсений снова закатывает глаза. — Даже ключи, бывает, забываешь, но смазку — ни разу вообще. Никогда. Хочется обиженно сказать, что не в нём, вообще-то, дело, никакой он не Трах-трахыч, вечно жаждущий ебаться, и вообще — либидо его совершенно обычное, среднестатистическое, как у всех нормальных людей, просто невозможно устоять, когда рядом — ходячий секс, своей энергией сносящий, и Арсения никак нельзя осуждать и над ним насмехаться. Мычит что-то среднее между «Иди нахуй» и «Иди ко мне». Шастун возвращается, снимает с Арса трусы окончательно и садится, его ноги на свои колени снова закидывая, неприкрыто смотрит в область паха всё то время, пока откупоривает крышку тюбика и выдавливает гель себе на пальцы, пока разогревает, растирая второй ладонью, и Арсения сильнее раззадоривает. Одной рукой обхватывает твёрдый член, вторую — заводит за спину, прохладной ещё смазкой холодя кожу, и, плавно надрачивая, подаётся вперёд, плечо с нажимом кусая. И снова — удивлённый «ах». Антон кусает сгиб между шеей и плечом, потом — саму шею, челюсть и подбородок, а завершает — мягким чмоком в нос. У него движения если резкими и бывают, то только в самом конце, чтобы больше не мучить и дать кончить. В основном — он дрочит размеренно, неторопливо, медлительно, иногда так замедляясь, что только и делай, что хныкай и проси ускориться. Оглаживает пальцами и ладонью каждую выступающую венку, морщинку и складочку, с особым удовольствием всегда наблюдает за тем, как из щёлки уретры выступает капля естественной смазки, размазывает её по головке, иногда — слизывает, то пальцем её собирая, то прямо кончиком языка. Ему это нравится, и пусть Арсению иногда хочется чего-то порывистого и эмоционального, но — ленивая дрочка, когда никто никуда не торопится, постепенно наступающий оргазм и скапливающиеся эмоции, потом так по-нужному выплёскивающиеся все разом и Арсения оставляя приятно-опустошённым… — бесценно и до дрожи в коленях нужно. Он смотрит на Антона — и думает, как хочет его губы, лизнуть дёргающийся при сглатывании кадык, запустить сухую ладонь под рубашку, на которой расстёгнуты первые три пуговицы, огладить тёплую грудь, опуститься перед ним на колени и приспустить брюки пониже, ощутить во рту приятную наполненность, тяжесть члена на языке и солоноватый привкус. Он смотрит и неосознанно отрывается от спинки стула, наверняка на его коже оставившей полосатые следы, тормозит на полпути, потому что связанные сзади руки дают о себе знать — и разочарованно выдыхает, но на Антона с мольбой и просьбой смотреть не перестаёт. Он знает, что его поймут. И не откажут. — Убрать изоленту? Часто кивает, брови непроизвольно складывает домиком, свистяще выдыхает. — Ты хочешь что-то сказать? Не понимает? Или делает вид? По лукавому взгляду и улыбке — второе, но возмущается Арсений так, словно первое. Отрицательно качает головой и хмурится. — Ты целоваться хочешь, что ли, мой хороший? Неожиданно даже для себя — в смущении опускает голову, ощущая, как розовеют щёки. Ласковые обращения, появившиеся в их речи как-то совершенно случайно, не дома даже, а на сцене, и по обоюдному желанию перешедшие в закадровую жизнь, по-прежнему в Арсении вызывают эмоциональную бурю — крутит живот и бегут мурашки, краснеет лицо и теряется мысль, в голове оставляя странную пустоту, а из ответных реакций — поцелуи или что-то нечленораздельное, с чего Антон постоянно хихикает и ближе к себе притягивает, чтобы чмокнуть куда-то в макушку и сказать, мол — «Обожаю тебя смущать». Сейчас ему первое недоступно, из второго он взял всё, что мог, поэтому — держит опущенной голову до тех пор, пока Антон её сам за подбородок не поднимет, заставляя на себя посмотреть и позволить снять таки изоленту. Даже это делает аккуратно и неторопливо, чтобы ненароком не сделать больно. Арсений не успевает даже разлепить слипшиеся из-за клея губы — Антон притягивает его за шею и тянется сам, целуя сразу глубоко и слюняво, и всё, что ему остаётся — облегчённо выдохнуть и раскрыть пошире рот. Так рвался сказать, как сильно он хочет, чтобы его трахнули, чтобы теперь, когда возможность говорить ему вернули — дрожаще выдыхать, постанывая, в чужой рот и от обволакивающих всё его существо поцелуев плавиться. Вываливает язык — Антон его своим гладит, засасывает нижнюю, мимолётно прикусывает, облизывает кожу под губой, слюнявя щетинистый подбородок, то же проделывает с верхней, замедляется, чтобы кончиком огладить ощутимые чёрточки и складочки, носом стукается о нос, меняя положение головы, и толкается в Арсов рот языком — тот его принимает, навстречу пускает свой, нисколько не брезгуя от обилия слюны и горьковатого привкуса не так давно выкуренной сигареты и выпитого пива. Охуительно. Антон отрывается, чтобы оценить припухлость Арсовых губ, мягко ощупывает их пальцами, стирает с подбородка слюну, больше её размазывая, будто бы любуется, через открытый рот дыша… У Арсения приятно тянет и крутит живот. — Поможешь мне? Вопрос — без всякой сути, без конкретики, но плевать уже — Антон вопросительно на Арсения смотрит и ожидаемо спрашивает: — Что? И чем? — Спуститься на пол. И передёргивает затёкшими плечами, напоминая, почему не может спуститься сам. — А. Шастова лаконичность как всегда кстати. Больше ничего не говоря, он привстает и вынуждает то же по возможности сделать и Арсения — и аккуратно вытаскивает из-под него стул, сдвигая в сторону, потому что из-за высокой спинки поднять сзади руки без травм невозможно. Арсений действительно садится на пол, на свои пятки, руки оставляет сзади связанными, выпрямляется и облизывается, уже нагибаясь к члену, чтобы в рот его взять, но — Антон останаливает его грубоватым сжатием волос. Оттягивает, требовательно запрокидывает голову, нагибается к лицу и — на контрасте мягко целует губы, прежде чем отстраниться оставляя влажный поцелуй и на щеке тоже. — Ты меня доведёшь, — себе под нос, не надеясь — надеясь не — быть услышанным, но Шастун его понимает. — Будь умницей, Арс, возьми в рот. Ввиду своей упрямости Арсений отрицает, но внутренне — ликует и довольно урчит, как кот, которого покормили и пузико вдобавок почесали. И он решает больше не пиздеть (хоть он и не начинал) — нагибается и носом сдвигает Антонов член на живот, его выпрямляя, чтобы удобнее было лизать, пока Антон, поняв, жопой сползает ниже, принимая положение полулёжа и расслабляясь. Копит слюну, пока просто продолжая водить носом по длине и сворачивать к покрытому тёмными волосками лобку — вдыхает, дышит, аромат в себя вбирает и едва не стонет, когда обостряется обоняние и знакомо вкусный запах будто бы оседает на стенках носа, в них впитываясь и там и оставаясь. Вибрирующе стонет, запах пробуя ещё и на вкус. Накопленные слюни Арсений выпускает аккурат на головку — те стекают частично на живот, но нестрашно — умелыми движениями языка он размазывает слюну по всей длине и чуть — по яичкам, поднимается снова к головке и ласкает уздечку, потом — ввинчивается в щёлку, очерчивает вкруговую и снова лижет всю длину, пока Антон колдует с его волосами, то сгребая пальцами в кучку, то несдержанно оттягивая, то просто самозабвенно перебирая, то вовсе массируя кожу головы. Это приятно. Арсению нравится такая участливость — он не мешает, но и не сидит бревном. Позволяет вдоволь насосаться, зная, как иногда тот в этом нуждается, не отвлекает и не перенимает инициативу — просто гладит, ненавязчиво направляет, безмолвно хвалит. В какой-то момент предательски затекает челюсть и шея, и Арсений щекой ложится Антону на бедро — тот без слов всё понимает. — Хочешь, развяжем тебе руки? Антон мягко гладит его волосы. Чешет за ушком, убирает с виска налипшие волосы, добирается до щеки. Арсений вздыхает — то ли устало, то ли задумчиво, то ли как-то ещё — он сам не понимает, и Шаст, не вставая, нагибается и развязывает галстук, за запястья осторожно берёт и медленно сводит их теперь спереди, осматривая красные следы от натёршей кожу ткани и одними подушечками запястья поглаживая. — Я же хороший? Антон резко переводит на него взгляд, глазами смотря прямо в глаза, видимо, не совсем понимает, что именно за этим вопросом стоит, но — быстро расслабляется, становится мягче, улыбается, отвечает: — Да. Ты самый лучший. Выдыхает и успокаивается, даже дышать начинает ровнее, но когда Антон подносит его запястья к лицу и осторожно их целует — перестаёт дышать в принципе. Только порывисто привстает на колени и обвивает руками чужую шею, чтобы не упасть и просто стать ещё ближе, вжимается, слегка повисает, губами тычется в губы и млеет, когда чувствует, как тёплые руки касаются спины. И, как и хотел, одну руку запускает под расстёгнутую сверху рубашку — ведёт до плеча, спускается к груди, гладит и корябает короткими ногтями, пока Антон продолжает держать его спину и периодически сминать в массирующе-разминающих движениях затёкшие плечи. И целовать. Вожделенно гореть и невинно укутывать своим теплом одновременно. Совмещать в себе того, от чьего взгляда можно кончить, и того, в чьих объятиях так удобно засыпать. И цепь, наполовину разбавленная изящным жемчугом, его шею сегодня украшающая, его, Шастуна, суть идеально передает: пацанячий, дерзкий, сжигающий — трепетный, нежный, внимательный. Арсений с пола перебирается к Антону на колени, и это неудобно и опасно — не настолько стулья крепкие, чтобы двух мужиков на себе удерживать, но Арс обхватывает Антонов член в кольцо пальцев, а Антон — Арсов, дрочат по-разному, но одинаково ускоренно, перестают даже целоваться — просто дышат и постанывают в открытые рты друг друга, пока оба, с разницей разве что в полминуты, не кончают. Рубашку придётся бросить в стирку, им обоим не помешал бы душ — оба вспотели и перепачкались в сперме и слюнях, но Арсений привычно к Антону жмётся и молчит, только тихо дышит и трижды коротко вздыхает, как после плача, а Антон — повторно проверяет одно из запястий, рассматривает, снова прижимается к красной полоске губами, словно пытаясь её стереть. — Назови меня так ещё раз. — Как? — Ну… как в начале… — «Мой хороший»? — Угу. — Ты молодец, что говоришь об этом прямо, а не партизанишь до последнего, как раньше, — Антон гладит Арсения по спутанным волосам. — Я буду чаще называть тебя так, мой хороший. — И даже когда мои руки не будут связаны? Антон неожиданно громко смеётся — Арсений морщится, поднимает с чужого плеча голову и внимательно в улыбающееся лицо вглядывается. — Да, Арс, даже тогда, — смотрит Антон с нежностью и умилением. — Это вообще не обязательно. Ты хороший всегда, вне зависимости от настроения и позы в сексе. Арсений смотрит, смотрит — и благодарно клюёт Антона в уголок губ. Он хороший. Значит, всё не так уж и плохо.