Эфир

Неожиданное в пасмурном зимнем Лондоне солнце скачет по подушке игривым лучиком, танцуя перед закрытыми глазами; я зарываюсь лицом в плед, и мне так потрясающе легко и хорошо, настолько же, насколько и плохо от давящего на организм похмелья. И от этой непонятной смеси эмоций и ощущений в собственном теле мне еще лучше и хуже одновременно. Спасите, кто-нибудь, умоляю. Теплая рука осторожно сжимает плечо, я вздрагиваю, в первую секунду не понимаю, кто меня будит, а потом еще раз, когда открываю глаза и не могу сообразить, где я нахожусь. — Эй, — тихий шепот над ухом приводит воспоминания в норму, заставляя мозг наконец сложить два и два, — ты как? — М-м-м, привет, — переворачиваюсь на спину, еще больше путаясь в пледе. У Гилберта отчего-то безумно напряженный вид, но больше, чем это, меня поражает полное отсутствие отпечатка ночной попойки на его лице. — Все хорошо, но если у тебя есть антипохмельное, то будет еще лучше. Я сажусь, пытаясь выпутаться из шерстяной ткани, коконом обвивающей меня, Гилберт помогает мне подняться и, кивнув в сторону ванной, сбегает на кухню. Что, все по второму кругу? Ему опять неловко, ну а мне пока не очень хочется разбираться с воспроизводимым в его уме бредом. Холодный душ частично возвращает способность здраво мыслить и оценивать происходящее, ослабляя сжимающие виски тиски. — Ты голый, — изумление в его голосе совершенно неподражаемо, а то, как он отводит взгляд, заливаясь румянцем, невероятно очаровательно. — Я не голый, на мне полотенце, — я забираю из его рук стакан с шипучей таблеткой. Возможно, мне стоило бы спуститься к себе и выпить чудотворное зелье, но я не состоянии для такого марш-броска. — Но если ты одолжишь мне что-нибудь из одежды, то я даже не откажусь, моя насквозь пропиталась алкогольными парами. Гил яростно кивает, сильнее заливаясь румянцем, и сбегает в комнату, мне с трудом удается сдержать смех. О Мерлин, насколько же невинен этот большой ребенок? Он впихивает мне в руки широкие спортивные штаны, футболку и, к моему глубочайшему удивлению, упаковку с новыми трусами. Я замираю на несколько мгновений, а Гилберт уже варит кофе и что-то жарит на сковороде и совсем не смотрит в мою сторону. Это ведь ненормально, так просто нельзя. Нельзя же так глупо оказаться на полпути к возможности влюбиться в первого встречного после совершенно отвратительного разрыва с бывшим, ведь так? Потому что я не знаю, как так получилось, что я стою посреди кухни у человека, которого знаю неполные сутки, и таю от той заботы, которую он так бесхитростно дарит мне. Как полный дурак, растекаюсь ванильным мороженым, зная, что где-то там его бывшая девушка, которой достаточно пары слов, чтобы он вернулся к ней, и да, он совсем-совсем не гей. Я одеваюсь в зале, чтобы не смущать его еще больше, и к моменту моего возвращения на столе уже стоит завтрак, а Гил задумчиво тыкает вилкой в желток яичницы. У него между бровей залегает морщина, а поджатые губы белеют от напряжения. Надо срочно что-то решать, я не знаю, что творится в его голове, но там явно нет ничего хорошего. — Та-ак, Гилберт, что случилось? — я осторожно отодвигаю от себя тарелку с яйцами и берусь за тост. — Я… Я переживаю, что споил тебя, — он резко дергается, возвращаясь в реальность. — И ты не ешь, — тарелка шумно пододвигается обратно ко мне. А я действительно не ем, потому что вчера не рассказал, а с утра не посмотрел, что именно он готовит. — Спасибо, но совсем забыл предупредить — я вегетарианец, — мне неловко, он старался, а я не могу оценить этот жест внимания. Еще один совершенно очаровательный жест внимания. Мне срочно нужно бежать от него. — Что, совсем? — эта неподражаемая интонация полностью сбивает меня с толка, он как будто одновременно спрашивает: «Ты совсем вегетарианец?» и в то же время: «Ты совсем дурак?» Я не могу выбрать, стоит ли мне ответить на вопрос или уже можно обижаться. — Прям вот совсем вегетарианец, — смеюсь, выбирая стратегию поведения. — О, окей… Буду знать, — Гил перекладывает содержимое моей тарелки к себе. — Ну а почему? Я имею в виду, зачем?.. Как бы это, ну такое… — он взмахивает руками, обводя кухню, я улыбаюсь его блестящим рассуждениям. — Да и черт с ним, — заключает он. — Ты точно в порядке? Мне-то ничего не будет, а ты? — Все хорошо. Видишь? Я на удивление хорошо себя чувствую, давно такого не было… — в ответном взгляде удивление и недоверие, он ничего не говорит, смотрит с подозрением и скепсисом. Я потягиваю обжигающе горячий кофе, оглядывая кухню. Его квартира кажется совсем пустой и необжитой, здесь пока нет даже полотенца на крючке около раковины. Он действительно переехал совсем недавно, ни штор, ни безделушек на полках, только пара вещей, кинутых в спальне, зубная щетка в ванной и несколько неразобранных коробок в коридоре. Мы спускаемся ко мне, я — чтобы одеться и взять ключи от машины, а Гил просто за компанию. Идея поехать в торговый центр возникла неожиданно, мне нужно заменить некоторые вещи, которыми после вчерашнего я пользоваться больше точно не захочу, ну а Гилу просто нужно все за неимением и половины необходимых в обиходе вещей. Лифт мелодично объявляет мой этаж, Гил в который раз повторяет, что лестницей было бы быстрее. Я с ним согласен, но не могу отказать себе в удовольствии покататься в магловской чудо-коробке. Даже спустя год жизни вне магической части Лондона я все еще в полном восторге от некоторых изобретений этого мира, так похожего на мой, но в то же время колоссально другого. — О, Драко, у тебя гости, — Гил замирает, заслоняя своей спиной мне весь обзор. — Да? Я никого не жду… В лестничной клетке стоят несколько человек в форме, дверь в квартиру распахнута, и я слышу голоса, доносящиеся из помещения. Прекрасное в своем добром очаровании утро мгновенно портится, настроение падает до отметки в минус сто по шкале от плюс десять до нуля. — Пиздец, — тихо сообщаю я, прикидывая, каким бы образом отправить обратно нового знакомого. Гилберт хмыкает и направляется к полицейским, я ловлю его за локоть. — Пожалуйста, иди к себе. — И оставить тебя здесь одного? Нет, друг, не на того напал, — качает головой он, не обращая внимания на мои попытки его остановить. Полицейские замолкают, поворачиваясь в нашу сторону. Поздно, теперь выпроводить Гилберта и не дать ему впутаться во что-то еще непонятное, но явно неприятное, у меня уже не выйдет. Мне хочется курить, и желание нарастает в геометрической прогрессии с каждым шагом в сторону двери. Я заглядываю в квартиру, оценивая обстановку, считаю людей. Один, два… Человек семь точно, они бегают по моему ламинату, по хрустящим под тяжелыми сапогами осколкам зеркал, фотографируют, записывают, ругаются, обсуждают. — Простите, сэр, это место преступления, туда нельзя, — говорит один из стоящих в тамбуре. — Это моя квартира, — я стараюсь улыбаться вежливо и приветливо, судя по лицам полицейских, выходит у меня плохо. — Драко Люциус Малфой. Мужчина поправляет форменный китель и лезет в свои бумаги, шуршит страницами, тихо бубня себе под нос, второй проходит в квартиру. Гил за моей спиной громко вздыхает, переминаясь с ноги на ногу, правоохранитель окидывает его пристальным взглядом. — Гилберт Эдвард Найтрей, — представляется он. — Сосед Драко, мы были у меня, — вот теперь он точно не отвертится от допроса. — Мистер Малфой? — высокий, худой, как жердь, мужчина с усталыми глазами выходит к нам. Я киваю, протягивая ему руку. — Джордж Эморт, офицер департамента уголовных расследований, — представляется он, игнорируя жест приветствия. — Пройдемте. Эморт позволяет мне обойти комнаты, я выдыхаю с облегчением, находя не тронутые вандалом документы личности. Бумаги проверяют, а я иду на кухню в поисках оставленных вчера на барной стойке сигарет. Меня усаживают за мой же стол, не давай закончить поиски, требуют уточнений о том, что вчера случилось, я отвечаю, не скрывая ни одного факта. У меня нет никаких сомнений в том, кого стоит винить, мне непонятно только одно: зачем Маркус все это сделал? — Кто вас вызвал? — мне это не очень интересно, но спросить считаю необходимым. — Ваша соседка. Женщина услышала шум, но когда приехал наряд, в квартире уже никого не было. Вы кого-нибудь подозреваете? — Да, — головная боль накатывает с новой силой; понимание того, что скоро сюда прибудет еще и Аврорат, в послевоенные годы наладивший взаимодействие с магловской системой правоохранения, радости не добавляет. Мужчина задает мне десятки совершенно не нужных вопросов. Что из вещей испорчено? Как будто это неочевидно. Я с усмешкой оглядываюсь, из уцелевшего выделяя лишь пару табуретов, стол и мраморную барную стойку, расколоть которую, наверное, просто не получилось. Что пропало? Если бы я мог понять, чего не хватает в этом хаосе, это было бы даже странно. С кем еще вы общались в последнее время?.. Он отпускает меня только спустя добрую половину часа, заставляя еще раз обойти квартиру; на втором круге в голове оседает навязчивая мысль, зацепиться за которую у меня получается не сразу. Когда я понимаю, что именно мне не нравится, ситуация приобретает еще более скверный оборот, потому что у моего компьютера не хватает жесткого диска и пропали все мои бумаги с данными клиентов и моими наработками. Все, чем я занимаюсь, утеряно. Мистер Эморт недовольно морщится. Когда полиция наконец уходит и мы с Гилом остаемся одни, становится действительно страшно, я пишу всем своим клиентам, радуясь привычке везде таскать с собой телефон, и иду искать сигареты. Мятая пачка, забитая под кухонный шкаф, кажется флягой воды в пустыне. — Ну что ж, я хотел сделать ремонт после вчерашнего, теперь у меня еще более веская причина его начать, — я приседаю рядом с осколками вчерашней вазы, осторожно складывая в самый большой те, что поменьше, Гил наклоняется, заглядывая мне через плечо. — Отойди. Не дыши дымом, — отталкиваю его подальше. — Подожди, я сейчас, — он выходит из квартиры, вскоре возвращаясь с щеткой, совком и рулоном мусорных пакетов. — Вот. То, как он выглядит, протягивая мне добычу, до невозможности мило, такой гордый продуманностью своих действий. Он вроде ничего особенного и не делает, но я признателен ему уже за эту его непосредственность, желание поддержать, помочь. — Оставайся у меня, — Гилберт заправляет за ухо выбившуюся из пучка прядь, устало разгибаясь. — Здесь работы на пару дней точно. В помещении стало уже значительно чище, во всяком случае раскиданные по полу обрывки неизвестного происхождения, осколки посуды и остальной мелкий мусор рассортированы по пакетам. Осколки вазы покоятся в коробке на тумбочке. — Я думал к родителям… — Ты как-то не в восторге от этой идеи, — смешинки в глубине карих глаз магнетизируют. — Да, немножко, — на его лице мелькает сочувствие, жестами он изображает, как мне откручивают голову, у меня не получается сдержать смех. — Нет, залюбят до смерти. Они иногда слишком сильно за меня переживают. Мы не успеваем договориться: за дверью слышатся громкие шаги, мужчина в форме входит без спроса, за его спиной маячат еще двое. Он скалится, направляясь ко мне, застежки на мундире сверкают на солнце. — Малфой, — он оттесняет Гила, глядящего на него с подозрением, и возвышается надо мной, поправляя дурацкие очки. — Поттер.